Кофейная Вдова. Сердце воеводы

Глава 10.1 Чужая молитва

Утро воскресенья встретило Марину не запахом кофе, а медным гулом.

Колокол ударил над самым ухом, тяжелый, вибрирующий звук поплыл над заснеженными крышами, стряхивая иней с деревьев.

Марина стояла посреди избы, глядя в мутное отражение начищенного медного таза (зеркала у неё не было, только маленькое в пудренице, но там не разглядишь всей катастрофы).

На ней был чужой наряд.

Темно-вишневый летник с длинными, до пола, разрезными рукавами — «накавами», которые нужно было носить аккуратно, чтобы не подмести пол. Поверх — крытая алым сукном душегрея, отороченная куницей.

Одежда Евдокии. Одежда боярыни.

Но главным мучением был платок.

Евдокия прислала белый убрус — длинное полотенце с вышитыми золотом краями. Марина билась с ним уже полчаса. Волосы нужно было спрятать полностью — ни один локон, ни один волосок не должен дразнить прихожан.

— Дуня! — позвала она в отчаянии. — Помоги. Я сейчас удавлюсь этим… шарфом.

Дуняша, торжественная и умытая до скрипа (воскресенье!), подошла и ловкими движениями скрутила сложную конструкцию, закрепив её булавкой под подбородком.

— Во, — сказала она, отступая на шаг. — Чистая боярыня. Не отличишь. Только глаза…

— Что глаза?

— Глаза у тебя, матушка… бедовые. Не смиренные. Ты в пол смотри, не зыркай по сторонам. В церкви зыркать грех.

Возок Евдокии пах ладаном и старым мехом.

Жена Воеводы, увидев Марину, довольно кивнула.

— Хороша. Смиренна. Вот теперь никто не скажет, что ты «нехристь пришлая». Теперь ты наша, слободская.

Марина промолчала, теребя край рукава. Она чувствовала себя актрисой, которую вытолкнули на сцену без репетиции, в костюме из другой пьесы, где она не знает слов роли.

В храме было темно, тесно и жарко.

Сотни свечей создавали дрожащее, живое золотое марево. Лики икон смотрели строго из темноты, поблескивая окладами. Пахло расплавленным воском, сладким, душным ладаном и тяжелым запахом множества тел, укутанных в овчины.

Народ стоял плотно, плечом к плечу.

Но перед Евдокией толпа расступалась, как море перед Моисеем.

— Дорогу! Дорогу матушке воеводихе! — шелестело в толпе. — Потеснитесь, православные!

Они прошли вперед, к самому амвону, на левую, «женскую» сторону. Здесь стояли жены «лучших людей» города — купчих, сотников, старост. Они кланялись Евдокии чинно, с достоинством, шелестя дорогими шубами.

На Марину косились.

Шептались за спиной:

— Кто такова?

— Лекарица та, новая… что с кофейней…

— Ишь, вырядилась… В шелках стоит, как пава…

Но присутствие Евдокии служило броней. Марина встала рядом с ней, опустив голову так низко, что подбородок уперся в грудь, как учила Дуняша.

Служба началась.

Это был не просто ритуал. Это была медитация целого города.

Голоса певчих взлетали под купол, переплетаясь в сложную, древнюю, византийскую вязь. Дьякон басил, сотрясая спертый воздух: «Господи, поми-и-и-луй…».

Марина ничего не понимала в словах. Старославянский язык был для неё красивой музыкой, лишенной конкретного смысла.

Она включила режим «зеркало».

Евдокия поднимает руку — Марина поднимает.

Евдокия крестится (широко, истово, тремя перстами) — Марина повторяет, стараясь попасть в такт.

Евдокия кланяется в пояс — Марина сгибается.

Главное — не опоздать. Не стать белой вороной.

«Господи, — думала Марина, глядя на пляшущий огонек свечи в своей руке. — Я здесь чужая. Я лгунья. Я продаю желуди, выдавая их за чудо. Я хочу мужа этой женщины, которая стоит рядом и делится со мной теплом. Я стою в её платье. Если Ты есть… не карай меня сейчас. Дай мне выжить. Дай мне время».

— …О плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих, плененных… — голос дьякона набрал силу, перекрывая хор, — …и о спасении, помощи и заступлении раба Божия, боярина и воина ГЛЕБА со дружиною…

Толпа выдохнула единым вздохом. Глеб был их защитником. Его судьба была судьбой города. Если он падет — придут татары или литва, и город сгорит.

Евдокия рядом тихо всхлипнула.

Она опустилась на колени прямо на холодный каменный пол. Сложила руки перед грудью. Плечи её под темной шубой вздрагивали.

Марина заколебалась.

Упасть рядом? Это будет лицемерие высшей пробы.

Остаться стоять? Это будет гордыня и равнодушие.

Она опустилась.

Колени коснулись камня. Холод пробил даже через плотную ткань летника.

«Глеб… — мысленно прошептала она, закрывая глаза. — Я не имею права просить за тебя перед этим алтарем. У тебя есть заступница посильнее, законная. Но… ты там держись. Не лезь на рожон. Ты нам нужен. Ты мне нужен. Возвращайся, черт бы тебя побрал. Живым».

Служба шла к концу.

Марина поднялась с колен, отряхивая подол. Ноги затекли.

Евдокия вытирала лицо платком. Она выглядела просветленной, словно слезы смыли часть тяжести с души.

Марина подняла глаза. Случайно.

И встретилась взглядом с мужчиной, стоявшим на правой, мужской половине, у самой солеи, где стояла знать.

Он не молился.

Он был одет в богатый кафтан, но лицо его было серым, неприметным, с острым, подвижным носом и цепкими глазами. В руках он держал посох, но опирался на него не как старик, а как человек, готовый к прыжку.

Это был Дьяк. Тот самый Феофан, у которого она купила паспорт. Глава городской канцелярии. Серый кардинал при Воеводе.

Он смотрел прямо на Марину.

Не на Евдокию. На неё.

Он прищурился, словно изучая диковинное насекомое под стеклом. В его взгляде не было осуждения. Был холодный, профессиональный интерес. И, кажется, тень усмешки.

Он заметил, как она крестилась? Заметил, что она не знает слов? Или он знает про её «бизнес» и про «перса» больше, чем кажется?

Марина поспешно опустила глаза в пол.

Но затылком почувствовала: на неё поставили метку.

«Тебя посчитали, Марина, — пронеслось в голове. — Церковь — это не только молитва. Это место, где власть видит всех. И Феофан теперь не спустит с тебя глаз».

Они вышли на крыльцо храма, и мир, до этого запертый в душном, ладанном полумраке, внезапно взорвался ослепительной белизной.

Марина зажмурилась, прикрывая глаза ладонью. Февральское солнце, набравшее силу к полудню, немилосердно било в глаза, отражаясь от девственно-чистых сугробов. Воздух, после тяжелого церковного духа, казался жидким льдом — он обжигал легкие, заставляя кровь быстрее бежать по жилам.

— Гляди, Марина, — тихо сказала Евдокия, поправляя на плече дорогую меховую опушку. — Красота-то Божья.

Марина открыла глаза и замерла. Перед ней развернулась панорама, достойная кисти великого мастера, — монументальная и суровая.

Белокаменный собор, увенчанный пятью мощными шлемовидными куполами, возвышался над городом, словно скала. Его стены, ослепительно белые на фоне пронзительно-синего неба, казались вырезанными из огромного куска сахара. По куполам, едва тронутым инеем, медленно сползали золотые блики.

Вокруг собора, на площади, кипела жизнь. Сотни людей в пестрых одеждах — от серых крестьянских овчин до ярких купеческих кафтанов — рассыпались по снегу, словно горох. Слышалось ржание коней, скрип полозьев и хруст снега под тысячами ног. Над площадью плыл звон — не тот торжественный, благовестный, что созывал на службу, а праздничный, переливчатый трезвон малой звонницы.

Марина посмотрела вниз, на город, раскинувшийся у подножия холма. Дым из сотен труб поднимался в небо вертикальными прозрачными нитями. С этой высоты всё казалось маленьким, игрушечным: и её кофейня на въезде, и тесные улочки, и замерзшая река, опоясывающая город серебряным обручем.

Это был её город. Враждебный, непонятный, пахнущий дымом и навозом, но теперь — единственный.

— Поедем, Марина, — Евдокия коснулась её локтя. — Пора. Скоро заговенье, дел в тереме невпроворот.

Марина кивнула, но прежде чем шагнуть к возку, еще раз обернулась. Она кожей чувствовала на себе чей-то взгляд.

Там, в толпе мужиков у входа, мелькнула серая шапка Дьяка. Он стоял неподвижно, сложив руки в рукава кафтана, и смотрел ей прямо в спину.

В этом взгляде не было вражды, только ледяное ожидание. Словно он смотрел на джезву в песке, гадая: когда именно она закипит и убежит?

Марина подобрала подол чужого, вишневого летника и шагнула в возок.

«Тонкий лед не треснул, — подумала она, кутаясь в мех. — Но он стал прозрачным. Совсем прозрачным».

Сани сорвались с места, унося её прочь от белого собора, в мир желудей, специй и ожидания мужчины, который изменил всё.