Кофейная Вдова. Сердце воеводы

Глава 12.2 Поезд смерти

Вечерние сумерки сгустились над слободой, плотные и синие, как чернила.

Мороз окреп, став почти осязаемым. Он давил на плечи, сковывал движения, воздух звенел от напряжения, как перетянутая струна, готовая лопнуть. Даже дым из труб поднимался не вверх, а стелился по крышам, словно прячась от неба.

У ворот «Лекарни» фыркали и плясали кони.

Тройка мощных лохматых тяжеловозов, реквизированных Игнатом у купеческой артели (под честное слово и весомую угрозу кузнечным молотом), била копытами, высекая искры из промерзшей до камня земли. Животные нервничали. Они чуяли то, что шло из леса. Их глаза были налиты кровью, уши прижаты.

Они были запряжены в широкие грузовые сани-розвальни.

Но теперь это были не сани для дров.

За час Игнат и его подмастерья превратили их в боевую колесницу.

Борта были наспех, но намертво обиты листовым железом — Игнат не пожалел запасов. Шляпки гвоздей торчали наружу, как шипы.

Внутри, переложенные толстым слоем соломы (амортизация!), стояли ящики.

В одних — глиняные горшки с «адским варевом» Марины (спирт, деготь, масло, полынь). Горлышки заткнуты паклей, пропитанной салом.

В других — туго набитые кожаные мешки с негашеной известью. «Живой камень», который должен дать тепло.

По углам, как черные дубины, торчали охапки просмоленных факелов.

Экипаж занимал места. Это была странная, разношерстная, но смертельно опасная компания.

На козлах, намотав жесткие кожаные вожжи на рукавицы, сидел Кузьма.

Тулуп его был распахнут, и под ним тускло, маслянисто поблескивала кольчуга — старая, дедовская, клепаная, но надежная. На коленях лежал заряженный самострел (арбалет) с тяжелым, граненым болтом в желобке. Колчан висел у бедра.

Десятник выглядел помолодевшим лет на десять. Из его глаз ушла усталость, сменившись злым, веселым азартом старого служаки, которому наконец-то разрешили не охранять забор, а идти в настоящую атаку.

— Ну, милые, не подведите… — шептал он коням.

В кузове, возвышаясь над ящиками как осадная башня, стоял Игнат.

В его огромных руках, привыкших гнуть подковы, покоился боевой молот на длинной рукояти — страшное оружие, способное проломить череп медведю. За широким кушаком торчал кожаный мешок с теми самыми четырехгранными коваными гвоздями. Он был тяжелой артиллерией этой экспедиции. Он был скалой.

Между ними, на соломе, прижимая к груди сумку с аптечкой (бинты, нож, спирт) и флягу с водой для извести, устроилась Марина.

На ней был мужской овчинный тулуп, перехваченный ремнем, на котором висел длинный охотничий нож. Под тулупом, у самого сердца, жгла кожу холодом серебряная икона Георгия Победоносца, переданная Евдокией.

Марина еще раз проверила фитили на горшках. Руки не дрожали. Дрожать было поздно. В голове работала холодная, расчетливая программа: «Доехать. Найти. Согреть. Увезти».

«Это не магия, — твердила она себе. — Это химия и логистика. Мы просто едем забирать груз 200, чтобы он не стал грузом 200».

А на самом носу саней, на высоком передке, вцепившись мохнатыми лапками в обитый железом борт, сидел Афоня.

Домовой был закутан в пестрый детский шерстяной шарфик Дуняши, из которого торчали только мокрый черный нос и усы-антенны, дрожащие на ветру.

Он был навигатором. Радаром.

Его задача — чуять Изнанку. Видеть «Белых» раньше, чем они увидят людей. Чуять ловушки Морока и указывать путь в обход.

Он выглядел комично, как плюшевая игрушка на бампере джипа, но в его глазках-бусинках горел желтый, древний огонь. Он ехал защищать Своих.

На крыльце остались провожающие.

Ивашка шмыгал носом, сжимая в руке плотницкий топор, который был ему велик. Ему было велено остаться «на хозяйстве» — баррикадировать «Лекарню» и охранять Дуняшу с раненым гонцом. Это была взрослая задача, и он гордился доверием, хотя глаза предательски блестели слезами.

Дуняша стояла бледная, прижимая руки ко рту, чтобы не завыть.

— Засов сразу закинь! — крикнула Марина сквозь ветер. — И полынь поправь! Никого не впускать, кроме нас! Даже если голосом моим просить будут — не открывай, пока условный стук не услышишь! Понял⁈

— Понял, матушка! — крикнул Ивашка, срывая голос. — Возвращайтесь только!

— Ну, с Богом, — перекрестился Кузьма, глядя на чернеющее небо, где не было ни одной звезды. — Эх, давно я так не гулял. Не поминайте лихом, православные.

Он натянул вожжи. Кони присели на задние ноги.

— Поехали! — скомандовала Марина, и голос её сорвался на хрип. — На прорыв!

Ворота скрипнули, открываясь ровно на ширину саней.

За ними была темнота.

Там выла метель, и лес, стоявший стеной в версте от города, дышал могильным холодом. Лес, который уже поглотил птиц и зверей, а теперь ждал людей.

Кузьма гикнул, свистнул разбойничьим посвистом и хлестнул вожжами.

— Н-н-но, родимые! Выноси!

Сани рванули с места так, что Марина едва удержалась на ногах, схватившись за борт.

Снег полетел из-под копыт ледяной шрапнелью, больно секущей лицо. Полозья взвизгнули, врезаясь в наст.

Тройка понеслась в галоп.

Они шли не в город. Они свернули с тракта и пошли в проклятую сторону — к кромке леса, в Волчью Падь.

Свет «Лекарни» — последнее теплое пятно в этом мире — стремительно удалялся, превращаясь в маленькую звездочку.

Марина смотрела вперед, в спину Афони, и ветер бил её по лицу ледяными пощечинами, выбивая слезы, которые тут же замерзали.

Она ехала навстречу судьбе, мертвецам и мужчине, которого любили две женщины.

Одна сейчас стояла на коленях перед иконами в теплом, пахнущем воском тереме, шепча молитвы смирения.

А вторая летела сквозь ночь на бочке со спиртом, сжимая в кармане нож, готовая грызть глотки зубами.

И Бог весть, чья молитва дойдет быстрее.

Лес навалился на них сразу, стоило саням миновать последний городской частокол.

Здесь, за чертой человеческого жилья, тьма была не просто отсутствием света. Она была густой, вязкой субстанцией.

Кони храпели, кося налитыми кровью глазами. Кузьма намотал вожжи на локти, упираясь сапогами в передок саней.

— Н-но, родимые! Не спать! — ревел он, перекрикивая ветер.

Но ветер был странный.

Марина, сидевшая на ящике, вдруг перестала слышать свист вьюги. Вместо него в ушах возник тихий, ласковый звук.

Словно мама зовет домой. Словно кто-то родной шепчет: «Устала… Ляг… Здесь мягко… Здесь тепло…»

Она тряхнула головой, прогоняя наваждение.

— Афоня! — крикнула она. — Курс!

Домовой на носу саней вдруг встал на задние лапки. Его шерсть искрила. Он зашипел, глядя влево, в густой ельник.

Там, среди черных стволов, стояли Они.

Высокие. Белые.

Не люди. Скорее, столбы уплотненного тумана, вытянутые, безликие. Они не двигались, но сани неслись галопом, а фигуры не отставали, скользя меж деревьев параллельным курсом.

Их было много. Пять, десять… целая процессия.

Вдруг Кузьма обмяк.

Вожжи провисли. Голова десятника упала на грудь.

— Тепло… — пробормотал он, улыбаясь блаженной улыбкой идиота. — Печка… Сейчас лягу…

Кони, почувствовав слабину, начали сбиваться с шага, поворачивая влево. Прямо в ельник. Прямо в объятия Белых.

— Кузьма! — заорала Марина.

Бесполезно. Гипноз.

— Игнат! — она обернулась к кузнецу. — Гвозди!

Игнат, стоявший позади, понял всё мгновенно. Он не стал будить возницу. Он сунул руку в мешок, зачерпнул горсть тяжелых, кованых четырехгранных гвоздей.

И с рыком швырнул их в лес, в белые силуэты.

— Получай, нечисть! Железо! Холодное!

Вжик-вжик-вжик!

Гвозди прошили воздух.

Там, где металл коснулся белой мглы, раздался звук, похожий на шипение капли воды на раскаленной сковороде.

Белые фигуры дрогнули и рассыпались снежной пылью.

Шепот в голове Марины оборвался визгом.

Кузьма встрепенулся, словно его ударили током.

— Твою ж мать! — заорал он, хватая вожжи. — Куда прете⁈

Он рванул коней вправо, выравнивая сани.

— Не слушать! — кричала Марина, сжимая в руке незажженный факел. — Афоня, держи периметр! Игнат, кидай соль!

Кузнец зачерпнул из мешка горсть четверговой соли и швырнул её веером за борт.

Воздух заискрился. Тени отпрянули.

— Работает! — прохрипел Игнат. — Боятся, гады!

Они проехали еще версты три. Лес стал реже, переходя в болотистый кустарник.

Волчья Падь.

Впереди, в низине, Марина увидела зарево.

Слабое, умирающее красноватое пятно.

— Там! — Кузьма привстал. — У Черного Камня! Там наши!

Но между санями и заревом двигались тени.

Много теней.

Это были не Белые. Это были люди.

В свете луны блеснули шлемы и наконечники копий.

— Тверские! — рыкнул Игнат, перехватывая молот поудобнее. — Засели, псы, ждут, пока наши замерзнут.

Враги услышали грохот саней.

Отряд человек в двадцать развернулся, перекрывая дорогу. Вскинули луки.

— Стоять! — донеслось ветром. — Стрелять буду!

— Прорываемся! — Марина скомандовала ледяным тоном. — Игнат, огонь!

Она схватила первый горшок. Фитиль, пропитанный маслом.

Игнат чиркнул огнивом, поднес факел.

Фитиль вспыхнул злым, коптящим пламенем.

— Дави их, Кузьма! — заревел кузнец.

Тройка тяжеловозов, чувствуя приближение драки, перешла в карьер. Обитые железом сани превратились в таран.

Стрела ударила в борт, дзинькнув о металл. Другая просвистела над ухом Марины.

— Лови гостинец! — крикнула она и швырнула горшок.

Он описал дугу и рухнул прямо под ноги передним рядам ратников.

БАХ!

Керамика разлетелась. Спирт, смешанный с маслом и дегтем, вспыхнул мгновенно.

Огонь был не просто горячим — из-за полыни и соли он горел зеленовато-синим, жутким светом.

Запахло паленой шерстью и ужасом.

Лошади врагов шарахнулись. Люди закричали.

— Ведьма! Огнем жжет!

— Дорогу! — ревел Игнат, швыряя второй горшок, а за ним — горсть гвоздей-ежей под копыта.

Сани влетели в строй врага.

Удар!

Кого-то отбросило плечом коня. Кто-то попал под кованый полоз.

Игнат, стоя во весь рост, раскрутил молот и опустил его на подставленный щит. Треск дерева перекрыл вой ветра.

— Наших бьют! — орал Кузьма, паля из самострела в упор.

Они прошили заслон насквозь. Огонь и паника сделали свое дело — засада рассыпалась.

— Не останавливайся! — кричала Марина. — К костру!

Сани вылетели на открытую поляну.

В центре, у подножия огромного валуна (Черного Камня), сбились в кучу люди и кони.

Зрелище было страшным.

От дружины Воеводы осталось человек десять. Кони пали или разбежались. Оставшиеся солдаты стояли кругом, выставив щиты. Но враг был не снаружи. Враг был внутри них.

Они замерзали.

Огонь костра едва тлел. Люди двигались как во сне, медленно, заторможенно.

Один из них, высокий, в богатом, но изодранном кафтане, стоял, опираясь на меч. Он был без шапки. Волосы посеребрил иней.

Глеб.

Вокруг круга защитников, на границе света и тьмы, стояли Белые. Десятки фигур. Они просто ждали, когда догорит последняя ветка.

— Глеб! — закричала Марина, когда сани, вздымая снежные вихри, влетели в круг, давя нечисть шипованными полозьями.

Воевода поднял голову.

Его лицо было серым, глаза ввалились. Он посмотрел на сани, на Игната с молотом, на Марину с горящим факелом…

И в его глазах мелькнуло узнавание. И неверие.

— Марина?.. — его губы едва шевелились. — Откуда…

Сани затормозили боком, закрывая собой людей от ветра.

Марина выпрыгнула на снег.

— Не болтать! — рявкнула она, включая режим «Реанимация». — Игнат, мешки!

Кузнец выбросил из саней кожаные бурдюки с известью.

— Воды туда! Живо! И снега!

Солдаты смотрели на них тупо. Они не понимали.

Марина подскочила к Глебу. Схватила его за грудки, встряхнула.

— Очнись! Мы не морок! Мы свои!

Она сунула ему под нос открытую флягу со спиртом.

— Пей!

Глеб глотнул. Закашлялся. Жизнь плеснула в глазах.

— Ты… — прохрипел он. — Ты сумасшедшая… Там же засада…

— Мы её проехали. Игнат, пошло?

— Кипит! — заорал кузнец.

Известь, смешанная со снегом, начала разогреваться с шипением. Мешки стали горячими, как печки.

— Разбирайте! — Марина швырнула один горячий мешок ближайшему солдату. — Под тулупы суйте! Грейтесь! Только кожу не обожгите!

Она повернулась к Глебу.

— Грузи своих в сани. Быстро. Раненых на дно, живых по бортам.

— Кони не вытянут… — покачал головой Глеб.

— Вытянут. Жить захотят — полетят.

В этот момент Афоня, сидевший на облучке, издал пронзительный визг.

— Матушка! Лес! Идут!

Марина обернулась.

Белые фигуры, отступившие было от света и железа, снова пошли в атаку. Теперь их было сотни. Они текли лавиной с холмов.

А за ними, из темноты, выходили волки. Настоящие. С горящими желтыми глазами.

— Уходим! — заорал Кузьма. — Все в сани!

Глеб, шатаясь, помог забраться раненому сотнику. Сам запрыгнул последним.

Сани просели под тяжестью тел, полозья скрипнули.

— Игнат! — крикнула Марина. — Напоследок!

Кузнец ухмыльнулся, оскалив зубы в саже.

Он поджег сразу три оставшихся горшка с «адской смесью».

— За Воеводу! За Лекарню!

Он швырнул их веером в наступающую тьму.

Стена огня взметнулась до небес, отрезая их от погони.

Кузьма гикнул, и тройка, храпя от натуги, рванула сани с места. Обратно. К городу.

Обратный путь Марина помнила смутно.

Она сидела на дне саней, зажатая между ящиками и чьим-то плечом.

Рядом тяжело дышал Глеб.

Его тепло — живое, настоящее — чувствовалось сквозь слои одежды.

Он был жив.

Он сидел, прикрыв глаза, но его рука нашла её руку. И сжала. Крепко. До боли.

Марина посмотрела на его профиль, освещенный луной. Жесткий, обветренный, с инеем на ресницах.

«Я спасла его, — подумала она отстраненно, чувствуя, как уходят силы. — Я спасла мужа Евдокии. Я спасла Воеводу. Я спасла свою любовь».

И тут же мысль-укол, злая и трезвая: «А для кого спасла?»

Но сейчас это было неважно.

Сани летели к городским воротам, над которыми уже виднелись огни факелов на стенах.

Афоня спал у неё на коленях, свернувшись теплым клубком.

Война была выиграна.

Огни города приближались.

На стенах горели смоляные факелы — Дьяк не спал, ждал исхода битвы.

Сани сбавили ход. Кони, мокрые от пота, дышащие паром, перешли на тяжелую, усталую рысь. Опасность осталась позади, в черной, воющей пасти Волчьей Пади.

В кузове саней было тесно и тепло от тел.

Глеб сидел рядом с Мариной, тяжело привалившись к борту. Его плечо касалось её плеча. Он был измотан, ранен (кровь проступила темным пятном через повязку на руке), но боевой угар отступал, возвращая ясность мысли.

Он вдруг наклонился к её уху. Его дыхание обожгло щеку, морозное и горячее одновременно.

— Марина…

— Молчи, — отозвалась она, не поворачивая головы (боялась, что если посмотрит сейчас ему в глаза — расплачется как дура). — Тебе силы беречь надо. Кровь еще идет.

— К черту силы, — хрипло шепнул он. — Слушай. Я ведь думал — всё, конец нам там, у Камня. И одно меня грызло… что не успел тебе сказать.

Марина замерла. Сердце пропустило удар, сжавшись в комок. Сейчас скажет? Сейчас, когда они выжили?

— Я гонца отправил. В Тверь. Еще неделю назад, до засады.

Марина моргнула, поворачиваясь к нему.

— Что?

Глеб криво, устало усмехнулся потрескавшимися губами.

— К купцам тверским, к Никитиным. Они с Востока караваны водят, по Волге. Я им задаток дал. Большой.

Он накрыл её руку своей — огромной, тяжелой, в пробитой латной рукавице.

— Весной, как лед сойдет, привезут они тебе зерно твое.

Марина смотрела на него, и мир слегка качнулся.

Она только что вытащила его из лап смерти. Вокруг стонали раненые. А он… он говорит о логистике. О поставках кофе.

— Ты… — у неё перехватило горло. — Ты там, в степи, под стрелами… о моем деле думал?

— О тебе думал, — просто сказал Глеб. — Хотел, чтоб у тебя всё было. Чтоб «Лекарня» твоя стояла крепко, даже если я не вернусь. Чтоб ты ни в чем нужды не знала и ни от кого не зависела.

Он сжал её пальцы до боли.

— Привезут, Марина. К первой капели. Самое лучшее зерно. Слово дали.

Слезы, которые она сдерживала всю дорогу (и в бою, и в лесу), всё-таки брызнули из глаз. Не от страха. От нежности к этому невыносимому, суровому, практичному русскому мужику.

Это было круче, чем «я тебя люблю».

Это было: «Я позаботился о твоем будущем, даже когда у меня самого его не было».

— Спасибо, Глеб Всеволодович, — шепнула она, утыкаясь носом в его пахнущий гарью, кровью и морозом тулуп. — Только ты сам это зерно пить будешь. Я тебе столько наварю — сердце выскочит.

— Выскочит… — эхом отозвался он, прикрывая глаза. — Оно и так уже… не на месте.

Сани подкатили к городским воротам.

Створки распахнулись со скрежетом.

Их встречали.

Весь посад высыпал, несмотря на ночь. Люди с факелами, бабы в платках, дети. Молва летела быстрее ветра: «Ведьма-лекарка Воеводу привезла! Игнат-кузнец нечисть побил! Живые!»

Сани въехали на площадь перед Детинцем.

Гул толпы накрыл их, как волна. Кто-то кричал «Ура!», кто-то плакал, кто-то тянул руки.

Марина отстранилась от Глеба. Магия близости в тесных санях рассеялась. Они вернулись в социум.

К саням, расталкивая стражу, бежала женщина.

В распахнутой богатой шубе, простоволосая (платок сбился на плечи), с безумными от надежды глазами.

Евдокия.

— Глеб! Глебушка!

Глеб встрепенулся. Он попытался встать, опираясь на борт, скрипнув зубами от боли.

— Дуня…

Марина сжалась. Ей захотелось исчезнуть, стать невидимой, провалиться сквозь дно саней в снег.

Она видела, как Евдокия подбежала, как упала на колени прямо в грязный, утоптанный снег у полозьев, хватая мужа за руки, целуя его грязные, окровавленные рукавицы.

— Живой… Господи, живой… Богородица спасла…

Глеб, морщась, перевалился через борт и спрыгнул к ней. Обнял здоровой рукой, прижимая к себе рыдающую жену.

— Ну всё, всё… Будет тебе, родная. Вернулся я. Жив.

Это была сцена воссоединения семьи. Святая. Неприкосновенная.

Марина сидела в санях, чувствуя себя лишней деталью в этом механизме счастья. Чужеродным элементом.

Игнат уже слез, обнимаясь с сестрой и племянниками. Кузьму качали стражники. Афоня давно шмыгнул в тень под крыльцо.

Марина медленно, стараясь не привлекать внимания, выбралась из саней с другой, темной стороны.

Она поправила сбившийся платок.

Холод снова пробрался под одежду. Тепло Глеба осталось там, в санях. А здесь была реальность.

Она сделала шаг назад, в темноту, уступая место законной, венчанной жене.

«Мое дело сделано, — подумала она горько. — Мавр может уходить».

И тут Евдокия подняла голову от груди мужа.

Она увидела Марину, отступающую в тень.

— Марина! — крикнула она звонко, на всю площадь.

Толпа затихла.

Евдокия встала. Лицо её сияло слезами и счастьем. Шуба была в снегу, но она казалась величественнее любой царицы.

Она подошла к Марине.

И, к ужасу последней, поклонилась ей в пояс. Глубоко. При всем честном народе, при страже, при Дьяке.

— Спасительница ты наша… — сказала жена Воеводы, выпрямляясь. — Век не забуду. Сестра ты мне теперь кровная. Что моё — то твоё.

Она схватила руку Марины (грязную, в саже) и потянула её к Глебу.

— Глеб! Смотри! Это она! Она тебя вытащила! Она, Игнат да Кузьма! Она в огонь пошла ради тебя!

Воевода стоял, опираясь на плечо подоспевшего дружинника.

Он смотрел на двух своих женщин.

Одну он уважал, жалел и был с ней повенчан Богом.

Другую он хотел, любил и был повязан с ней кровью и тайной.

И теперь они стояли рядом, держась за руки. И он не мог выбрать, потому что выбор был невозможен.

— Вижу, Дуня, — тихо сказал он. — Вижу.

Его взгляд встретился с взглядом Марины. В нём было обещание. И тоска. И благодарность за те самые три мешка зерна, которые приедут весной.

— Домой идем, — скомандовал он хрипло, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Все. И лекарицу зови, Дуня. Надо раны промыть. Да и угостить… победителей.

Марина хотела отказаться. Уйти в свою избу, запереться, выпить сбитня с Афоней и Ивашкой и разреветься.

Но из-за спин охраны вынырнула серая, неприметная тень.

Дьяк Феофан Игнатьевич.

Он подошел к ней вплотную и тихо, одними губами, шепнул на ухо:

— Не уходи, Марина. Ты теперь героиня. Народ не поймет, если сбежишь. Иди. Пей мед. Ты заслужила свое место за столом.

Он усмехнулся, и его глаза холодно блеснули.

— А сказ по «Белым» завтра напишешь. Лично мне.

Марина вздохнула.

Она посмотрела на Глеба. На Евдокию, которая всё еще держала её за руку. На ликующую толпу.

Это была её победа. И её ловушка.

— Идемте, Глеб Всеволодович, — сказала она своим «рабочим» тоном, пряча чувства глубоко внутри. — Рану вашу гляну. А то загноится еще, не дай Бог. Химия — она ухода требует.

Она пошла следом за четой Воеводы, вступая в ворота Детинца не как гостья, а как равная.