Кофейная Вдова. Сердце воеводы

Глава 3.3 Черное солнце и черный пиар

Утро было солнечным и звеняще морозным. Снег искрился так, что больно было смотреть.

Марина стояла на крыльце, кутаясь в пуховый платок. Она смотрела на пустой, потемневший от времени щит над входом, где раньше висел герб мытни.

— Без имени мы — никто, — сказала она тихо. — А с именем — Сила.

Она вернулась в избу, взяла из печи остывший уголек и кусок мела, которым Дуняша белила печь.

На гладкой, оструганной липовой доске она нарисовала круг. Закрасила его углем. Плотный, бархатно-черный диск.

А вокруг мелом пустила острые, хищные лучи.

Получилось затмение. Или солнце, выгоревшее дотла.

— Что это, матушка? — спросила Дуняша, опасливо косясь на рисунок. — Недоброе что-то… Как бельмо.

— Это, Дуняша, знак, — ответила Марина, любуясь графикой. — Это солнце, которое светит даже ночью. И греет даже когда тепла нет.

Внизу она хотела написать «COFFEE», но одернула себя.

Она вывела крупные, рубленые буквы кириллицей:

Ч Е Р Н О Е С О Л Н Ц Е

И ниже, вязью: Услада и покой.

Она заставила Афоню (за взятку сметаной) помочь Дуняше прибить доску над дверью.

Когда вывеска заняла свое место, Марина отступила на шаг.

Черный круг на светлом дереве смотрелся стильно, строго и пугающе. Среди аляповатых вывесок посада, разрисованных петухами и калачами, это был вызов.

— Теперь официально, — кивнула она. — Мы открыты.

Печь была протоплена. На новых лавках, застеленных чистой дерюгой, ни пылинки. В глиняных мисках горками лежали «златые крошева».

Запах жареного цикория и топленого молока стоял такой густой, что его можно было резать ножом.

Марина стояла у окна, глядя сквозь мутную слюду на улицу.

— Сейчас пойдут, — сказала она уверенно. — После вчерашнего «женского клуба» молва должна привести волну. Дуня, сливки не убирай.

Прошел час.

Дверь не скрипнула.

Прошел второй.

Улица за окном жила: скрипели полозья саней, перекликались возницы, лаяли собаки. Жизнь кипела.

Но никто не сворачивал к крыльцу с черным кругом.

Более того.

Марина заметила странное: люди, проходя мимо её избы, ускоряли шаг. Бабы истово крестились и перебегали на другую сторону дороги, прижимая к себе детей. Мужики сплевывали через левое плечо и делали странный жест — «козу» (защита от сглаза).

— Тишина… — прошептала Марина, чувствуя, как холодок ползет по спине. — Это не случайность. Это бойкот.

Дверь распахнулась рывком.

В избу влетела — именно влетела, забыв про степенность, — Домна Евстигнеевна.

Она была одна, без свиты. Лицо пошло красными пятнами сквозь белила, глаза шальные, платок сбился.

Она захлопнула за собой дверь и сразу накинула тяжелый засов.

— Беда, Марина! — выпалила она, задыхаясь. Пар валил от неё клубами. — Ой, беда… Собирайся, девка. Бежать тебе надо.

Марина спокойно подошла к ней.

— Выдохни, боярыня. Кто умер? Воевода? Царь? Или скидки кончились?

— Имя твое умерло! — Домна плюхнулась на лавку, обмахиваясь рукавом шубы. — По всему посаду звон идет! Потап-кабатчик, ирод, языком мелет, а народ, дурак, уши развесил!

— Что говорят? — голос Марины стал ледяным.

— Страшное… — Домна понизила голос до шепота, испуганно косясь на иконы в углу. — Говорят, вывеска твоя — знак сатанинский. Что солнце черное только мертвым светит.

Она судорожно сглотнула.

— А корень твой… тот, что мы пили… Потап божится, что сам видел, как ты его ночью на кладбище копала. Под виселицей, на перекрестке. Что это корень адамовой головы *, на слезах висельника взошедший!

(Примечание: Адамова голова — мандрагора в русской мифологии).

Марина фыркнула.

— Бред сивой кобылы. У меня тут мешок цикория от аптекаря Пахома. Пусть проверят.

— Да кто ж проверять будет⁈ — всплеснула руками купчиха. — Ты главного не слышала!

Домна покраснела так, что свекла на щеках померкла.

— Потап пустил слух, что от корня этого у мужиков… корень мужской сохнет. И отваливается. Что ты, ведьма, силу мужскую крадешь, чтобы молодость свою продлить. Потому и вдова молодая, что мужей извела!

Марина замерла.

Удар был нанесен гениально. Снайперски.

Один слух (про кладбище) пугает суеверных баб.

Второй слух (про мужское бессилие) вводит в панику мужиков.

Ни одна жена теперь мужа к ней не пустит. Ни один мужик сам не придет — страх потерять «силу» у русского мужика сильнее страха смерти и голода.

— Информационная война… — процедила Марина сквозь зубы. — Грязный, черный пиар. Потап теряет выручку и решил сыграть на главном страхе.

— Тебе смешно? — Домна посмотрела на неё с ужасом. — А бабы-то перепугались! Никифор мой утром хотел к тебе приказчика послать за сбитнем, так я костьми легла на пороге — не пущу! А ну как и правда… сглазишь?

— И ты поверила? — Марина посмотрела ей прямо в глаза. Жестко. — Ты же пила. Тебе хорошо было. Ты же сама видела — чисто у меня.

— Мне — хорошо, — отвела глаза Домна, теребя кайму платка. — А ну как это приворот был? Марина, уходи. Потап народ подбивает. Кликуш напоил, рвань кабацкую подговорил…

БАМ!

Звук удара о стену был глухим, тяжелым. Словно в сруб кинули мерзлый ком земли или камень.

Изба дрогнула. Куры в углу истерично закудахтали.

С улицы донесся крик. Пьяный, визгливый, многоголосый:

— Ведьма! Выходи, стерва могильная!

— Началось, — прошептала Дуняша, сползая по стене и закрывая голову руками. — Господи, помилуй…

— Выходи, сука! — орал другой голос, мужской, грубый. — Покажем тебе черное солнце! Спалим вместе с гнездом твоим!

Марина подошла к окну. Сквозь муть слюды были видны тени.

Человек десять-пятнадцать. Рвань, пьянь, кликуши в драных платках. Местная «золотая рота», нанятая кабатчиком за ведро сивухи.

Они стояли у ворот, топча снег, не решаясь войти во двор (слух про Афоню-черта все-таки работал как сдерживающий фактор), но смелели с каждой минутой. В руках у одного мелькнул факел.

— Уходи, — снова попросила Домна, натягивая платок на лицо, чтобы её, жену боярскую, не узнали в этом вертепе. — Сожгут ведь. Или камнями побьют. Через зады уходи, к лесу…

Марина посмотрела на дрожащую Дуняшу. На перепуганную Домну, которая предала её при первом шухере. На свою идеально выстроенную кофейню, которая за один час превратилась из «Модного места» в «Логово зла».

Внутри неё что-то щелкнуло.

Страха не было. Была холодная, злая, белая ярость человека, чей труд пытаются уничтожить варвары.

— Никуда я не пойду, — сказала она тихо, но так, что Домна замолчала. — Это мой дом. И моё дело.

Она взяла со стола тяжелый медный ковш. Взвесила в руке. Рукоять легла в ладонь как влитая.

Она повернулась к печи.

— Дуняша, встать! — рявкнула она командным голосом. — Слезы утри! Грей воду!

— Зачем, матушка? — всхлипнула девка. — Кофе варить?

— Нет. Оборону держать. Кипяток нужен. Если полезут на крыльцо — ошпарим как клопов.

Марина подошла к двери.

— Афоня, — позвала она в пустоту подпечья. — Подъем, мохнатый! Код красный. Буди Генерального.

Марина положила руку на засов.

— А мы пока покажем им, что такое настоящее Черное Солнце.

Двор превратился в поле боя.

Калитка жалобно скрипнула и рухнула под напором тел. Десяток мужиков — грязных, пьяных, с безумными глазами — ввалились во двор.

В руках у них были палки, камни и комья мерзлой, каменной земли.

— Вяжи ведьму! — заорал передний, рыжий детина в рваном зипуне, от которого разило сивухой за версту. — Спалим гнездо, пока у нас стручки не отсохли!

Марина стояла на крыльце. В руках — тяжелый медный ковш. Рядом тряслась, но держала полное ведро Дуняша.

За спиной, в сенях, заперлась Домна, читая «Живый в помощи» со скоростью пулемета.

— Стой! — крикнула Марина. Её голос звенел сталью. — Кто ступит на лестницу — сварится заживо! Это мой дом, и закон на моей стороне!

— Ишь, пугает! — загоготал Рыжий и поставил грязный сапог на первую ступень. — А ну, бабы, тащи хворост…

— Дуняша, огонь! — скомандовала Марина.

Дуняша зажмурилась и с визгом плеснула из ведра.

Крутой кипяток, только что из печи, сверкнул на морозе белой, смертоносной дугой.

Пш-ш-ш!

Пар ударил в небо густым облаком.

Рыжий взвыл нечеловеческим голосом, хватаясь за ошпаренную ногу. Он покатился кубарем вниз, сбивая задних, как кегли.

Толпа отшатнулась.

— Ах ты сука! — взревел кто-то из задних рядов. — Камни давай! Бей гадину!

Полетел первый булыжник. Он с глухим стуком ударил в стену, в сантиметре от головы Марины. Щепка отлетела ей в щеку, царапнув кожу.

Ситуация выходила из-под контроля. Кипятка больше не было.

Марина пинком распахнула дверь в сени.

— План «Б»! — крикнула она. — Генеральный, фас!

Она выпихнула на мороз огромного, разъяренного петуха, которого Афоня (по предварительному сговору) дразнил горящей лучиной последние пять минут.

Петух, ослепленный солнцем и яростью, увидел перед собой врагов.

Он распушил перья, став размером с индюка. Его гребень налился дурной кровью.

С боевым кличем, похожим на вопль птеродактиля, он взлетел. Прямо в лицо нападающим.

— Василиск! — взвизгнул какой-то щуплый мужичонка, когда когтистая лапа ударила его в шапку, сдирая её вместе с волосами.

Петух бил крыльями, клевал в лица, шпорами рвал зипуны. Для суеверных крестьян это была не птица. Это был демон, фамильяр ведьмы.

И тут вступила тяжелая артиллерия.

С крыши, прямо на головы нападающим, рухнул огромный, плотный ком слежавшегося снега. Словно кто-то специально сбросил.

Следом полетело увесистое березовое полено. Оно с глухим стуком ударил кого-то по плечу.

— Нечистая! — заорала толпа. — Леший с ней! Черт на крыше! Бежим, братцы!

Афоня, невидимый с земли, сидел на коньке крыши и с мстительным шипением сталкивал вниз всё, что плохо лежало.

Мужики попятились. Ошпаренный выл, побитый поленом стонал, а Генеральный клевал третьего в мягкое место, пробивая портки.

В этот хаос врезался новый звук.

Дробный, тяжелый перестук копыт. Земля дрогнула.

Из-за угла, поднимая снежную пыль, вылетел всадник.

Глеб Волков не стал кричать «Стой». Он просто направил боевого коня грудью на толпу. Как таран.

Конь всхрапнул, оскалился, храпя. Люди брызнули в стороны.

Глеб осадил жеребца у самого крыльца. Конь плясал, роняя пену, копыта били в мерзлую землю.

В руке Воеводы свистнула нагайка.

Хлесть!

Удар пришелся поперек спины тому, кто держал камень. Звук удара был страшным.

— Бунт⁈ — рявкнул Глеб так, что вороны взлетели с деревьев. — В моем городе⁈

Тишина наступила мгновенная. Слышно было только, как скулит ошпаренный Рыжий.

Мужики попадали на колени, стягивая шапки, падая лицами в снег.

— Не вели казнить, Воевода-батюшка! — заголосили они. — Ведьма она! Порчу наводит! Потап сказывал, она силу мужскую крадет! У нас, мол, стоять не будет!

Глеб посмотрел на них сверху вниз. На их пропитые, серые лица, на рваные порты.

Он расхохотался. Громко, зло, обидно.

— Силу она крадет? — переспросил он, утирая слезу перчаткой. — У вас? Да что у вас красть, пьянь подзаборная? Вы свою силу еще десять лет назад в кабаке пропили и в канаве оставили!

Он нагнулся с седла, глядя в глаза зачинщику.

— А Потапу передайте. Если еще раз… Хоть один пьяный крик возле этой избы услышу… Я его кабак закрою. И бочки вылью. А самого на дыбу вздерну. За подстрекательство к бунту и спаивание податного населения.

Он выпрямился в седле, став похожим на памятник самому себе.

— Вон пошли! Чтобы духу вашего тут не было! Кто вернется — на конюшню, плетей отведает!

Толпа испарилась за секунду. Даже хромой Рыжий ускакал с прытью олимпийца.

Глеб спрыгнул с коня. Бросил поводья подоспевшему дружиннику.

Он подошел к крыльцу.

Оглядел поле битвы.

Лужи кипятка на снегу, парящие на морозе. Петух, гордо клюющий чью-то потерянную шапку. Всклокоченная Дуняша с пустым ведром.

И Марина.

Стоит, опершись на швабру, как на копье валькирии. Щеки горят, глаза сверкают, но ни тени страха.

За её спиной дверь приоткрылась, и оттуда выглянула бледная, но живая Домна.

Глеб покачал головой. В его глазах плясали веселые черти.

— Ну ты, вдова, даешь… — выдохнул он. — Я, значит, лечу, коня загнал, думал — спасать надо. А тут… цирк с конями. И с боевыми петухами.

Марина поправила выбившийся локон. Рука её дрожала, но голос был твердым.

— Это не цирк, Глеб Всеволодович, — ответила она, переводя дыхание. — Это активная оборона. Кто с мечом к нам придет, тот от кипятка и погибнет.

Глеб хмыкнул. Он подошел вплотную. От него пахло морозом, конским потом и яростью боя.

— А Потапа я прижму, — тихо сказал он, глядя ей в глаза. — Не бойся. Больше не сунутся. Теперь это место под моей личной охраной.

— Спасибо, — просто сказала Марина. — Заходи. У меня для спасителя особый корень припасен. Тот, от которого сила не убывает, а прибывает.

Глеб рассмеялся, запрокинув голову. И этот смех был лучшей рекламой.

Домна Евстигнеевна, слышавшая всё из сеней, уже мотала на ус.

«Воевода-то наш… с ведьмой заодно. И смеется! И про силу шутит! Видать, и правда корень её работает… Ох, надо Савве моему двойную порцию взять!»

Домна, бормоча благодарности святым угодникам (и не забыв прихватить свой туесок), растворилась в сумерках так быстро, как позволяла её шуба, спеша разнести новую сплетню.

Дуняша, прижимая к груди всё еще клокочущего от ярости Генерального, ушла в кут — отпаивать героя водой.

Глеб шагнул через порог.

Он был огромен. В низкой избе ему приходилось пригибать голову.

Он стянул кожаные рукавицы, бросил их на лавку. Снял шапку, тряхнул головой. Волосы, влажные от пота под мехом, упали на лоб. На виске, у старого шрама, билась жилка.

Марина закрыла дверь и задвинула тяжелый засов.

Мир снаружи перестал существовать.