Кофейная Вдова. Сердце воеводы

Глава 10.2 Пациент с башни и план обороны

Вечер опустился на город не плавно, как обычно, а рухнул тяжелой, серой плитой.

Еще час назад светило яркое, злое солнце, а теперь за окнами выла вьюга. Ветер бился в новые ставни, словно стая голодных псов, требующих впустить их погреться.

Внутри «Лекарни» было тепло, но как-то… тревожно.

Свечи горели ровно, но тени по углам казались гуще и длиннее, чем обычно.

Ивашка сидел на лавке, поджав ноги, и вместо того, чтобы хрустеть пряником, вслушивался в вой за стеной.

— Бабка Анисья сказывала, — тихо проговорил он, глядя на темное стекло, — что в такую ночь нельзя на перекресток смотреть. Лихо ходит. Белое, высокое… Кого пальцем тронет — тот кровью харкать будет до весны. Или умом тронется.

— Типун тебе на язык, — буркнула Дуняша, перекрестившись на образа. — И так тошно. Хозяин вон… не в духе.

Марина посмотрела в угол, где обычно обитал Афоня.

Домового не было видно. Он не вышел к ужину. Из-под печи доносилось только глухое, сердитое ворчание и странный звук — будто кто-то точил маленькие ножи друг о друга.

Афоня чувствовал Изнанку. И ему не нравилось то, что он чувствовал.

Марина стояла у своей новой витрины-лесенки. Она переставляла баночки с «Боярским сбором», пытаясь успокоиться пересчетом товара.

Новая вывеска над крыльцом скрипела на ветру: «Скрип-скрип…»

«ЛЕКАРНЯ».

Зачем она это написала? Чтобы успокоить попов?

Но ведь она не врач. У неё есть аптечка из XXI века (пара таблеток, бинт, спирт), но она бережет их как зеницу ока. А лечить желудями и кофе серьезные болезни…

Внезапно в дверь ударили.

Не постучали. Ударили чем-то тяжелым, окованным железом. Раз, другой.

Это был не стук гостя. Это был стук беды.

Дуняша взвизгнула, выронив полотенце. Ивашка скатился с лавки, хватаясь за кочергу (сработал инстинкт улицы).

— Открывай! — раздался глухой, хриплый голос сквозь вой ветра. — Лекарня тут или кабак⁈

Марина почувствовала, как холодок пробежал по спине.

— Ивашка, засов, — скомандовала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Мальчишка налег на тяжелый брус.

Дверь распахнулась, впуская клуб снега и ледяного пара.

В избу ввалились двое.

Первый — огромный, в заснеженном тулупе, с бородой, превратившейся в ледяную корку. На поясе — меч. Это был Десятник городской стражи, Кузьма. Марина видела его пару раз у ворот — суровый мужик, который обычно и бровью не вел.

Сейчас в его глазах плескался страх.

На плечах он держал второго.

Молодого парня, совсем мальчишку. Тот висел тряпичной куклой. Лицо его было не просто бледным — оно было сине-фарфоровым, прозрачным. Глаза открыты и смотрят в пустоту. Рот искривлен в беззвучном крике.

— Принимай, лекарица! — прохрипел Кузьма, втаскивая тело в тепло. — Ты ж вывеску повесила! Спасай!

Он сгрузил парня на широкую лавку.

— Что с ним? — Марина подскочила к больному. — Обморожение?

Она схватила руку парня. Ледяная. Но не как у замерзшего на улице. Это был какой-то мертвый холод, словно он пролежал в сугробе неделю.

— Если бы… — Десятник сорвал шапку, отряхивая снег. — На стене стоял. На дальней башне, что к лесу смотрит. Сменщик пришел — а он стоит, в лес глядит. И не дышит почти. И слово молвить не может.

Кузьма перекрестился.

— Морока хапнул. Нечисть там, барыня. За стеной. Ходит. Дышит. Он её увидел.

Марина посмотрела в глаза парню. Зрачки расширены, на свет свечи не реагируют. Пульс — нитевидный, редкий-редкий.

«Глубокая гипотермия. Плюс шок. Кататония», — щелкнул диагноз.

В средние века сказали бы: «Душа отлетела, тело стынет».

Но Марина знала: он еще здесь. Просто его «батарейка» села в ноль.

Ей нужно было запустить сердце. Разогнать кровь. Вернуть тепло в ядро.

И у неё было оружие против холода.

— Дуня! — рявкнула она так, что служанка подпрыгнула. — Джезву на песок! Быстро! Две ложки черного (настоящего)! Две ложки сахара! И меда!

Она метнулась к своему «сейфу». Достала маленькую металлическую фляжку. Спирт. Чистый медицинский C2H5OH из XXI века.

— … И горячей воды в таз! Ивашка, снимай с него сапоги! Растирать будем!

В «Лекарне» началась битва.

Не с болезнью. С самой Смертью, которая стояла в углу и ухмылялась синими губами парня.

Марина работала жестко.

— Не жалей рук! — кричала она Ивашке, который растирал ледяные ступни солдата жесткой шерстяной варежкой. — Три, пока красными не станут!

Сама она вливала в рот парню (разжимая стиснутые зубы черенком ложки) адскую смесь: горячий эспрессо + ложка спирта + мед.

— Глотай, служивый. Глотай, твою мать! — шептала она. — Это «Жидкое Солнце». Оно и мертвого поднимет.

Кузьма стоял у двери, не смея мешать. Он видел, как эта странная женщина в вишневом платье командует парадом.

— Ну же… — Марина массировала парню виски, заставляя кровь прилить к мозгу.

Запахло крепким кофе и спиртом.

Вдруг парень дернулся.

Глубокий, судорожный вздох. Кашель.

Он выплюнул часть напитка, но остальное попало внутрь.

Кофеин (мощный стимулятор) и спирт (сосудорасширяющее) ударили по системе. Сердце, получившее пинок, забилось быстрее.

По щекам парня разлился слабый, едва заметный румянец.

Глаза моргнули. Осмысленность вернулась на долю секунды.

— Они… — прошептал он. Голос был похож на хруст сухого снега. — Они там… Белые… Высокие…

Его начало трясти. Крупная дрожь — хороший знак. Организм включил обогрев.

— Жить будет, — выдохнула Марина, вытирая пот со лба рукавом. — Кузьма, заворачивай его в тулупы. И горячего ему внутрь, пока не пропотеет.

Десятник смотрел на неё как на чудотворицу.

— Сильна ты, матушка… — пробасил он. — Я уж думал — всё, отпевать Гришку. А ты его зельем своим черным… с того света выдернула за шкирку.

— Это не зелье, — устало сказала Марина. — Это наука. И кофе.

Она отошла к стойке, чувствуя, как дрожат колени.

Это был её первый пациент. И она справилась.

Но слова парня не выходили из головы.

«Они там… Белые… Высокие…»

— Кузьма, — спросила она тихо, пока десятник укутывал бойца. — Что там, за стеной? Правду говорят про… нечисть?

Кузьма помолчал. Потом подошел к стойке.

— Не знаю, как по-научному, барыня, — мрачно сказал он. — А только лес зимой меняется. Тени там… неправильные. И следы. Вроде волчьи, а идут на двух ногах.

Он понизил голос.

— Дьяк наш, Феофан, велел ворота намертво запирать и караулы усилить. Говорят, проснулось что-то в чащобе. Голодное.

Он положил на стойку серебряную монету.

— Спасибо тебе. «Лекарня» твоя — дело нужное. Если что — зови. Стража в долгу не останется.

Они ушли, унося с собой запах мокрого меха и страха.

Марина осталась одна посреди комнаты. За окном выла метель. И теперь в этом вое ей слышались не просто ветер, а голоса. Голодные, древние голоса тех, кто бродит в темноте и ненавидит свет.

Дверь за стражниками закрылась, но холод, казалось, остался висеть в воздухе дрожащей дымкой.

Марина подошла к двери, проверила засов, потом подергала ручку. Крепко.

Повернулась к своей команде.

Вид у артели был жалкий. Дуняша мелко тряслась, бормоча молитву. Ивашка сидел с круглыми глазами, возбужденный прикосновением к «запретному».

— Отставить панику, — громко сказала Марина, хлопнув в ладоши. Звук вышел резким, как выстрел. Дуняша икнула.

— Все за стол. Живо.

Она плеснула в глиняные кружки горячего сбитня.

— Пьем. Греемся. Включаем мозги.

Когда кружки опустели, Марина взяла кусок угля и разгладила на столе чистый кусок бересты.

— Значит так. Мы работаем в опасном месте. За стеной — зверье неясное. Мне плевать, как вы это называете — черти, кикиморы или лешие. Мне нужно знать, как это убить. Или хотя бы отпугнуть.

Она ткнула углем в Ивашку.

— Ты, Сморчок. Ты на улице вырос. Что говорят про этих… «Белых»?

Ивашка шмыгнул носом, отогревая руки о кружку.

— Это «Мороки», матушка. Или «Шептуны». Старики сказывают, они не живые и не мертвые. Снег, в который зло вошло.

— Как работает? — требовательно спросила Марина. — Что они делают? Кусают? Бьют?

— Не… — мотнул головой пацан. — Они стоят. Просто стоят, где лес к стене подходит. И смотрят. И шепчут. Тихо так, будто ветер в щель свистит. Кто услышит — тому тоска в сердце заходит, холод мертвый. Хочется выйти к ним. Раздеться и лечь в снег. Тепло, мол, станет.

«Суггестивное воздействие. Гипноз. Понятно», — Марина черкнула на бересте: «Психическая атака. Голоса. Холод».

— Как защищаются?

— Ну… не смотреть, вестимо. Глаза жмурить. Уши воском залепить. Молитву орать громко.

— А вещественное? Чего они боятся?

— Железа, — уверенно сказал Ивашка. — Бабка Анисья говорила: нечисть железа не терпит. Нож под порог втыкают. Или булавку в ворот. Только железо кованое должно быть, холодное.

«Ferum. Записала».

— Что еще?

Ивашка задумался.

— Соль. Четверговая лучше, но и простая сгодится. Соль глаза им выедает.

— Афоня! — Марина позвала в темноту подпечья. — Выходи, хозяин! Твое мнение?

Послышалось шуршание.

Домовой вылез неохотно. Шерсть у него стояла дыбом, как у рассерженного кота, глаза горели желтым огнем.

В лапках он тащил пучок какой-то сухой, серой травы.

Бросил его на стол.

В нос ударил резкий, горький, пыльный запах.

— Полынь! — ахнула Дуняша. — Чернобыльник!

Афоня кивнул. Он взял пучок, разломил его и выразительно провел по воздуху черту. Потом ткнул пальцем в дверь и окно.

— Поняла, — кивнула Марина. — Полынь, зверобой? Запахи?

Афоня снова кивнул. Потом подбежал к печи, схватил кочергу и воинственно потряс ею.

— И железо. Огонь?

Домовой фыркнул, показав на лучину. Свет он любил. Свет — это жизнь.

Марина посмотрела на свои записи.

Железо.

Соль.

Полынь (горечь).

Огонь/Свет.

Звук (громкая речь).

— Итого, — резюмировала она. — Враг боится всего, что связано с жизнью, теплом и человеческим трудом. Логично. Смерть боится жизни.

Она посмотрела на Дуняшу.

— Значит так, правая рука. Завтра с утра: полынь развесить пучками над дверью и окнами. Соль насыпать полосой у порога — снаружи и внутри.

Потом повернулась к Ивашке.

— А ты, добытчик, найди мне кузнеца. Пусть откует мне гвоздей. Больших, четырехгранных. Возьмем дом в круг.

— И еще… — Марина задумалась, глядя на пучок полыни. — Дуня, у нас мед есть?

— Есть, матушка.

— Отлично. Вводим новое блюдо. «Сбитень Монастырский». Мед, горячая вода, имбирь (если найдем), перец и… капля полыни. Горько, но продирает до костей. Будем продавать как «Средство от Тоски». Стража раскупит, помяни мое слово.

Она отложила уголь.

— Мы не будем прятаться под лавкой, ребята. Мы будем торговать защитой. Если город боится тьмы — мы продадим ему свет. В жидком виде.

За окном снова завыл ветер, и ставни дрогнули. Но теперь в избе стало спокойнее. У страха появилось имя, а у людей — план действий.

— А теперь всем спать, — скомандовала Марина. — Афоня, ты в дозоре. Если кто сунется — буди. Кочерга рядом.