Кофейная Вдова. Сердце воеводы

Глава 8.3 Желуди

Марина села за стол, как алхимик перед решающим опытом.

Перед ней стояли три глиняные миски.

В первой — остатки настоящих кофейных зерен. Жалкая горстка на дне. Грамм триста, не больше. Стратегический запас, тающий на глазах.

Во второй — гора сушеного, нарезанного кубиками цикория (монастырский «сорняк», который ей продал Варлаам).

В третьей — обычный овес. Лошадиная радость.

— Нам нужно чудо, Дуня, — сказала Марина, глядя на ингредиенты. — Нам нужно растянуть эти крохи на месяц. И так, чтобы нас не побили за обман.

— Как же растянешь-то? — зевнула Дуняша, подпирая щеку кулаком. — Водой разбавить пожиже?

— Нет. Хитростью разбавить.

Марина взяла сковороду (ту самую, чугунную, вытряхнув из неё песок).

Проба первая: Овес.

Она высыпала зерна на раскаленный металл.

Через минуту по избе поплыл запах. Не благородный кофейный, а густой, хлебный, примитивный. Запах подгоревшей каши.

Марина прожарила овес до черноты, ссыпала в ступку. Дуняша быстро, привычно растолкла пестиком.

Заварили.

Марина попробовала черную мутную жижу.

— Пусто, — вынесла она вердикт, сплевывая. — Густота есть, сытость есть, а радости нет. Будто землю пьешь.

Проба вторая: Цикорий.

На сковороду пошли сушеные корни.

Запах изменился. Стало пахнуть сухой травой, степной горечью и дымом.

Заварили.

— Горько, — поморщилась Марина. — Но цвет правильный. Глубокий, черный, как деготь.

Она смешала в чашке оба отвара. Отхлебнула.

— Уже лучше. Овес дает тело, цикорий — цвет и горчинку. Но нет… души. Нет маслянистости. Нет того орехового духа, за который платят деньги.

Она постучала пальцем по столу.

— Чего-то не хватает. Чего-то жирного, плотного. Ореха? Лещины у нас нет, да и дорого…

Из-за печи, из груды овчины, раздался сонный голос Ивашки:

— Желуди…

Марина вздрогнула.

— Чего бормочешь?

Ивашка высунул лохматую голову из тулупа. Глаза заспанные, волосы торчат соломой.

— Желуди, говорю. Дубовые орехи. Свиньи их едят, жиреют с них. Они масленые. Если их пожарить — вкусно. Мы с пацанами пекли на костре, когда голодно было.

Марина хлопнула себя по лбу.

— Гениально! Желудевый кофе! Классика эрзаца времен всех войн и блокад. Как я забыла?

Она повернулась к мальчишке.

— Ты знаешь, где их взять зимой? Под снегом не найдешь.

— Знаю, — Ивашка сел, кутаясь в овчину. — Бабка Анисья, травница, их мешками по осени собирает. Свиней кормить. У неё на чердаке сушатся. Много.

— Анисья… Это которая на краю слободы живет? Кривая?

— Ага. Вредная баба. Но за деньги продаст, она жадная.

Марина посмотрела на свою смесь.

— Значит, план такой. Завтра, Сморчок, берешь санки. Я дам тебе денег. Едешь к Анисье и выкупаешь у неё желуди. Скажешь — для свиньи берем, чтоб цену не задрала. Мол, хозяйка кабанчика завела.

Она взяла щепотку настоящего кофе. Бросила в ступку к смеси овса и цикория. Подумала и добавила крошечную щепотку корицы (безумно дорого, но это маскировка).

— А пока… Будем работать с тем, что есть.

Она сварила новую порцию. «Купаж № 1».

Налила в чашку.

Цвет — идеальный черный. Пенка (спасибо овсу и белку) — плотная, стоячая.

Запах — пряный, коричный, с легкой, дразнящей ноткой настоящего кофе (20 % зерен сделали свое дело).

Марина сделала глоток. Зажмурилась, прислушиваясь к рецепторам.

Это был не эспрессо.

Это был напиток. Горячий. Горько-сладкий. Плотный.

Если не знать оригинала — вполне сойдет за заморское зелье.

«Не „Старбакс“, конечно, — вздохнула она про себя. — Но пить можно. Особенно с молоком. Для XV века — вообще высокая кухня».

Она протянула чашку Ивашке.

— Держи, добытчик. Заслужил.

Мальчишка принял чашку обеими руками, как святыню. Подул. Сделал глоток.

Его лицо расплылось в блаженной, глупой улыбке. Для него, выросшего на пустых щах и воде, этот сладкий, горячий, жирный напиток был нектаром богов.

— Вкуснотища… — прошептал он, облизывая коричневые усы. — Сладко… И сытно.

— Вот и славно, — Марина задула свечу. — Клиентам понравится. А с желудями вообще высший сорт сделаем. Спите. Завтра у нас закупки. И битва за урожай.

Утро выдалось таким, что нос на улицу высовывать не хотелось, не то что ехать куда-то.

Февраль лютовал.

Солнце слепило глаза, отражаясь от сугробов, наметенных по самые крыши, но не грело ни капли. Мороз стоял трескучий, градусов тридцать. Дым из труб поднимался в небо прямыми белыми столбами, словно колонны, подпирающие ледяной купол неба. Деревья в посаде трещали от холода, как ружейные выстрелы.

В избе, несмотря на протопленную с ночи печь, по полу тянуло ледяным сквозняком.

Марина стояла посреди горницы, кутаясь в шаль. Перед ней, переминаясь с ноги на ногу и шмыгая красным носом, стоял Ивашка. Он уже был замотан в старый шерстяной плат так, что одни глаза торчали.

— Слушай наказ, — Марина протянула ему холщовый мешок и горсть мелких монет. — Берешь санки. Едешь к бабке Анисье за желудями.

— Знаю, к Кривой, — пробубнил Ивашка сквозь шерсть.

— Сказ такой: порося кормить нечем. Торгуйся до последнего. Но главное — не стой. Беги бегом, чтоб не замерзнуть. И нос три варежкой, если побелеет. Понял?

— Понял, барыня. Я привычный. Меня мороз не берет.

Ивашка схватил санки и выскочил за дверь. Снег под его чунями скрипнул так громко и сухо, словно хрустнуло стекло.

— Дуня, — Марина повернулась к девушке, которая уже возилась у устья. — На тебе уборка. Пол выскрести добела, полки протереть. И печь топи березой, чтоб к вечеру дух в избе был хлебный да уютный, а не банный. Ждем гостей.

В этот момент со двора раздался заливистый разбойничий свист и скрип полозьев.

Марина глянула в окно.

У крыльца остановился богатый возок, запряженный парой сытых, в яблоках, коней. Из него, как царица Савская, выплывала Домна в собольей шубе до пят. Следом, скромнее, но с неизменным достоинством, спускалась Евдокия.

— Собирайся, подруга! — гаркнула Домна, распахивая дверь без стука. — Слыхала я, ты по лавкам собралась? Одежку справлять да железо искать?

— Разведка работает быстро, — усмехнулась Марина, накидывая тулуп.

— А то! — подбоченилась купчиха. — Без меня не ходи. Ты ж цен наших не знаешь, обдерут тебя как липку. И гнилье подсунут. А с нами — оно сподручнее.

Евдокия кивнула, поправляя теплый плат:

— И безопаснее. Времена нынче… лихие.

— Ну, чего застыла? — крикнула Домна, и голос её звенел в морозном воздухе, как колокол. — Прыгай к нам, под меховую полость! У меня там кирпичи горячие в ногах лежат! Поедем купцов грабить!

Город был белым и звонким.

Сани летели гладко, только ветер свистел в ушах.

Народу было мало — все, кто мог, сидели по теплым углам. А те, кто был на улице, передвигались перебежками, закрывая лица рукавицами.

— Люто нынче, — заметила Евдокия, пряча нос в соболью муфту. — Птицы на лету мерзнут. Глеб-то как там, в степи…

Она замолчала, но Марина поняла: жена Воеводы боится не врагов, а Мороза-воеводу.

Остановка первая. Кузница.

В кузнице Игната было как в преисподней, только наоборот — спасительно жарко. Горн ревел, от раскаленного металла шло живое, густое тепло. Сам мастер, огромный, черный от копоти, вытирал руки ветошью.

Марина взяла уголек и прямо на беленой стене набросала эскиз.

— Вот так, Игнат. Дно широкое, кверху сужается, как груша. Горлышко узкое, чтобы пена шапкой стояла. И ручку длинную, деревянную, чтоб под углом торчала. Медь самую чистую бери, звонкую.

Кузнец почесал затылок черным пальцем, оставляя след на лбу.

— Чудная посудина. Горшок не горшок, ковш не ковш. Возиться долго, выстукивать форму… Три гривны возьму.

Марина открыла рот, но Домна опередила её.

Купчиха шагнула вперед, уперев руки в бока, заслоняя собой свет.

— Три гривны⁈ — взвизгнула она так, что кони на улице шарахнулись. — Ты, Игнат, часом угаром не надышался? За кусок меди и палку? Да я за три гривны корову с теленком куплю!

— Так работа же тонкая… — начал оправдываться кузнец, отступая перед напором.

— Тонкая? Да ты мне прошлого года ухват ковал — погнулся через месяц! — Домна наступала как танк. — Полторы гривны. И то — из уважения к Евдокии Андреевне, что честь тебе оказала своим визитом.

Игнат глянул на молчаливую Евдокию, которая стояла у входа строгой черной тенью. Перекрестился.

— Ладно… Полторы так полторы. К вечеру будет готово.

Остановка вторая. Торговые ряды.

На рынке все товары были каменными.

Рыба лежала поленьями — хоть гвозди забивай. Мясо рубили топором, и от него отлетали ледяные красные осколки.

Марина целенаправленно шла к суконным рядам.

Здесь она отвела душу. Ей нужны были базовые вещи.

Она выбирала плотный, качественный лен на нижние рубахи. Шерстяное сукно на сменное платье (темно-синее, немаркое, практичное).

— И вот этот отрез, грубый, на порты, — командовала она приказчику. — И валенки. Размер… маленький, на отрока. И еще пару, побольше, на девицу.

Домна, наблюдавшая за тем, как растет гора покупок, подняла бровь.

— Ты чего, мать? Это ж холопская одежа. Ты Ивашке новые порты берешь? Не ношеные?

— И рубаху новую, — кивнула Марина. — И Дуняше платок расписной.

— Балуешь, — цокнула языком купчиха. — Сядут на шею. Оборвышам и старье в радость.

— Домна, — Марина посмотрела на неё серьезно. — Они не холопы. Они — лицо моего дома. Когда Ивашка подносит гостю чашку, гость не должен воротить нос от его лохмотьев. Опрятный слуга — это богатый гость. Это вклад в дело.

Домна задумалась. В её купеческой голове щелкнули невидимые счеты.

— А ведь верно… — протянула она. — Хитрá ты, Марина. Ох, хитрá.

Остановка третья. Резчик.

У мастера-резчика, старика Пахома, пахло липой и лаком.

— Вывеска нужна, — сказала Марина. — Щит дубовый, круглый.

— Что резать? — спросил старик, щурясь.

— Солнце. Но не простое.

Марина объяснила концепт. Черный круг (обожженное дерево), а из-за него вырываются золотые (крашенные охрой) лучи.

— «Черное Солнце», — прошептала Евдокия, разглядывая набросок. — Красиво. Строго. Но… язычеством отдает. Батюшка не одобрит. Скажет — идольское капище.

Она помолчала, а потом взяла уголек и приписала внизу, под кругом, замысловатую вязь.

— Напиши вот здесь, Пахом: «ЛЕКАРНЯ». И крестик малый сбоку. Вязь сделай красивую, уставную. Чтоб как в псалтыре.

— Лекарня? — переспросил резчик, уважительно глядя на жену Воеводы. — Это дело богоугодное. Сделаю. Завтра забирайте.

Марина восхищенно посмотрела на Евдокию.

— Евдокия Андреевна, голова у вас золотая.

— Я просто знаю своего духовника, — чуть улыбнулась та. — Если написано «Лекарня» — значит, дело божье, о немощных забота. И вопросов не будет.

Обратно ехали уже медленнее. Кони устали, мороз крепчал к вечеру, небо стало фиолетовым.

Марина сидела, прижавшись плечом к теплому боку Домны. В ногах и правда грели завернутые в тряпки горячие кирпичи.

Она смотрела на ледяное солнце, которое садилось за заснеженные крыши, окрашивая белый мир в кроваво-розовый цвет.

— Красиво, — прошептала она. — Но холодно.

— Ничего, — сказала Евдокия тихо. — Скоро Сретенье. Зима с весной встретится. Переживем.

Они подъехали к кофейне.

Марина выпрыгнула на скрипучий снег.

— Спасибо вам, девочки. Без вас бы я замерзла. И в прямом, и в переносном смысле.

— Заходи завтра, — махнула рукой Домна. — У меня баня натоплена будет, веничком попаримся. Погреемся по-бабьи.

Возок умчался, оставляя в морозном воздухе облака пара.

Марина подхватила тюки с одеждой и побежала в дом.