Кофейная Вдова. Сердце воеводы

Глава 13.2 Угольные рыла

Весь оставшийся день в «Лекарне» кипела странная, пыльная и молчаливая работа.

Дверь была заперта на тяжелый засов. Снаружи, на скобе, висела черная тряпка, перевязанная пучком полыни — знак «Не входить, идет мор». Это работало лучше любой письменной таблички.

Марина чувствовала себя алхимиком в подпольной лаборатории.

На столе лежали куски плотной льняной ткани, ножницы, иглы и… гора черного березового угля.

— Толки мельче, Ивашка! — командовала она, повязывая голову платком. — В пыль! Чтобы крупинок не было!

Ивашка, чихая и вытирая черный, как у трубочиста, нос, усердно работал пестиком в медной ступке.

Хруп-хруп. Хруп-хруп.

— Зачем нам угольная пыль, матушка? — шмыгал он. — Краску делать будем? Или чертей пугать?

— Фильтры, Вань. Сито для воздуха.

Марина знала: активированного угля у неё нет. Но обычный, хорошо прожженный березовый уголь — тоже мощный сорбент. Если его набить плотным слоем между двумя кусками ткани, он задержит споры. Не на 100 %, но это лучше, чем дышать грибницей напрямую.

В углу, в тени, сидел Дьяк Феофан.

Он не ушел в Приказ. Он остался здесь. Наблюдал.

В его водянистых, умных глазах читалось странное выражение. Смесь брезгливости, настороженности и… невольного восхищения?

— Удивительная ты баба, Марина, — проскрипел он, вертя в длинных пальцах готовую маску — многослойный «намордник» с завязками, похожий на свиное рыло. — Откуда знания такие? Вроде не лекарь полковой, те больше ножами режут. Не знахарка деревенская, те травами шепчут…

— От бабушки, — соврала Марина, прошивая край маски грубой ниткой. — Она говорила: «Уголь воду чистит и воздух от духа злого бережет».

— Мудрая была бабушка, — криво усмехнулся Дьяк. — Или, может, книги какие читала? Из тех, что в монастырях под замком держат?

— Самые обычные, Феофан Игнатьевич. «Учебник химии за 8 класс» называются.

— Хи-ми-и… — Дьяк покатал слово на языке, словно камешек. — Звучит как имя демона. Или ересь латинская. Смотри, лекарка. Знания — они как огонь. Можно избу согреть, а можно и сгореть.

К вечеру всё было готово.

Две маски, плотно набитые угольной крошкой. Выглядели они жутко — черные, грубые намордники.

Две фляги со спиртом (Марина пожертвовала почти весь стратегический запас).

Два факела, пропитанные маслом с солью.

Игнат, заходивший проверить (через заднюю дверь), принес Дьяку короткую кольчугу под кафтан и хороший, тяжелый кистень. Себе Марина оставила нож и мешок с солью.

— Пора, — Дьяк встал, накидывая темный, неприметный плащ с глубоким капюшоном. — Солнце село. В церкви сейчас никого, кроме сторожа Митрича, а он глухой как пень и спит в сторожке. Вход в костницы — тайный, за алтарем, под плитой. Никто не увидит.

Марина надела тулуп, затянула пояс.

Сердце колотилось.

— Афоня! — позвала она в темноту.

Домовой вылез из-под печки, тревожно шевеля усами. Он чувствовал, что Хозяйка уходит в Плохое Место.

— Мы уходим. Ненадолго. Охраняй дом.

Она присела перед ним на корточки.

— Если Глеб… если Воевода придет…

Она замялась.

Сказать правду? Глеб пойдет за ними. Он воин. Он не отпустит её одну в подземелье с Дьяком. Он полезет туда, хромой, с незажившей раной, с горячкой. И там, в узких ходах, где нужен не меч, а хитрость, он будет только мешать. Или погибнет.

— … Скажи, что я ушла травы собирать. Или к роженице, на другой конец посада. Соври что-нибудь, Афоня. Удержи его. Не пускай за нами.

Домовой насупился, но кивнул. Он понимал: Хозяина надо беречь.

Дьяк одобрительно хмыкнул из своего угла.

— Правильно мыслишь, девка. Меньше знает — крепче спит. Ему покой нужен, чтоб рана срослась. А геройства ему и так хватит.

Они вышли в ночь.

Две тени, скользящие по пустым переулкам к высокому холму, на котором чернел, закрывая звезды, силуэт собора.

Марина чувствовала себя предательницей.

Она шла на «мокрое дело» с чужим, опасным мужчиной, скрываясь от своего любимого.

Но логика (проклятая, холодная логика XXI века!) твердила:

«Ты всё делаешь правильно. Это спецоперация, а не рыцарский турнир. Глеб — это меч. А здесь нужен скальпель».

Они подошли к церковной ограде.

Тишина стояла звонкая. Только снег скрипел под валенками.

Дьяк уверенно, по-хозяйски, открыл неприметную калитку в заборе.

— Идем, — шепнул он.

Марина натянула на лицо угольную маску. Мир сразу стал пахнуть пылью и гарью. Дышать стало тяжелее.

— Ведите, сталкер, — прошептала она в маску. — Посмотрим, что там у вас под святой землей выросло.

В храме было тихо и жутко. Лики святых смотрели с икон осуждающе, их темные глаза, казалось, следили за двумя фигурками, крадущимися к алтарю. Лампады едва теплились, отбрасывая дрожащие тени.

Дьяк Феофан уверенно прошел к алтарной части (куда женщинам вход воспрещен, но сейчас было не до канонов). Он отодвинул ковровую дорожку и навалился плечом на тяжелую каменную плиту в полу, скрытую от глаз прихожан.

— Помогай, — прошипел он, скрипя зубами от натуги.

Марина уперлась руками в холодный камень.

— И… раз!

Плита, скрежеща, неохотно сдвинулась.

Из черного провала пахнуло такой концентрированной сыростью, плесенью и сладковатым запахом тлена, что у Марины заслезились глаза.

— Надевай намордник, — скомандовал Дьяк, торопливо завязывая свою маску с углем на затылке. Голос его стал глухим, как из бочки. — И дыши через раз. Не глубоко.

Они спустились по узкой винтовой лестнице, выдолбленной прямо в породе. Ступени были скользкими от слизи.

Костницы.

Это было древнее захоронение, о котором город предпочел забыть. Ниши в стенах были забиты пожелтевшими черепами и берцовыми костями, сложенными в жуткие поленницы. Здесь покоились первые поселенцы, монахи, воины прошлых веков.

Теперь их покой был нарушен.

Под ногами хлюпала вода — грунтовые воды уже начали просачиваться.

— Пришли, — глухо сказал Дьяк, поднимая факел выше.

Марина огляделась и едва сдержала крик.

Стены пещеры «дышали».

Они были покрыты той самой белесой, волокнистой слизью, которую она видела на пленнике. Но здесь она была хозяином. Она свисала с потолка сталактитами, оплетала груды черепов, соединяя их в единую сеть, пульсировала в такт… чему?

Звуку.

Тук-тук… Тук-тук…

Где-то в глубине, в самом центре лабиринта, билось огромное, медленное, подземное сердце.

— Матка, — прошептала Марина в угольную маску. — Мы в самом центре гнезда. Это… нейроцентр. Мозг.

— Жги! — крикнул Дьяк, не дожидаясь команды.

Он ткнул факелом в ближайшую паутину слизи.

Огонь лизнул белую массу. Она взвизгнула. Звук был не физическим — это был ментальный удар, тонкий писк, от которого заломило зубы. Слизь сжалась, пытаясь уйти от жара.

Но этого было мало. Слизи было слишком много. Весь зал был обтянут этой дрянью, как коконом.

— Спирт! — Марина сорвала с пояса флягу. — Лейте на пол, Феофан! В воду! Она через воду питается!

Они начали поливать зловонные лужи под ногами спиртом, разбрызгивая драгоценную жидкость веером. Марина чиркнула огнивом. Искра упала в лужу.

ВУХ!

Подземелье превратилось в ад.

Синее пламя побежало по воде, смешиваясь с испарениями. Слизь на стенах начала чернеть, пузыриться и осыпаться жирным, вонючим пеплом.

В глубине пещеры, там, где билось Сердце грибницы, раздался рев. Низкий, утробный, от которого вибрировали ребра.

Земля дрогнула. Свод застонал, с потолка посыпались камни.

— Уходим! — заорал Дьяк, хватая Марину за рукав тулупа. — Мы их разозлили!

Они рванули к выходу, хлюпая по горящей воде.

Но путь преградила Тень.

Огромная, плотная, сотканная из тьмы и спор фигура поднялась из воды перед лестницей. У неё не было лица, только провалы глаз, в которых тлел зеленый гнилушный свет. Она пахла сыростью и смертью.

Она замахнулась длинной, похожей на плеть конечностью.

Дьяк толкнул Марину в сторону, закрывая собой.

— Назад!

Удар пришелся ему по касательной, в плечо, но старика отшвырнуло к стене, как тряпичную куклу. Факел упал в воду, зашипел и погас.

— Беги… — прохрипел Феофан, пытаясь встать и хватаясь за кистень здоровой рукой.

Марина осталась одна. В полумраке, освещаемом только синими сполохами догорающего спирта. С монстром. И раненым «напарником».

У неё оставалась только горсть соли в кармане и последний «коктейль» (факел, пропитанный маслом).

— Жри, тварь! — завизжала она, вкладывая в крик весь свой страх.

Она чиркнула огнивом по промасленной пакле факела — тот вспыхнул мгновенно — и швырнула его прямо в «лицо» Тени, одновременно сыпанув горсть соли.

Соль вспыхнула в огне желтыми искрами, как порох.

Тварь заревела. Огонь и соль разрушили её структуру. Она распалась, рассыпалась облаком черной, удушливой пыли.

— Наверх! — заорала Марина, подхватывая Дьяка под здоровую руку.

Подземелье ревело. Огонь, пожирающий слизь, создал чудовищную тягу. Из глубины туннеля вырвался горячий, смрадный выдох, толкнувший их в спину, как порыв урагана.

Они взлетели по винтовой лестнице, задыхаясь в угольных масках. Легкие горели. Одежда пропиталась парами спирта и гарью.

Дьяк навалился плечом на каменную плиту. Марина подставила спину.

— И-и-раз!

Плита, подталкиваемая давлением горячего воздуха снизу, сдвинулась с ужасным скрежетом.

Из провала вырвался столб черного, жирного дыма, как из преисподней.

Дьяк и Марина вывалились на каменный пол храма, кашляя, сдирая маски и хватая ртом холодный, чистый воздух.

Пол под ними мелко дрожал. Лампады раскачивались, золотые оклады икон дребезжали. Казалось, сам Холм пытается стряхнуть с себя церковь.

И в этот момент тяжелые дубовые двери храма распахнулись от удара ногой.

Внутрь ворвался холод, снежный вихрь и… сталь.

— К бою! — рявкнул знакомый голос, от которого у Марины подогнулись колени. — Окружай алтарь! Нечисть лезет!

В храм влетели дружинники с факелами и обнаженными мечами.

Они ждали увидеть чертей. Или «Белых». Или Тверскую рать.

Но увидели они другое.

У разверзнутой дыры в полу, среди клубов черного дыма, сидели двое.

Дьяк Феофан — без шапки, лысина в саже, дорогой кафтан изодран, глаза безумные, одна рука висит плетью.

И Марина.

Платок сбился на плечи, волосы растрепаны ведьминской гривой, на лице — угольные разводы (как боевая раскраска командос), платье мокрое и грязное. Она тяжело дышала, опираясь рукой на колено Дьяка (помогала ему сесть), но со стороны это выглядело… двусмысленно. И странно.

Вперед вышел Глеб.

Он был без шлема, в накинутом на плечи меховом плаще поверх домашней рубахи (видно, выскочил, как был, услышав грохот или получив донос от Афони). В руке — меч.

Он замер.

Его взгляд скользнул по дыре в полу, из которой валил смрад паленой плоти. По Дьяку. И остановился на Марине.

— Вы… — тихо сказал он. И в этой тишине было больше угрозы, чем в подземном гуле. — Вы что здесь делаете?

Дьяк закашлялся, сплевывая черную слюну на чистый пол.

— Чистоту наводим, Воевода… кхе-кхе … Крыс травим.

— Крыс? — Глеб шагнул к ним. Меч он не опустил. — Весь город думает, что ад разверзся! Земля трясется! А вы тут… вдвоем… по ночам…

Его ноздри раздулись. Он почувствовал запах.

— Спиртом несет, — процедил он сквозь зубы. — Как из кабака.

Он посмотрел на Марину. В его глазах полыхнуло зеленое пламя бешенства.

— Я думал, ты травы собираешь, лекарка. А ты здесь с Феофаном… развлекаешься? В крипте?

Это было нелепо. Глупо. Обидно до слез.

Они только что спасли город от биологической катастрофы. Они чуть не сгорели заживо.

Но Глеб видел не героев. Он видел свою женщину, грязную, растрепанную, пахнущую алкоголем и потом, рядом с другим мужчиной. В тайне от него.

Ревность — чувство иррациональное. Она не слушает логику. Она видит измену там, где был подвиг.

Марина встала. Ноги дрожали, но она выпрямилась во весь рост.

— Спрячь меч, Глеб, — сказала она устало, но твердо. — И не смей. Не смей думать то, что ты думаешь, своей дурной головой.

— А что я должен думать⁈ — заорал он так, что эхо ударило в купол, пугая святых на фресках. — Я с ума схожу, места себе не нахожу, а ты с ним…

— Мы сожгли Корень! — крикнула она ему в лицо, перекрывая его крик. — Там, внизу! Гнездо! Если бы не мы — к утру весь твой город пил бы отраву и стал бы мясом для грибов!

Она ткнула пальцем в дыру.

— Посмотри! Там матка грибницы! Мы её спиртом и огнем!

Глеб подошел к краю провала. Глянул вниз, где еще бушевало далекое пламя и валил дым.

Потом перевел взгляд на Дьяка.

Тот, кряхтя и держась за ушибленное плечо, поднимался.

— Истинно так, Воевода, — проскрипел Феофан. — И если бы не Марина Викторовна… лежать бы мне там, обглоданному. Она мне жизнь спасла.

Он криво усмехнулся разбитыми губами.

— А ты, княже, ревнуешь, что ли? К старику?

Дружинники за спиной Глеба начали переглядываться и прятать ухмылки в бороды. Ситуация становилась неловкой. Воевода орет на бабу и начальника разведки, которые, по ходу, опять всех спасли.

Глеб медленно, с лязгом вложил меч в ножны. Звук прозвучал как извинение, но лицо его оставалось каменным.

Он подошел к Марине. Вплотную.

Взял её за подбородок. Жестко, властно. Повернул лицо к свету факелов, разглядывая сажу на щеках.

— Почему не сказала? — спросил он тихо, только для неё. — Почему меня не позвала?

— У тебя рана, — ответила Марина, не отводя взгляда. — Ты бы полез вперед. Ты бы погиб там. В узком проходе с мечом делать нечего. Там химия нужна была, а не отвага.

— Я Воевода, Марина. Я… — он осекся. — Я мужчина. Я должен защищать.

— Ты должен быть живым. Это моя работа — сохранять тебе жизнь. Даже если ты будешь орать.

Глеб скрипнул зубами.

Его мужское эго было уязвлено. Опять она сама. Опять она сильная. Опять она бережет его, как хрустальную вазу, а не как воина.

Но еще сильнее было облегчение.

Она жива. И она не с Дьяком (в том самом смысле).

Он резко развернулся к дружине.

— Плиту на место! Заложить камнями! Щели залить смолой! Чтобы ни дыма, ни духа оттуда не вышло! Поставить караул!

— Слушаемся!

Мужики бросились к плите, радуясь приказу и возможности заняться делом.

Глеб снова повернулся к Марине. Сдернул с себя меховой плащ и накинул ей на плечи. Укутал, как ребенка, скрывая её грязное платье и дрожь.

— Домой, — приказал он. — Иди домой. Отмойся. И чтобы носу из избы не показывала до утра.

— А отчет? — пискнул Дьяк, отряхиваясь от копоти.

— Завтра отчет! — рявкнул Глеб. — А сейчас… брысь с глаз моих, Феофан. Пока я не вспомнил, что это ты её туда потащил. Я тебе это еще припомню.

Марина поплотнее закуталась в плащ. Он пах Глебом — кожей, оружейным маслом и… мужчиной.

Она посмотрела на него. Он был зол, он был страшен, но он был здесь. И он её укрыл.

— Спасибо за плащ, — сказала она тихо.

И пошла к выходу, шатаясь от усталости.

У дверей она обернулась.

Глеб стоял посреди храма, под строгими ликами, и смотрел ей вслед. В его взгляде была тьма. Но это была теплая тьма.