Дочь врага Российской империи. Курсантка

Глава 28

Нам не позволили вернуться в академию. Нас даже слушать не стали.

— Доигрались, детки, — раздраженно произнес командир группы. — Но хоть смелости хватило не сбежать.

Я уже рот открыла, чтобы возразить, но Сава крепко сжал мою руку. И отрицательно качнул головой, когда я обернулась. Мол, не спорь.

«Но почему⁈» — нахмурилась я.

— Зачем оправдываться, если мы ничего плохого не сделали? — тихо сказал Матвей. — Нас будут допрашивать, тогда и расскажешь все, как было.

Он тоже не пострадал. От него, как обычно, веяло спокойствием, и я успокоилась.

— Говорим все, как есть, — предупредил Сава. — Яр, прости, но…

— Не договаривайтесь, не поможет, — одернули нас.

Дальнейшее кошмар не напоминало. Как выглядит настоящий кошмар, я прекрасно знала. А тут… Посадили в камеру, каждого в отдельную. Это чтобы мы не сговорились, как отвечать на допросе. Браслеты надели, магию блокирующие. Тоже понятно, чтобы не сбежали. Обстановка неуютная: присесть не на что, холодно, воняет затхлостью. Так никто не будет обустраивать камеру для преступника мягким диваном с пледом.

У меня хотя бы Карамелька есть. Ее не рискнули со мной разлучить, уж больно злобно химера щелкала зубами и топорщила крылья, не желая слезать с моего плеча. Карамелька теплая, она меня грела. Хомякобелка, доставшаяся Саве, разве что нос ему утеплит. А у Матвея, и вовсе, никого нет.

Было обидно, что с нами так поступили. Но что еще могли подумать те, кто ликвидировал прорыв? Рядом с дыркой — трое курсантов академии безопасности, среди которых есть эспер. Саву с катаной все видели, тут не ошибешься. Вполне логично предположить, что он не справился с переходом через Испод, а когда следом живчики повалили, не смог закрыть дыру между мирами. Наверное, я так же рассуждала бы. Но все равно обидно.

Допрос можно пережить. Ничего плохого мы не сделали, эсперы не допустят ошибки. Однако придется рассказать и о подвале, и о наследстве дедушки. Рюкзак у меня отобрали, промолчать не получится. Если бы Александр Иванович работал в управлении, он смог бы прикрыть. Увы, не сейчас. Информация дойдет до Разумовского, а потом и до императора…

Я поежилась, и Карамелька заурчала громче, словно хотела сказать, мол, я рядом, держись. Отправить ее к Александру Ивановичу я не могла, из камеры даже химера не уйдет Исподом. Оставалось только ждать.

Когда меня привели в кабинет следователя, за окном светило солнце. Я и без этого ощущала, что прошло много времени, желудок сводило от голода.

Лицо мужчины, сидевшего за столом, показалось мне смутно знакомым.

— Степан Егорович Кузнецов, старший следователь, — представился он.

И жестом указал мне на стул.

Степан? Точно! Это же тот самый парень, что когда-то кормил меня завтраком в столовой управления. Мне тогда было семь. И Степан уже не молод.

— Имя, возраст, род занятий, — сказал он, не отрывая взгляда от бумаги, лежащей на столе.

На ней он что-то быстро писал.

— Яромила Михайлова, — вздохнула я. — Двадцать лет, курсант академии государственной безопасности, оперативный факультет, первый курс.

— М-м-м… — Он отложил ручку и взглянул на меня с усмешкой. — Как девочка-то выросла. Ну что, Яра, разобралась, чем отличается эспер от пилота разума?

— Вы помните? — удивилась я. — И меня, и… о чем мы говорили?

— Как же можно забыть женщину-эспера? Рассказывай, что ты ночью делала в гимназии.

Я не собиралась ничего скрывать, но обрадовалась, что допрос ведет Степан Егорович. Все же он работал с Александром Ивановичем.

Карамелька отчего-то вела себя беспокойно: то норовила спрыгнуть с рук, то вертелась, то застывала и гипнотизировала стену за моей спиной.

— Отпусти ее, — предложил Степан. — Насколько я помню, она у тебя умеет сама Исподом ходить?

— Умеет, — подтвердила я.

— Вот и пусть идет… туда, где обычно спит.

И я отправила Карамельку к Сане.

Степан Егорович слушал внимательно, задавал уточняющие вопросы, выпытывал детали. Длилось это долго. Я устала от разговора сильнее, чем от боя с тенями. Наконец, получив подтверждение, что я согласна на ментальный допрос, если в нем возникнет необходимость, Степан Егорович захлопнул папку.

И в это же мгновение я почувствовала, что в комнате есть кто-то еще. Оглянулась — и увидела Александра Ивановича, стоящего за моей спиной.

— Вы все слышали, — произнес Степан Егорович, обращаясь к нему.

— Спасибо, Степан, — сказал Александр Иванович. — Я же говорил, что эта троица способна на что угодно, только не на предательство.

— Такой порядок, вы же знаете, — возразил Степан Егорович.

— Знаю, — согласился Александр Иванович. — Все правильно. Только в официальный протокол, будь добр, запиши ее, как Ярослава Михайлова. А в описи вещей не упоминай бумаги на банковскую ячейку. Это не имеет никакого отношения к делу, ты же убедился.

— На должностное преступление толкаете, Александр Иванович, — проворчал Степан Егорович. И вздохнул. — Только ради вас. А ты… — Он посмотрел на меня. — От наказания не отвертишься. За проникновение на частную территорию что полагается? А, впрочем, ты же только учиться начала. Придется заплатить штраф.

— Заплатит, — успокоил его Александр Иванович. — Так я ее забираю?

— Сейчас, только браслеты сниму и пропуск подпишу. Вещи не забудьте.

В коридоре, пользуясь тем, что никого нет, я обняла Александра Ивановича, пряча лицо на его груди. Так, как обняла бы отца.

— Как же я рада вас видеть… — выдохнула я.

— Испугалась? — Александр Иванович похлопал меня по плечу. — Яра, ну… прекращай. Мы тут не одни.

— Плевать.

Но я все же отстранилась.

— Не испугалась. Но не ожидала, что вы поможете. Переживала за ребят. Кстати, где они?

— Пойдем.

Александр Иванович привел меня к машине.

— Испод пока закрыт для переходов, — объяснил он. — Сава и Матвей поехали забирать транспорт, что вы у гимназии оставили. Потом приедут ко мне. И тебя приглашаю в гости.

Вот так? Не приказывает, а приглашает? Отчего-то к горлу подступил ком.

— Яра, прекращай. Ты просто устала. Садись в машину.

— Я сегодня как-то особенно ясно поняла, что так будет не всегда, — сказала я, когда Александр Иванович выехал на проспект.

— Так — это как? — Он едва заметно улыбнулся.

— Это когда кто-то выручает из переделки, жалеет, пусть и молча, вкусно кормит, дает выспаться в уютной постели.

— Кто-то слишком любит попадать в неприятности, — заметил он.

— Я же не специально. Да что могло случиться!

— Но случилось.

— Это опять покушение?

Александр Иванович помолчал, а потом спросил:

— Ты, вроде бы, не удивлена? При том, что Романов так и не оправился от инсульта.

— Только он может желать моей смерти?

«Простите, Александр Иванович. Сейчас я не могу вам сказать о резолюции».

— Например?

— Например, Вениамин Головин. Его отец погиб на полигоне во время взрыва.

— Веня, конечно, поганец. — Александр Иванович фыркнул. — Но не настолько.

— Матвей тоже его защищает.

— Ты сама в этом убедишься. У меня есть своя версия. Хочешь послушать?

— Ущипните меня, когда остановитесь на светофоре, — попросила я. — Хочу ли я? Это точно вы? Обычно из вас слова клещами не вытянешь.

— Дерзить не надо, Яра, — вполне миролюбиво попросил Александр Иванович. — Даже если нервничаешь. Это все еще я. Работа в управлении накладывает определенные ограничения на разговоры с обывателями. Но сейчас не я расследую это преступление. И ты уже не простой обыватель, а курсант академии государственной безопасности.

— Простите. Конечно, хочу.

— Переход из Испода можно оставить открытым, когда рядом нет тварей. Эспер уходит, дыра между мирами остается. Твари реагируют только на живых людей. Они не найдут проход, не забредут в наш мир случайно. Но если рядом с дырой окажется человек, они его почуют. Достаточно одной твари, следом придут другие.

Александр Иванович замолчал, словно ожидал, что я продолжу.

— Так это… ловушка? Но кто знал, что я буду там этой ночью? Я никому не говорила! Только Сава и Матвей…

— Ловушка. — Он кивнул. — Но не на тебя. Не на вас. Ее поставили ночью там, где вряд ли появятся охранники. У памятника установлена камера. Зато утром в гимназию придут ученицы.

— Жуть какая! — воскликнула я, представив, как живчики набрасываются на беспомощных девушек. — Но почему? Кому мешают гимназистки?

— В гимназии сейчас учится внучка императора.

Это, конечно, всё объясняет! Она-то кому успела насолить?

— Все эсперы дают клятву защищать императора и членов его семьи.

— С оговоркой о приоритете государственной безопасности, но да, ты права, — согласился Александр Иванович. — Ты до сих пор не слышала о диких эсперах?

— Да как-то… некогда было, — призналась я. — Хотя что-то, кажется, слышала. Кто-то упоминал…

— Дикие, неучтенные… Их по всякому называют, но суть одна. По какой-то причине родители или опекуны скрывают ребенка со способностями эспера, обучают вне системы, для каких-то личных целей. Для диких эсперов не существует законов.

— И много… таких?

— Без понятия. Если становится известно о таком эспере, его ловят и ликвидируют. Узнать можно случайно или после того, как совершено преступление. Полагаю, у нас объявился дикарь.

— Неудобно о таком говорить, но даже легче стало, — призналась я. — Нет, это плохо… неуправляемый эспер, плюющий на законы опасен, это я понимаю. Но в кои-то веки покушались не на меня. И вообще, мы с Матвеем и Савой оказались в нужном месте и в нужное время.

— Не могу не согласиться, — сказал Александр Иванович. — Если бы не вы, погибло бы много невинных людей. Но на награду не рассчитывай. Считай, что твоя награда лежит в банковской ячейке. Многих заинтересовало бы наследство Морозовых. Не говоря уже о том, что формально его можно изъять в пользу государства.

— Спасибо.

— Ты уже поблагодарила. Достаточно. Кстати, знаешь, как Сава назвал свою химеру?

Он менял тему разговора, и меня это устраивало. Мне б все, что услышала, переварить.

— Шоколадка? — улыбнулась я. — Я своей карамельку скормила, а он шоколадку.

— Почти угадала. Чоко. У нее и окрас шоколадный, все сошлось.

— А Карамелька вас чуяла, — вспомнила я. И вздохнула. — Мне ее так не хватает.

— Вашу вылазку скрыть не удастся, — сказал Александр Иванович. — Сейчас вместе будем причину придумывать, чтобы о подвале не говорить. Из прохода могли выползти две химеры. Так что прятать Карамельку больше не придется. — Он помолчал и добавил: — Но мой дом всегда для нее открыт. Яра, для тебя — тоже.

Я отвернулась к окну, чтобы скрыть внезапно навернувшиеся на глаза слезы. Хотя… смысл? Александр Иванович ощущает мои эмоции. Как и я чувствую, что его слова искренни.