Лекарь Фамильяров

Глава 10

Я посмотрел на продавца. В прошлой жизни, на тридцать втором этаже «Северной звезды», у меня в кабинете висела табличка, подаренная коллегами на юбилей: «Доктор Покровский не спорит, а ставит диагноз».

Табличка была шуточная, но суть передавала точно: спорить с человеком, который уверен в своей правоте, бесполезно.

Переубеждать его тоже бессмысленно.

А вот показать ему, что он неправ, так, чтобы он увидел это сам, своими глазами, и чтобы спрятаться было некуда, — это уже работа. И работа тонкая, требующая терпения, точности и полного хладнокровия.

Примерно так же я подходил к диагностике. Зверь не скажет тебе, что у него болит. Даже с Эмпатией надо еще докопаться до сути. Он огрызается, кусается, бывает что и плюётся кислотой. Но если ты знаешь, куда смотреть, его тело расскажет всё за него.

С людьми работает тот же принцип.

— На хер, значит… — сказал я, не повышая голоса и не двигаясь с места. — Серьёзно. А можно уточнить, по какой именно причине вы не продаёте частным практикам?

Мужик посмотрел на меня так, как смотрят на комара, который вместо того чтобы улететь после хлопка, сел обратно и продолжил пить кровь.

— Объясняю для одарённых, — он откинулся на спинку стула и заговорил покровительственным тоном. — У нас контракт с Ассоциацией. Эфирные миорелаксанты, хирургическая сталь третьего класса и выше — только для сертифицированных Фам-центров, привязанных к Гильдиям. Понимаешь, для чего? Чтобы такие, как ты, некомпетентные коновалы, не резали зверей и не травили их нашей алхимией. Мы за качество отвечаем головой.

Он произнёс «головой» с таким весом, будто эта голова была застрахована на миллион и представляла исключительную ценность для мировой науки. Ну все понятно. Недобросовестная борьба с конкурентами.

Хочешь нормальные инструменты для работы? Присоединяйся к Гильдии под крылом Синдиката. Распространение влияния классная штука только для тех, кто его распространяет. Для всех остальных — это кабала.

— Понял? — он подался вперёд, уперев локти в прилавок. — А теперь освободи кассу. У меня через час поставка.

Я не возмутился. Потому что это было бы реакцией двадцатиоднолетнего мальчишки, которого обидели, а внутри меня сидел шестидесятилетний профессор, который только что выслушал доклад студента-двоечника и теперь прикидывал, с какого конца начать разбор.

Я вздохнул. И перевёл взгляд с продавца на витрину у него за спиной.

Застеклённый шкаф, подсвеченный сверху двумя галогеновыми лампами, от которых стекло чуть бликовало. Внутри, на четырёх полках, аккуратно расставленная фармакология: ампулы, флаконы, капсулы в блистерах.

Всё красиво, всё с этикетками, такое дорогое. Верхняя полка — элитный ряд, самые ценные препараты, подсвеченные отдельно.

Я прищурился.

— За качество головой отвечаете, значит, — повторил я задумчиво, и что-то в моей интонации заставило его чуть нахмуриться, потому что это прозвучало не как вопрос и не как утверждение, а как первый щелчок взводимого курка. — И строго блюдёте стандарты Ассоциации?

— Именно, — он расправил плечи. — А теперь проваливай.

Я не провалил. Вместо этого поднял руку и указал пальцем на верхнюю полку витрины — ту самую, красиво подсвеченную, гордость магазина.

— Тогда объясните мне, уважаемый блюститель стандартов, почему у вас эфирный миорелаксант третьего класса стоит на верхней стеклянной полке? Прямо под галогеновым светильником?

Мужик посмотрел туда, куда я показывал. Потом обратно на меня. На его лице появилось выражение, которое я видел тысячу раз — у тренеров, которые притаскивали мне полумёртвых зверей и не понимали, что именно они сделали не так.

— И что? — спросил он с лёгким раздражением. — Красиво стоит. Покупатели видят.

— Покупатели видят, — согласился я. — А вот вы, судя по всему, не видите. Галогеновый светильник мощностью от ста ватт на расстоянии двадцати сантиметров от стеклянной полки нагревает поверхность до тридцати — тридцати двух градусов. Верхние ампулы, те, что ближе к лампам, получают ещё больше. Эфирный миорелаксант третьего класса — препарат на белковой основе. При нагреве свыше двадцати двух градусов его белковая структура начинает сворачиваться. Процесс занимает сорок восемь часов и внешне почти незаметен, кроме лёгкого помутнения раствора, которое неспециалист примет за нормальную взвесь.

Я сделал паузу, для того чтобы следующая фраза дошла, потому что она была главной:

— После сворачивания белка эфирный миорелаксант третьего класса перестаёт быть миорелаксантом. Он становится паралитическим нейротоксином. Хирург Гильдии, которому вы продадите эти ампулы, вколет их боевому пету перед операцией, рассчитывая на штатное мышечное расслабление, а получит системный паралич дыхательных каналов Ядра. Остановка дыхания через три минуты. Смерть через пять. На операционном столе, под вашими гарантиями качества.

Тишина.

Мужик за прилавком смотрел на меня. Потом медленно, будто преодолевая сопротивление, повернул голову к витрине.

К верхней полке и ампулам, которые стояли там, видимо, не первый день и, возможно, не первую неделю, прямо под светильниками, в тёплом коконе галогенового света.

Я видел, как его глаза нашли то, что искали. Вернее, то, чего раньше не замечали, потому что не знали, что искать. Лёгкое помутнение в ближайшей к лампе ампуле — не муть, а опалесценция, едва заметное изменение прозрачности, которое говорило о том, что белок уже начал денатурировать. Ещё сутки, и процесс станет необратимым, а ампула — смертельной.

Понятно, что это не он её туда поставил, а кто-то из особо ретивых работников, которые стремились угодить сварливому шефу. Но отвечать-то в итоге ему.

Самоуверенность на его лице не исчезла мгновенно. Сначала стёрлась ухмылка, потом расслабилась челюсть, потом дрогнули глаза, и наконец он сглотнул, и кадык на его толстой шее дёрнулся вверх-вниз.

— Это… — начал он.

— Это грубейшее нарушение условий хранения препаратов группы «А», — закончил я. — Не просто отзыв лицензии у магазина. Даже не штраф. Это уголовная ответственность за непредумышленное причинение вреда ценному имуществу Синдиката. Если хоть одна из этих ампул уже продана и вколота — а судя по полупустой верхней полке, продана не одна, — то при летальном исходе это статья. Реальная. С реальным сроком.

Мужик побледнел. А потом посерел, как бетон, и это было заметно даже сквозь загар и красноту, которые минуту назад придавали его лицу вид сытого хозяина жизни.

Я мог бы на этом остановиться.

И в другой ситуации, с другим человеком остановился бы. Потому что пинать лежачего некрасиво и непродуктивно. Но этот конкретный человек минуту назад смеялся мне в лицо, отодвигал мою корзину двумя пальцами и посылал на хер, и мне, при всей моей шестидесятилетней мудрости и терпении, было бы лукавством сказать, что я не получал от происходящего определённого удовлетворения.

— Я могу прямо сейчас нажать кнопку экстренного вызова на браслете, — сказал я, подняв левую руку, на которой тускло светился экран смарт-браслета. — Инспекция прибудет минут через двадцать. Они опечатают витрину, возьмут пробы, проверят журнал продаж. Найдут покупателей. Свяжутся с Гильдиями, которым вы поставляли. Если повезёт — ампулы ещё на складах и никто не пострадал. Если не повезёт…

Я не стал договаривать. Это работало лучше любых слов. В этой недосказанности мужик сейчас вписывал всё то, что мог представить: проверки, допросы, адвокатов, наручники и тюремную баланду, которая, подозреваю, была ещё хуже моей сегодняшней овсянки.

Он молчал секунд десять. Потом облизнул губы. Посмотрел на корзину, которую сам же отодвинул, и в его взгляде я прочитал ту стремительную арифметику, которую люди его склада проделывают мгновенно: с одной стороны — гордость и принципы, с другой — свобода и бизнес.

Арифметика была недолгой.

— Сколько? — спросил он хрипло.

— Что «сколько»?

— За… консультацию. Сколько скинуть?

Я придвинул корзину обратно к нему. Подтолкнул через прилавок, чтобы она стояла прямо перед ним, и заглянул ему в глаза.

— Пробиваете всё по чеку. Скидка — двадцать процентов. За консультацию и за потраченные нервы. Потом я забираю пакеты и иду лечить зверей. А вы берёте стремянку, снимаете каждую ампулу с верхней полки и перекладываете в холодильник. Те, что помутнели, — на утилизацию. Не на продажу! — я сделал акцент. — И не «ладно, эту ещё можно», а на утилизацию, потому что «ещё можно» — это русская рулетка, а вы и так уже наигрались. И молитесь, чтобы те, которые вы продали на прошлой неделе, ещё лежали на складах у Гильдий и никому не попали в кровь.

Это я уже сказал больше для устрашения. Мой опытный взгляд видел, что те, что стояли на витрине еще были в порядке. Даже интересно, кому они умудрились продать недостающие ампулы. Хотя бывает, что гильдии заказывают доставку (место ведь проверенное), а курьерам до звезды как там хранятся эти ампулы.

Он смотрел на меня, а потом махнул рукой. Его руки потянулись к корзине. Взяли сканер штрихкодов. И начали пробивать. Молча, не поднимая глаз.

Зажим Кёхера — пик. Второй — пик. Зажим Бильрота — пик. Скальпели — пик. Автоклав — пик. Медикаменты — пик, пик, пик…

Двадцать процентов он снял без единого слова, просто ввёл код скидки в терминал, и итоговая сумма на экране стала ощутимо легче, хотя от кредитных денег всё равно отвалился серьёзный кусок. Да, эту покупку я записал в официальные расходы и даже при всем желании не мог бы воспользоваться своими средствами, а не кредитными.

Я расплатился. Сложил покупки в два тяжелых пакета и подхватил автоклав отдельно, под мышку, потому что он не влез ни в один из них.

У двери я обернулся и добавил:

— И ещё. Термометр на витрину повесьте. Обычный, спиртовой, за двести рублей. Чтобы видеть, что происходит за стеклом, а не гадать. Это не сложно и не дорого, а спасёт вам больше, чем вы думаете.

Мужик ничего не ответил. Он уже стоял, развернувшись к витрине, и смотрел на верхнюю полку.

Дверь закрылась за мной с мягким стуком.

На улице было сухо и холодно. Питер без дождя, но с ветром, который забирался под куртку и хозяйничал там, как у себя дома.

Я стоял на крыльце бизнес-центра, нагруженный пакетами, с автоклавом под мышкой и ощущением, которое бывает после удачной операции: усталость, облегчение и лёгкое подрагивание в пальцах, когда адреналин уходит, а на его место приходит понимание, что всё получилось.

Двадцать процентов скидки на всю корзину. За несколько минут разговора и одно наблюдение, которое любой грамотный фамтех сделал бы на моём месте, если бы знал, куда смотреть.

Я перехватил пакеты поудобнее и двинулся к остановке.

До маршрутки было две минуты ходьбы, но с моим грузом они растянулись в пять, потому что автоклав, при всей его компактности, весил как небольшой астероид и с каждым шагом норовил выскользнуть из-под руки.

В маршрутке я сел у окна, зажав пакеты между ног, а автоклав пристроил на коленях. Он занял оба колена целиком и ещё чуть-чуть свисал, так что сосед слева покосился на меня.

Телефон в кармане завибрировал.

Достал, скосил глаза на трещину поперёк экрана. Сквозь неё проступило имя: Саня.

Сообщение. Не звонок — значит, прятался, как и договорились. Я открыл чат.

«Миха! Я залег. Всё тихо. Но эта слюнявая подушка ЖРЁТ МОИ КРОССОВКИ. Я их снял чтоб ноги просохли, а она одну уже обслюнявила до состояния биологического оружия, и вторую подтаскивает. Миха, это нормально?»

Я усмехнулся и набрал ответ, тыкая в экран через трещину, отчего каждое третье слово набиралось с ошибкой.

«Нормально. Пухлежуи жуют всё, что пахнет хозяином. Считай это комплиментом.»

Ответ прилетел мгновенно:

«Я ему НЕ хозяин. Я курьер. И кроссовки мне батя на днюху подарил!!!»

«Не давай ему ничего жирного. И солёного. Вспомни шаверму.»

Пауза в пять секунд. Потом:

«Понял. Убрал чипсы. Слушай, а давай вечером пива попьём? Я угощаю. Стресс снимем, обсудим стратегию. У меня тут ещё мысль есть по одной теме, тебе понравится, гарантирую, чистое золото»

Я посмотрел на это сообщение и почувствовал, как внутри сработал тот же рефлекс, что при виде помутневшей ампулы на витрине, — мгновенное, автоматическое «нет».

Пиво в двадцать один год — нормальная история. Все пьют, снимают стресс, обсуждают стратегии и чистое золото за третьей кружкой, а утром всё забывают и начинают сначала.

Только мне не двадцать один, и мой желудок из другой жизни, тот, который я убивал двадцать пять лет подряд кофе, стрессами и алкоголем на корпоративных ужинах, до сих пор снится мне по ночам. Фантомная боль, которой у этого тела не было и не будет, если я не повторю тех же ошибок.

«Какое пиво? Я чай пью. С чабрецом. Полезнее.» — отправил я.

Ответ пришёл через три секунды, и я физически ощутил, как на том конце Саня подпрыгнул:

«ТЫ ЧЕ»

Потом, через секунду:

«ДЕД???»

И ещё через секунду:

«Тебе 21 год Миха!!! ДВАДЦАТЬ ОДИН!!! Какой, на хер, чабрец⁈ Ты ещё скажи что в 10 вечера спать ложишься!!!»

Я посмотрел на экран и набрал ответ с абсолютно серьёзным лицом, от которого бабушка на соседнем сиденье, заглянувшая мне через плечо с бесцеремонностью, свойственной людям её возраста и убеждений, одобрительно кивнула.

«В идеале в 11. Режим важен для нервной системы.»

В ответ прилетела лавина стикеров. Я насчитал двенадцать штук, прежде чем экран перестал обновляться: негодующие коты, плачущие смайлики, горящий череп, три восклицательных знака подряд и, почему-то, танцующий кактус, который к теме разговора не имел никакого отношения, но выражал общее Санино состояние с исчерпывающей точностью.

Потом, после паузы в полминуты — видимо, понадобилось время, чтобы прийти в себя:

«Покровский. Я тебя спасу от тебя самого. Это дело чести. Ты не можешь жить как пенсионер в теле студента, это противоестественно и аморально. Вечером жди!»

Я усмехнулся, убрал телефон в карман и откинулся на спинку сиденья. За окном маршрутки проплывал Питер.

Автоклав на коленях чуть покачивался в такт движению, и его вес, который десять минут назад казался обременительным, теперь ощущался иначе — как вес инструмента, который скоро будет работать. Зажимы в пакете тихо позвякивали при каждом повороте. Скальпели молчали, как им и положено.

Саня переживёт. Он всегда переживает, это его суперсила — возмутиться, отгоревать и через пять минут переключиться на что-нибудь новое, потому что мир слишком большой и интересный, чтобы злиться на друга за чабрец.

А чабрец — штука полезная. И для нервов, и для желудка, и для того, чтобы помнить, кто ты на самом деле, когда зеркало утром показывает чужое молодое лицо.

К Пет-пункту я подошёл, нагруженный так, что со стороны, вероятно, напоминал вьючное животное.

Но всё-таки, несмотря на вес, усталость и онемевшие пальцы, на душе было хорошо.

А потом я увидел, что у двери меня ждут.

Сначала я заметил Машу. Её сложно было не заметить, потому что она стояла на крыльце в позе, которую я бы описал как «полководец перед решающей битвой». Только полководец был ростом метр тридцать, в мокрых кедах и с пластырем на лбу, который с нашей прошлой встречи, кажется, не менялся.

Маша крепко держала за руку пожилую женщину лет семидесяти, которая, судя по выражению лица, была приведена сюда не столько по собственной воле, сколько силой убедительности, противостоять которой, как я уже имел возможность убедиться, было делом безнадёжным.

Женщина была из тех, кого раньше называли «интеллигенция»: аккуратный плащ, несмотря на явную поношенность, застёгнут на все пуговицы, седые волосы собраны в тугой пучок, а на носу — очки в тонкой оправе, поверх которых она с сомнением оглядывала мою вывеску.

В руках у неё была плетёная корзинка, старая, с потёртой ручкой и выцветшей ленточкой, а в корзинке лежало нечто, при виде чего мой профессиональный интерес проснулся раньше, чем я успел поставить пакеты.

Серый комок.

Похож на кота, если бы кота слепили из грозовой тучи и забыли просушить. Длинная, пушистая шерсть, которая в нормальном состоянии должна была клубиться и чуть парить, как дым, сейчас висела мокрыми сосульками, и весь зверь производил впечатление воздушного шарика, из которого выпустили воздух.

Дымчатый Сквозняк — декоративный вид, популярный среди пожилых людей, потому что здоровый сквозняк левитировал в метре от пола, мурчал на инфразвуковой частоте и мягко стабилизировал кровяное давление хозяина. Идеальный компаньон для тех, кому за семьдесят, тихий, воздушный и уютный.

Этот конкретный экземпляр не левитировал. Он лежал в корзинке пластом, тяжёлый и мокрый. И изредка вздрагивал, а глаза смотрели в одну точку с тоскливой обречённостью больного, который уже не ждёт ничего хорошего.

— Дядя доктор! — Маша заметила меня первой и замахала свободной рукой так энергично, что чуть не выдернула пенсионерку из плаща. — Вот! Я привела! Это Зинаида Павловна, из нашего подъезда! У неё Барсик заболел!

Зинаида Павловна перевела взгляд с вывески на меня. Оглядела мокрую куртку, пакеты, автоклав под мышкой. Потом моё молодое лицо, небритое, с тёмными кругами под глазами от хронического недосыпа.

Энтузиазм на её лице, и без того негустой, угас окончательно.

— Ой, Машенька… — она произнесла это тоном, каким обычно добрые люди отклоняют подарок, который им не нравится, стараясь при этом никого не обидеть. — Такой молодой человек. Вам бы, юноша, ещё учиться и учиться. Я, конечно, благодарна, что вы тут открылись, в нашем районе с фамтехами совсем беда, но у меня Барсику что-то совсем худо… Может, нам всё-таки в государственную клинику поехать? Там профессора, оборудование…

Она говорила мягко, извиняющимся голосом, каким говорят воспитанные люди, когда хотят сказать «нет», но не хотят обидеть. И я её понимал. Если бы мне было семьдесят и у меня заболел любимый кот, я бы тоже с подозрением отнёсся к двадцатиоднолетнему мальчишке с ламинированной табличкой на двери.

Но Маша не разделяла этих сомнений.

— Зинаида Павловна! — она выступила вперёд, встав между бабушкой и ступеньками, и в её голосе зазвенела та абсолютная, ничем не замутнённая убеждённость, которая бывает только у детей и у фанатиков, с той разницей, что дети обычно правы. — Он лучший! Он вчера Пуховику лапки починил, а они вообще не работали! С рождения! И дракона из клетки выгнал! Голыми руками! Дракон плевался огнём, а он стоял и не боялся!

Я кашлянул в кулак.

— Это была саламандра, — уточнил я. — Не дракон.

— Она огнём плевалась, — безапелляционно отрезала Маша. По её тону было ясно, что если живое существо плюётся огнём, то оно дракон, и никакие зоологические классификации тут не помогут. — И вот такая, — она развела руки на ширину, значительно превышающую реальные размеры саламандры, — и рычала!

Зинаида Павловна посмотрела на меня поверх очков. Теперь в её взгляде к недоверию примешался лёгкий испуг.

— Я фамтех, — сказал я спокойно, ставя пакеты на крыльцо и доставая ключ. — Дипломированный. Лицензия на стене. А саламандра была размером вот с эту корзинку, не огнедышащий дракон. Маша склонна к художественным преувеличениям. Заходите, я посмотрю вашего Барсика. Осмотр бесплатно.

«Бесплатно» — волшебное слово, действующее на пенсионеров. Примерно так же, как «акция» на Саню.

Зинаида Павловна заколебалась. Посмотрела на Барсика, который выглядел так, будто ему было всё равно, куда его несут, лишь бы несли. Потом на Машу, которая смотрела на неё с мольбой, граничащей с ультиматумом. Потом снова на меня.

— Ну… если только осмотр… — сдалась она.

Я отпер дверь и пропустил их внутрь. Маша влетела первой, мгновенно, как пуля, и не в приёмную, а сразу в подсобку, откуда через три секунды раздался восторженный писк:

— Ой! Искорка, ты покушала! Молодец! А Пуховик! Пуховичок, привет! Ты по мне скучал?

«…громкая девочка пришла… она хорошая… чешет за ухом…»

Я мысленно отметил два момента.

Первый: Маша дала саламандре имя. Искорка. Саламандра Золотарёва, которая через два дня должна была вернуться к своему хозяину, теперь носила имя, данное девочкой, и это осложняло и без того непростую ситуацию.

Второй: у меня, кажется, появился внештатный сотрудник. Несовершеннолетний, неоплачиваемый и абсолютно неуправляемый, зато с навыками пиар-менеджера, которым позавидовал бы рекламный отдел среднего Синдиката.

Ладно.

Я поставил пакеты на стол, достал автоклав, убрал его на полку, а потом сделал то, что откладывал два дня.

Из шкафа я вытащил белый медицинский халат. Единственный, купленный на те же кредитные деньги ещё до открытия, выстиранный и отглаженный, с аккуратно пришитым карманом на груди, в который я тогда же вложил ручку и маленький фонарик для осмотра зрачков.

Халат висел в шкафу, ожидая момента, когда я наконец перестану бегать по барахолкам и начну работать.

Момент наступил.

Я снял куртку. Вымыл руки — тщательно, до локтей, с мылом, дважды, как перед операцией. Высушил бумажным полотенцем. И надел халат.

Ткань легла на плечи, и что-то изменилось — не внутри, внутри я был тем же самым человеком, что и минуту назад, — а снаружи. Как будто щёлкнул переключатель, и мальчишка в мятой одежде с обожжёнными пальцами исчез, а на его месте появился кто-то другой.

Тот, кто тридцать лет стоял у операционного стола, ставил диагнозы по одному взгляду и не ошибался.

Зинаида Павловна, которая до этого переминалась у двери с корзинкой и выражением человека, готового в любой момент уйти, замерла. Она смотрела на меня, и я видел, как в её глазах что-то перестраивается, пересобирается, потому что молодое лицо и тёмные круги под глазами остались прежними, но осанка, руки, взгляд — всё стало другим. Тяжелее, увереннее, спокойнее. Так стоят люди, которые точно знают, что делают, и которым не нужно это доказывать.

— Присаживайтесь, — я указал ей на стул, подвинув его к столу. — Корзинку сюда.

Она послушалась. Молча, без возражений, и сама, наверное, не заметила, как перестала сомневаться.

Я осторожно поднял Барсика из корзинки и переложил на смотровой стол. Кот — если его вообще можно было так назвать, потому что Дымчатый Сквозняк стоял от обычного кота примерно так же далеко, как пингвин от орла, — оказался тяжёлым.

Непривычно тяжёлым для вида, который в здоровом состоянии весит граммов восемьсот и большую часть времени парит в воздухе. Этот тянул на два с лишним килограмма, и вес ощущался руками как что-то неправильное, как будто держишь облако, которое внезапно решило стать камнем.

Шерсть, мокрая и слипшаяся, под пальцами казалась не мехом, а влажной ватой. Ни намёка на характерное для сквозняков электростатическое покалывание, которое в норме чувствуется ещё до прикосновения. Мёртвая тишина в тактильном плане — как будто зверь обесточен.

Включилась эмпатия.

«…тяжело… всё тяжёлое… лапы тяжёлые, хвост тяжёлый, голова тяжёлая… раньше летал, а теперь всё тянет вниз… и внутри что-то гудит, тихо-тихо, и не могу остановить…»

Гудит. Интересно.

— Зинаида Павловна, — я взял фонарик из нагрудного кармана и посветил Барсику в глаза: зрачки среагировали чуть замедленно, — расскажите мне, когда это началось. Подробно, с самого начала.

Бабушка, почувствовав в моём тоне что-то, расправила плечи и заговорила:

— Третий день уже, доктор. Третий день пластом лежит. Не летает. Раньше, бывало, с утра поднимется под потолок, кружит по комнате, мурчит — и у меня сразу давление в норму приходит, как будто и не было ничего. А тут упал на подушку и лежит. Как тряпочка.

— Аппетит?

— Вот это самое страшное, — она понизила голос, как будто делилась государственной тайной. — Он даже зефирки с маной не кушает. А это его любимое! Я ему специально в «Алхимлавке» беру, по триста рублей за пачку, представляете, триста рублей, а он раньше три штуки за вечер съедал и ещё просил, а теперь лежит и даже не смотрит.

— Чем ещё кормите, помимо зефирок?

— Ну, корм обычный, для декоративных. «Облачный завтрак», в жёлтой пачке, знаете? И иногда молочко подогретое, он любит. И рыбку варёную по четвергам. И зефирки, я говорю.

Я молча отложил фонарик и записал в голове: корм массового производства, молоко, варёная рыба и маносодержащие сладости.

Диета, при которой декоративный сквозняк может прожить долго и счастливо, при условии, что у него нет предрасположенности к кристаллизации эфирных каналов, которая у этого вида встречается в каждом третьем случае и которую «Облачный завтрак» в жёлтой пачке не профилактирует, а провоцирует. Потому что в его составе было столько синтетических стабилизаторов, что ими можно было бальзамировать фараона.

Но это рабочая гипотеза. Сначала осмотр.

— Вы сказали, что он странно чихает, — напомнил я.

— Да! Как будто икает. Такое «кхр-кхр-кхр», знаете, как старый приёмник, когда между станциями крутишь. Я сначала думала, шерсть в горле, комок, но он и раньше вылизывался, и ничего такого не было…

— Когда начал?

— Позавчера вечером. Сначала редко, а вчера уже через каждые пять минут. И шерсть вот — мокрая стала. Раньше пушистая была, воздушная, а теперь липнет. Я его сушила феном, думала, простудился, а он ещё хуже стал.

Сквозняка. Сушили. Феном.

Я очень медленно закрыл глаза и открыл их обратно, потому что произносить вслух то, что я думал о фене применительно к виду, чья терморегуляция основана на естественной конвекции эфирных потоков, было бы непрофессионально и ненужно.

Бабушка не виновата. Она любит своего кота и делает то, что подсказывает здравый смысл, а здравый смысл не обязан знать физиологию аномальных видов.

— Фен пока уберите, — сказал я мягко. — Совсем. Я объясню потом, почему.

— Ой, а что, нельзя?

— Нельзя. Но сейчас давайте посмотрим, что у нас внутри.

Я надел перчатки — новые, из только что купленной упаковки, с приятным щелчком латекса, и это было мелочью, но мелочью, от которой руки сразу вспомнили, как это — работать в нормальных условиях.

Навёл смарт-браслет на Барсика.

Голограмма развернулась:

[Вид: Сквозняк дымчатый |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 1 Сила: 1 — Ловкость: 2 — Живучесть: 4 — Энергия: 3

Состояние: Аномальная плотность эфирного тела. Потеря левитации. Множественные микроразряды. ВНИМАНИЕ: нестабильность электромагнитного поля]

Ничего неожиданного по статам — обычный декоративный сквозняк первого уровня, каких тысячи по всему городу.

Но последняя строчка заставила меня чуть приподнять бровь, потому что «нестабильность электромагнитного поля» у дымчатого сквозняка — это примерно как «повышенная температура» у человека: может быть простудой, а может быть чумой, и разница между этими двумя вариантами определяется только глубиной осмотра.

Я убрал браслет и перешёл к пальпации.

Начал с живота. Мягко, кончиками пальцев, через латекс, круговыми движениями от периферии к центру. Барсик не сопротивлялся — лежал тяжело и безвольно, только хвост иногда подёргивался.

«…трогает… не больно… руки хорошие, не как у тётеньки с жужжащей штукой…»

Тётенька с жужжащей штукой — это, надо полагать, фен. Бедный кот.

Живот мягкий, без уплотнений, без болезненной реакции. Печень, селезёнка — норма. Пищеварительный тракт — в порядке, если не считать того, что от рыбы по четвергам и зефирок с маной он был, вероятно, не в лучшей форме. Но это хроническое, а не острое.

Я продвинулся выше, к грудной клетке. У сквозняков Ядро располагалось не в животе, как у большинства наземных видов, а в грудном отделе, ближе к основанию горла, потому что левитация требовала равномерного распределения энергии по верхней части тела.

Пальцы скользнули по рёбрам. Левая сторона — чисто. Правая — чисто. Вниз, к межрёберным промежуткам, где проходили основные эфирные каналы…

Я надавил на точку между третьим и четвёртым ребром справа.

Барсик распахнул пасть.

Я ожидал мяуканья, или чиха, или того икающего «кхр-кхр», о котором говорила Зинаида Павловна.

Звук, который вырвался из горла Барсика, не был кошачьим.

И в ту же секунду — я даже не успел убрать руку — изо рта кота вырвалась дуга чистого статического электричества. Голубоватая, яркая, толщиной с палец. Она прыгнула из его пасти вверх, к потолку, как маленькая молния, и ударила точно в металлический плафон хирургической лампы над столом.

Треск. Вспышка. Лампа лопнула.

Стекло брызнуло мелкими осколками на стол, мои руки и шерсть Барсика. Свет в приёмной мигнул, и правая половина помещения погрузилась в полутьму, потому что лампа, которую только что убило молнией из кота, была единственным рабочим светильником на той стороне комнаты.

Браслет на моём запястье заверещал. Экран мигал красным, строчки плясали, и среди мельтешения я успел разобрать:

[ОШИБКА СКАНИРОВАНИЯ — ЭЛЕКТРОМАГНИТНАЯ ПОМЕХА — ДАННЫЕ ПОВРЕЖДЕНЫ — ПОВТОРИТЕ].

Из подсобки донёсся писк Пуховика и возмущённое «Ой!» Маши. Саламандра плеснула в тазу.

Зинаида Павловна ахнула и схватилась за сердце. Рука с очками задрожала, а лицо приобрело тот характерный оттенок — «ещё не обморок, но уже близко».

Барсик лежал на столе. Из его пасти вился лёгкий дымок, шерсть стояла дыбом и чуть потрескивала статикой, а между усами проскакивали крошечные искорки, угасая одна за другой.

Глаза, минуту назад тусклые и безжизненные, блестели теперь ярко, почти лихорадочно, и в них, клянусь, мелькнуло что-то до неприличия похожее на облегчение.

«…ой… вышло… наконец вышло… легче… но зачем стеклянная штука разбилась, я не хотел…»

Я медленно отвёл руку. Посмотрел на перчатку — латекс оплавился на кончиках указательного и среднего пальцев, и между оплавленными краями проскочила последняя, прощальная искра.

Потом посмотрел на кота. Следом на сканирование, которое мигало красным и отказывалось выдавать что-либо, кроме ошибок.

И в завершении перевёл взгляд на Зинаиду Павловну, которая стояла в полутьме, прижав очки к груди.

— Зинаида Павловна, — произнёс я ровным, задумчивым голосом. — А вы уверены, что ваш Барсик… вообще кот?