Лекарь Фамильяров

Глава 26

Зинаида Павловна сидела на стуле так, будто с неё разом вытащили все кости. Плечи провалились вперёд, руки лежали на коленях, и пальцы мяли край фартука — мелко, бессмысленно, как мнут, когда не знают, куда деть руки и куда деть себя.

Я не торопил. Стоял у кухонного стола, и медицинская сумка тяжелела в правой руке, хотя весила ровно столько же, сколько минуту назад.

— У Машеньки… — голос дрогнул, Зинаида Павловна сняла очки с цепочки и протёрла стёкла кончиком фартука, хотя стёкла были чистые. — Тобик у них заболел. Семейный пет, Иглошерстный Барсук. Старенький уже, лет семь ему, может, восемь. Добрый был, тихий, никого никогда не обидел, Машенька на нём верхом каталась, когда маленькая была.

Она уже говорила «был».

— Со вторника лежал, не ел. Маша от него ни на шаг не отходила, всё плакала, гладила, — продолжала старушка. — А вчера вечером Тобику совсем худо стало — дышать перестал, иглы посерели. Родители скорую вызвали. Увезли его в Центральный Фам-госпиталь. Маша там, при нём, в коридоре ночевала. Мать мне утром звонила, говорит, что врачи руками разводят.

Зинаида Павловна подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы, и не за себя, а за чужого ребёнка и чужого барсука, потому что для людей вроде Зинаиды Павловны чужих детей и чужих зверей не существует.

— Руками разводят… — повторила она и всхлипнула. — Говорят, ничего сделать нельзя. Усыпить предлагают.

Я поставил сумку на стол. Медленно, аккуратно, потому что внутри лежали ампулы, а руки вдруг стали каменными, и если бы я не проконтролировал движение, сумка ударилась бы о столешницу.

Центральный Фам-госпиталь. Один из многих Синдиката «Северная Звезда». Оборудование за сотни миллионов, штат в двести человек, шесть операционных с полной стерильной изоляцией и двадцать четыре диагностических комплекса, способных просканировать Ядро до последнего энергетического канала.

Я знал это место. В прошлой жизни я проработал там четырнадцать лет.

И если эта махина, напичканная технологиями и специалистами, разводит руками над обычным Иглошерстным Барсуком второго уровня, то вариантов ровно два.

Первый: дежурная смена состоит из бездарей, которые получили лицензии по блату. В Госпитале Синдиката такое случалось, и чаще, чем хотелось бы признавать. Второй: патология настолько редкая, что современная наука этого времени её ещё не описала.

И первый, и второй вариант означали одно: Тобик умрёт, если я буду стоять на кухне у Зинаиды Павловны и размышлять.

— Зинаида Павловна, — сказал я и застегнул сумку. — Барсичке — полный покой. Не трогайте, не поднимайте, не переносите на другое место. Если начнёт беспокоиться — просто положите руку на живот и держите. Тепло и голос. Больше ничего не нужно.

Она торопливо закивала.

— А вы куда, Михаил Алексеевич? — поинтересовалась она.

— В Госпиталь.

Я уже шёл к двери, и Зинаида Павловна поднялась следом, прижимая к себе коробку конфет, как спасательный круг.

— Ой, спасибо вам, родной, спасибо! Вот я Машенькиной маме скажу, что вы едете, она обрадуется!

— Не звоните пока, — бросил я через плечо. — Я сам разберусь на месте.

Обещать было нечего. Я не видел зверя, не знал анамнез, не представлял, что именно с ним произошло. Но девочка сидит в коридоре госпиталя и ждёт, пока её Тобика усыпят, и это та единственная вещь, которая имела значение прямо сейчас.

На лестнице я набрал Ксюшу.

Три гудка. Четвёртый.

— Михаил Алексеевич! — голос в трубке вибрировал от энтузиазма. — Я всё сделала! Пуховика покормила, Искорке воду сменила, Феликс молчит, но я ему через покрывало сказала «доброе утро», и он щёлкнул клювом, по-моему, вежливо, а ещё я протёрла все поверх…

— Ксюша. Стоп.

Пауза. Я вышел из подъезда и зашагал к клинике. Быстро, почти бегом, потому что в сумке не хватало нескольких препаратов, а ехать в Центральный Госпиталь с неполным набором — всё равно что идти на операцию с одной рукой.

— Слушай внимательно, — сказал я. — Я сейчас зайду, заберу кое-что из шкафа и уеду по экстренному вызову. Надолго. Ты остаёшься за главную.

В трубке зашуршало. Я почти услышал, как Ксюша выпрямилась и расправила плечи.

— Поняла!

— Нет. Ещё не поняла. Сейчас поймёшь. Дверь запереть. Клиентов не принимать, записывать на завтра особо настойчивых, имя и контакт в журнал. Вольеры не открывать. К Искорке руки не совать — она в фазе глубокого сна, если разбудишь, плюнет огнём и промажет, а может и не промажет.

— А если…

— Пуховику — корм в синей банке, полная мерная ложка, не больше. Воду проверь через два часа. И ради всего, Ксюша… — я сделал паузу, подбирая слова, которые звучали бы достаточно серьёзно, чтобы до неё дошло. — Умоляю. Не пытайся «помочь» Феликсу. Не разговаривай с ним. Не заглядывай под покрывало. Не подноси к клетке пальцы. Он не котик и не совик из детской книжки. Он — непредсказуемый, нелицензированный экземпляр, и если он решит продемонстрировать свои способности в закрытом помещении, от клиники останется запах озона и твоё заявление на увольнение.

— Я поняла, Михаил Алексеевич! — Ксюша произнесла это с интонацией солдата, принимающего присягу. — Клиника в надёжных руках!

Я сбросил вызов и мысленно перекрестился.

Ядерный реактор оставлен под присмотром диснеевской принцессы. Но выбора не было — Ксюша при всей своей рассеянности обладала одним качеством, которое перевешивало все разбитые колбы и опрокинутые стеллажи: она любила зверей. Они это чувствовали и рядом с ней успокаивались, затихали, переставали нервничать. Для дежурства в пустой клинике этого хватит.

Должно хватить.

Я начал проверять сумку. Зонд-щуп для глубокой диагностики каналов — на месте. Набор алхимических реагентов — пересчитал, четырнадцать ампул, достаточно. Микрошприцы — три штуки. Запасная мембрана для браслета — последняя, но рабочая.

Я зашёл в клинику и добавил из шкафа флакон стабилизатора Ядра на литиевой основе и пузырёк с эфирным раствором, универсальный антишок для мелких млекопитающих.

Потом вышел, поймал такси на углу — старый мобиль с треснувшим дисплеем и водителем, от которого пахло дешёвым кофе.

— Центральный Фам-госпиталь. Быстро, — обозначил я.

Водитель присвистнул:

— Не дешёвое место. Зверюга заболела?

Я промолчал, и он понял, что разговоров не будет, и вдавил педаль.

Питер за окном менялся. Спальные кварталы с их панельками, дворовыми площадками и облезлыми вывесками «Продукты 24» уступали место проспектам, где асфальт лежал ровнее, фонари горели ярче, а вместо магазинчиков на первых этажах тянулись витрины корпоративных офисов с логотипами Синдикатов.

Центральный Фам-госпиталь вырос из-за поворота, как айсберг из тумана.

Стекло, бетон и хромированная сталь. Двенадцать этажей, фасад в холодно-синей подсветке, а над главным входом — голографический логотип Синдиката «Северная Звезда», вращающийся медленно и плавно, как планета вокруг собственной оси.

Парковка была забита дорогими мобилями — чёрными, лакированными, с тонированными стёклами. Рядом с моим такси они смотрелись как породистые грифоны рядом с дворовой собакой.

Я расплатился, вышел и остановился на секунду перед стеклянными дверями.

Знакомый запах. Стерильность, кондиционированный воздух и едва уловимый привкус ионизированного эфира от работающих сканеров Ядра. Он ощущался на языке, металлический, чуть кисловатый.

Четырнадцать лет я входил в эти двери каждое утро. Кивал охране, пил кофе из автомата на третьем этаже, переодевался в стерильный костюм в раздевалке для старшего персонала. Имел свой кабинет, свой код доступа, своё имя на двери.

Михаил Алексеевич Покровский, ведущий фамтех, отделение хирургии Ядра.

Теперь у меня нет ни кабинета, ни кода, ни имени на двери.

Ничего. Не впервой.

Стеклянные двери разъехались бесшумно, и я шагнул внутрь.

Холл Госпиталя выглядел так, как должен выглядеть храм корпоративных денег: мраморный пол, белые стены, потолок в три этажа, залитый рассеянным светом, от которого всё казалось чище и дороже, чем было на самом деле.

Плазменные панели транслировали 3D-модели Ядер различных видов — полупрозрачные, пульсирующие, медленно вращающиеся, цветные.

Бесполезно, но красиво.

За стойкой регистратуры сидели три администратора в идеальной форме цвета индиго с серебряными нашивками Синдиката на лацканах.

Посетителей украшала дорогая одежда, дорогие браслеты, дорогое выражение лица. Женщина в шубе несла на руках крошечного эфирного котёнка, завёрнутого в кашемировое одеяло.

Мужчина в деловом костюме разговаривал по смартфону, и на его запястье блестел браслет серии «Платинум», последняя модель, с голографическим дисплеем и встроенным анализатором высшего класса.

Я прошёл мимо, не задерживаясь. Не сюда.

Зону ожидания реанимационного отделения нашёл на четвёртом этаже — дальний конец коридора, за двумя постами охраны и стеклянной дверью с электронным замком.

Здесь мрамор заканчивался и начинался линолеум. Красивый, качественный, но линолеум. Госпиталь тратил деньги на фасад, а внутренности оставались как у любой больницы в мире.

На пластиковом стуле у стены сидела Маша.

Свернулась в комочек, колени подтянуты к груди, голова опущена, руки обнимают себя за плечи. Куртка та же — тонкая, не по погоде, слишком большая, с рукавами, закрывающими ладони.

Волосы спутанные, глаза красные, припухшие, и под ними лежали тени, которых у десятилетних детей быть не должно.

Рядом находилась женщина лет тридцати пяти, худая, измотанная, с таким же осунувшимся лицом. Машина мама.

Она сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела в потолок пустым взглядом человека, который провёл ночь в больничном коридоре и давно перестал надеяться.

Маша подняла голову.

Одна секунда. Глаза расширились, рот приоткрылся, и в этих глазах промелькнуло столько всего, что у меня перехватило горло.… неверие, надежда, отчаяние, радость.

Она сорвалась со стула и бросилась ко мне.

Врезалась в куртку на полной скорости, вцепилась обеими руками в ткань и прижалась лицом к моему животу, и худые плечи затряслись.

— Дядя Миха! — голос был мокрый, задушенный, срывающийся. — Вы пришли! Они говорят, Тобик умирает! Они хотят его усыпить! А я сразу говорила, что к вам нужно было его везти! А мне никто не верит!

Горло сжалось. Шестьдесят лет, тысячи пациентов, десятки отчаявшихся владельцев — а привыкнуть к детским слезам так и не получилось. И не получится, наверное, никогда.

Я опустил ладонь ей на макушку. Волосы были грязные, спутанные, и пахли больничным коридором.

— Никто никого не усыпит, пока я не посмотрю, — сказал я заботливо. — Где он?

Маша ткнула рукой в сторону стеклянной двери с табличкой «Блок интенсивной терапии. Вход только для персонала».

— Там. Его туда увезли ещё вчера и не пускают. Мама просила, а они говорят — нельзя, только персонал, ждите.

Машина мама поднялась. Измученно посмотрела на меня. У нее было выражение взрослого человека, который хочет верить, но больше не может.

— Вы тот доктор? Из Пет-пункта? Маша про вас рассказывала, — сказала она.

— Покровский, — кивнул я. — Фамтех. Я осмотрю Тобика. Ждите здесь.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать. «Спасибо», наверное, или «вы думаете, получится?», или ещё что-нибудь, чем люди заполняют тишину, когда им страшно, но я поспешно развернулся к двери.

За стеклом виднелся коридор, белый, ярко освещённый, и фигура в медицинском халате за пультом охраны. Электронный замок мигал красным.

Я нажал кнопку вызова.

Щелчок. Замок разблокировался, дверь отъехала, и из-за пульта поднялся дежурный врач.

Молодой. Лет двадцать пять, может, двадцать семь. Халат на нём сидел как с витрины — белоснежный, отглаженный, с серебряной эмблемой Госпиталя на нагрудном кармане.

Смарт-браслет на запястье — серия «Платинум Медикал», с расширенным диагностическим модулем и голографической проекцией, штука за триста тысяч.

Волосы уложены, подбородок гладко выбрит, и от него пахло одеколоном, дорогим, сдержанным, каким пахнут люди, убеждённые, что мир обязан принимать их всерьёз.

Он окинул меня взглядом. Сверху вниз, от мокрых волос до грязных ботинок, задержался на куртке с оттянутым карманом и на медицинской сумке — потёртой, с заклёпкой, которая держалась на честном слове.

— Молодой человек, — сказал он тоном, которым разговаривают с курьерами, перепутавшими этаж. — Посторонним в блок интенсивной терапии нельзя. Зона ожидания — по коридору налево.

— Я лечащий фамтех семьи, — ответил я. — Покровский. Пациент — Иглошерстный Барсук по кличке Тобик, поступил вчера вечером. Мне нужны результаты сканирования Ядра и полный анамнез с момента поступления.

Он моргнул. На лице сменились два выражения: удивление и снисхождение, причём снисхождение победило за явным преимуществом.

— Покровский? — повторил он и коснулся браслета. Голографический экранчик мигнул, побежали строки. — Одну секунду… Покровский, Покровский… Нет. Вашего имени нет в реестре Синдиката. Ни в штатном, ни в партнёрском, ни в консультационном.

— Меня нет в реестре Синдиката. У меня частная практика.

Он поднял бровь. Одну, левую. Эта бровь выражала всё, что он думал обо мне, моей частной практике и моих шансах пройти дальше пульта охраны.

— Частная практика, — повторил он, смакуя слова. — Какая у вас лицензия?

— Пет. Базовая.

Бровь поднялась ещё выше. Казалось, она сейчас уйдёт за линию волос и скроется на затылке.

— Базовая Пет-лицензия, — произнёс он с улыбкой, вежливой и ядовитой одновременно. — С ней вы имеете право на первичный осмотр и перевязку, если я правильно помню параграфы регламента. А здесь — реанимационный блок Центрального Госпиталя. Диагноз пациенту поставлен: спонтанный коллапс эфирных каналов неясного генеза. Прогноз негативный. Мы готовим эвтаназию, чтобы животное не мучилось. Семья уведомлена. Вы можете вернуться в зону ожидания и поддержать владельцев морально, но в реанимацию я вас пропустить не имею права. Ни юридически, ни этически.

Он произнёс это гладко, отрепетировано, как параграф из должностной инструкции, и даже сложил руки на груди — жест финальной точки, после которой нормальный посетитель извиняется и уходит.

Спонтанный коллапс эфирных каналов неясного генеза.

«Неясного генеза» — любимая формулировка врачей, которые не понимают, что видят. Переводится на человеческий язык просто: мы не знаем, что случилось, но написать «не знаем» в карту нельзя, поэтому вот вам красивый термин, от которого пахнет наукой.

Но слово «коллапс» я услышал. И «эфирные каналы» я услышал. И вспомнил, что Зинаида Павловна сказала: иглы посерели.

Мозг тренькнул, как колокольчик над дверью. Тихо, отчётливо, и всё встало на свои места.

— Спонтанный коллапс, — повторил я. — Иглы посерели, верно?

— Это в карте пациента, — отрезал он. — К которой у вас нет доступа.

— Температура тела упала на четыре градуса ниже видовой нормы?

Пауза. Короткая, но я её заметил. Он заметил, что я заметил, и ему это не понравилось.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

— А пульсация Ядра замедлилась до шести-семи импульсов в минуту, при норме двадцать два? И на внешнем скане появились кристаллические артефакты вдоль основных каналов — мелкие, похожие на помехи, и ваши техники их списали на погрешность оборудования?

Он побледнел. Не сильно, не до белизны, но достаточно, чтобы вежливая улыбка сползла с лица, как масло со сковородки.

— Как вы…

— Потому что это не коллапс неясного генеза, — сказал я, и голос упал на полтона, туда, где заканчивается вежливость и начинается сталь. — Это Синдром Кристаллизации Игл. Редкая возрастная патология у Иглошерстных старше шести лет. Эфирные каналы не коллапсируют — они кристаллизуются. Зарастают микроскопическими энергетическими кристаллами, как трубы зарастают накипью. Процесс обратимый, если знать, что делать.

Я сделал шаг вперёд. Он не отступил, но хотел. Я видел, как качнулся вес с передней стопы на заднюю.

— Вы вкололи ему стандартный стимулятор Ядра на основе фосфора? — уточнил я.

Тишина. В коридоре за стеклянной дверью гудели мониторы и пиликал какой-то аппарат, ровно, монотонно, отсчитывая секунды чьей-то жизни.

— Это… стандартный протокол, — выдавил он, и голос дал трещину. — При коллапсе каналов фосфорный стимулятор…

— Стандартный протокол убьёт его. Фосфор ускоряет кристаллизацию у старых барсуков. Вы не запустили каналы — вы заклеили их намертво. Через шестьдесят минут после инъекции кристаллическая масса закупорит центральный узел Ядра, и зверь умрёт. Не от болезни — от вашего лечения.

Он стоял, и руки его больше не были сложены на груди. Они висели вдоль тела, и пальцы чуть подрагивали. Бровь вернулась на место. Лицо выражало то, что выражают лица молодых врачей, когда им сообщают, что они только что убили пациента собственными руками: ужас, отрицание и отчаянное желание проснуться.

— Когда ввели фосфор? — спросил я.

— Час… час назад где-то. Или чуть больше.

— Тогда у нас минут десять. Может, пятнадцать, если барсук крепкий. Пустите меня в палату, пока вы не совершили должностное преступление, от которого ни один адвокат Синдиката вас не отмоет.

Он замер, а затем… отступил.

Одного шага хватило. Я прошёл мимо пульта, мимо его дорогого одеколона и браслета, толкнул внутреннюю дверь и вошёл в стерильный блок реанимации.

Коридор, залитый ртутным светом. Двери палат по обеим сторонам, на каждой — электронное табло с данными пациента. Я шёл быстро, считывая таблички: грифон, третья палата, тяжёлое ранение Ядра; виверна, пятая палата, послеоперационный период; барсук, седьмая палата.

Седьмая.

Дверь была приоткрыта, и оттуда лился холодный голубоватый свет мониторов.

Я вошёл.

Палата размером с мою клинику — метров тридцать, и каждый квадратный метр был напичкан оборудованием, от которого у любого фамтеха потекли бы слюни.

Посреди всего этого великолепия, на антигравитационном столе, окружённый проводами и датчиками, лежал Тобик.

Иглошерстный Барсук. Старый, крупный для своего вида — килограммов двенадцать. Иглы, которые у здорового зверя были бы цвета тёмного шоколада с золотистыми кончиками, стали пепельно-серыми, тусклыми, безжизненными.

Глаза закрыты. Дыхание тяжёлое, прерывистое. Грудная клетка поднималась рывками, с хрипом, как у двигателя, который глохнет на холостых.

На мониторе пульсация Ядра — шесть импульсов в минуту. Красная зона. Мерцающий, угасающий огонёк.

«…темно… холодно… почему темно…»

Голос в моей голове. Слабый, почти беззвучный, как радиопомехи из-за горизонта. Тобик ещё был здесь. Ещё чувствовал и боялся.

Два ассистента в стерильных костюмах стояли у бокового столика с инструментами и смотрели на меня с выражением людей, увидевших в реанимации случайного прохожего.

Я шагнул к столу, поставил сумку на пол. На плазменную панель транслировалась проекция Тобика, но мне нужно было посмотреть конкретный участок.

Я навёл браслет на него. Голограмма высветилась, и данные подтвердили всё, что я предполагал: центральный узел — закупорка на семьдесят процентов, нарастающая. Фосфор из стимулятора работал, как цемент: заливал каждую микротрещину и превращал живую ткань в камень.

Десять минут осталось. Не больше.

Я потянулся к сумке — и в этот момент дверь палаты распахнулась.

На пороге стоял человек, от одного вида которого палата стала теснее. Тучный, седой, с широким мясистым лицом и маленькими глазами, глубоко утопленными в складках века.

Халат на нём был не белый, а светло-серый — привилегия заведующего отделением. На бейдже золотыми буквами блестели регалии: «Профессор В. К. Дронов, заведующий отделением интенсивной терапии, доктор ветеринарных наук, член Учёного совета Синдиката „Северная Звезда“».

Дронов.

Я знал это имя. В моей прежней жизни он дожил до глубокой старости и умер на пенсии, и за всю его карьеру о нём говорили две вещи: что он ни разу не ошибся в диагнозе и что он ни разу не признал чужую правоту. Первое было преувеличением, второе — чистой правдой.

Профессор увидел меня — чужака в мокрой куртке, стоящего у операционного стола рядом с его пациентом.

Лицо побагровело от подбородка до лысины, мгновенно, как будто кто-то повернул кран.

— Что здесь происходит⁈ — рявкнул он голосом, привыкшим к тому, что после рявка все замирают. — Охрана! Кто пустил постороннего⁈ Выведите этого мальчишку немедленно!

Один из ассистентов дёрнулся к двери. Второй потянулся к кнопке вызова на стене.

Я не обернулся. Пальцы уже расстёгивали сумку, доставали зонд-щуп и литиевый стабилизатор. Десять минут. А спорить с Дроновым можно долго. Спорить с кристаллизацией нельзя.

— У вас есть две минуты, чтобы вызвать охрану, коллега, — сказал я, не поднимая головы. — А у пациента их нет. Вперёд, вызывайте.

От авторов:

Дорогие читатели! Первый том подошел к концу, и мы невероятно благодарны каждому из Вас за поддержку серии. Вы — лучшие!

В следующем томе остаются те же бонусы: дополнительная глава за 1000 лайков вместе с рубрикой о Ваших питомцах. Все Ваши истории мы читаем и обсуждаем — выбор всегда стоит сложный, все они хорошие. Отдельное спасибо каждому, кто поделился историей любимца!

А тем временем продолжение приключений фамтеха Покровского по ссылке ниже:

https://author.today/reader/570929/5431185