Лекарь Фамильяров

Глава 15

Я посмотрел на девушку, и мозг, который после ортопедического матраса из Германии и горячего душа на Выборгской набережной работал сегодня непривычно бодро, попытался уложить происходящее в какую-нибудь логичную схему.

Без четверти девять утра. Через час с небольшим у меня хирургия — первая серьёзная операция в собственной клинике, теневой Лори с надрывом оболочки Ядра, которого я вчера стабилизировал капельницей и которому сегодня обещал зашить трещину.

Руки после нормального сна были свежие, голова — ясная, и всё шло к тому, что утро пройдёт штатно, если, конечно, вселенная не подкинет какой-нибудь сюрприз.

Вселенная подкинула.

Сюрприз стоял передо мной, застёгнутый на все пуговицы до самого горла, и смотрел круглыми глазами из-за круглых очков. С выражением такой мечтательной оторванности от реальности, что хотелось оглянуться и проверить, нет ли рядом портала в другое измерение, из которого она только что вывалилась.

— Хозяин — это я, — сказал я, доставая ключи. — И мы ещё закрыты.

— Ой! — она хлопнула себя ладонью по лбу с такой привычной непосредственностью, будто проделывала это по пять раз на дню. — Но вы же сами написали: с девяти, дом восемнадцать! Я даже пораньше пришла, чтобы произвести хорошее впечатление!

Я медленно моргнул.

— В объявлении написано: звонить с девяти до восемнадцати. Это время. Часы. Не номер дома.

Она достала телефон, посмотрела на экран, пошевелила губами, перечитывая текст, и я наблюдал, как по её лицу, от лба к подбородку, прокатилась волна осознания. Сначала озадаченность, потом недоумение, а потом тот особый ужас человека, который только что понял, что опозорился, и понял это публично.

— А-а-а… — протянула она и покраснела так густо, что очки запотели.

Впечатление и правда было произведено. Неизгладимое.

— Простите, пожалуйста, — она прижала ладони к щекам, будто пыталась удержать румянец физически. — Я Ксюша. Мельникова. Ксюша Мельникова. Увидела ваше объявление, и оно как будто прямо про меня написано! Стальные нервы, стрессоустойчивость, отсутствие аллергии — у меня вообще нет аллергии, даже на пыль, а дома у меня пыли очень много, потому что я забываю пылесосить, но зато я очень-очень люблю зверушек и всегда мечтала им помогать!

Она тараторила, набирая скорость с каждым словом, и тормозить явно не собиралась.

— У вас есть ветеринарное образование? — спросил я, больше для порядка.

— Нет.

— Биологическое? Алхимическое? Фамтехнологическое?

— Нет, нет и нет, — она помотала головой с такой честностью, будто признаваться в отсутствии квалификации было чем-то похвальным. — Но я очень быстро учусь! И у меня дома кошка!

Кошка. Ну, с такой базой, конечно, можно сразу в Фам-центр, на должность ведущего хирурга.

— У меня сейчас будет сложная операция, — сказал я, потому что объяснять очевидное иногда всё-таки приходится, даже если собеседник смотрит на тебя глазами, в которых плещется вся мечтательность мира. — Нет времени на собеседование. Оставьте номер, я перезвоню.

— А можно я просто подожду? — спросила она, и голос у неё дрогнул ровно настолько, чтобы в нём зазвенела чистосердечная, ничем не прикрытая надежда. — Я буду сидеть тихо-тихо, как мышка! Вы меня даже не заметите!

Шестидесятилетний опыт подсказывал, что не заметить Ксюшу Мельникову было примерно так же реально, как не заметить фейерверк в лифте, но спорить с ней выходило дольше, чем согласиться, а время утекало, и Лори ждала.

— Хрен с тобой, — сказал я, поворачивая ключ. — Заходи.

Она просияла так, будто я не в обшарпанный Пет-пункт её пустил, а выписал пропуск в рай. Рюкзак подпрыгнул у неё на плече, когда она шагнула через порог, и я на секунду прикрыл глаза, мысленно попрощался с тихим рабочим утром и вошёл следом.

Лампа загудела, освещая импровизированную приёмную. Смотровой стол, шкаф с медикаментами, чёрное пятно на линолеуме, которое прописалось здесь, видимо, навечно. Автоклав на полке, запах гари, корма и остаточных нот эфирного газа пухлежуя — стандартный букет моего заведения, к которому я притерпелся, а гости обычно принюхивались с выражением лёгкого потрясения.

Ксюша замерла на пороге и обвела приёмную таким взглядом, каким нормальные люди обводят соборы и картинные галереи. Рот у неё приоткрылся, глаза за блюдцами очков заблестели, и она прошептала с благоговением, от которого мне стало немного неловко:

— Какая атмосфера… Здесь прямо чувствуется энергетика…

Энергетика. Я покосился на чёрное пятно, оставшееся от саламандры, и подумал, что это действительно один из возможных способов описать запах палёного линолеума.

Комментировать не стал, потому что было некогда. Прошёл в подсобку, проверил зверей.

Пуховик спал в своём вольере, серебристые искорки тихо пробегали по шерсти, фиксаторы на задних лапках мерно подмигивали зелёными индикаторами.

Искорка лежала в тазу и при звуке моих шагов приоткрыла один оранжевый глаз — убедилась, что мир в целом не изменился, и закрыла обратно с видом существа, которому мир неинтересен.

Лори. Зверёк лежал на боку, свернувшись в тёмный клубок, и тени по шерсти шли медленно и мерно, без вчерашних судорожных пульсаций — стабилизирующий раствор сделал своё дело, и Ядро пришло в равновесие.

Кстати, её хозяйка хотела зайти с утра, но видимо не смогла. Надеюсь, ничего не случилось, и она просто спешила на работу.

«…тихо… тепло… не утекает больше… хорошо тут…»

— Потерпи, мелкая, — сказал я. — Скоро начнём.

Вернулся в приёмную.

Ксюша стояла ровно там, где я её оставил, на пороге, в пальто, застёгнутом на все пуговицы, и с рюкзаком, который она почему-то не сняла, как будто готовилась в любой момент сорваться и убежать. Глаза за стёклами следили за каждым моим шагом с таким сосредоточенным вниманием, что я невольно подумал о камерах наблюдения в супермаркетах.

Я подошёл к шкафу. Снял с крючка белый халат — единственный, чистый, отутюженный, с ручкой и фонариком в нагрудном кармане.

Надел, застегнул, и пока пальцы проходились по пуговицам, внутри привычно щёлкнул переключатель, тот самый, который за сорок лет не заржавел и не сломался: мальчишка в куртке уходил на задний план, а на его место вставал врач, для которого эти стены были операционной, этот стол — хирургическим, а всё, что не относилось к пациенту на столе, переставало существовать.

Я вымыл руки до локтей, с мылом, дважды, высушил бумажным полотенцем и повернулся к Ксюше. Она, видимо, что-то почувствовала, потому что перестала улыбаться и выпрямилась — машинально, как в присутствии человека, от которого исходит та спокойная, тяжёлая уверенность, что не требует ни громкого голоса, ни демонстраций.

Я указал на табуретку в дальнем углу приёмной — деревянную, низкую, которая в обычное время служила подставкой для ведра.

— Садись туда. Руки на колени. Ничего не трогать, не вставать, не разговаривать и желательно не дышать, — велел я.

Она кивнула, прошла к табуретке и села, сложив руки на коленях так аккуратно, будто сдавала экзамен по послушанию. Замерла. Только глаза за блюдцами очков бегали, отслеживая каждое моё движение по приёмной.

Ладно, сидит, молчит. Можно работать.

Я открыл автоклав, достал стерилизованные инструменты и разложил на чистой салфетке у смотрового стола: микрохирургический скальпель, зажимы, пинцет, иглодержатель с алхимической нитью — рассасывающейся, пропитанной катализатором регенерации, — шприц с эфирной стяжкой и второй, с наркозом.

Перед операцией нужно было покормить Пуховика и Искорку, потому что голодные звери нервничают, а такой зверь в соседнем вольере транслирует тревогу через каналы Ядра, и оно мне возле хирургического стола было совершенно ни к чему. Лори есть нельзя, желудок должен быть пустым.

Я потянулся к десятикилограммовому мешку «ВитаЯдра», стоявшему у стены, и тут за спиной скрипнула табуретка.

Ксюша вскочила с такой пружинистой энергией, будто под ней сработала катапульта.

— Божечки, а давайте я покормлю! Проверьте меня в деле! — резко предложила она.

Я посмотрел на неё поверх воображаемых очков, хмыкнул и решил, что дать молодёжи шанс иногда полезно. Хотя бы для того, чтобы молодёжь быстрее поняла, что шансы — штука ответственная.

— Ладно, — вздохнул я. — Вот универсальный корм. Насыпь Пуховику и Искорке, они в подсобке. Миски стоят у вольеров. Лори в третьем вольере не трогать, у неё операция. Понятно?

— Понятно! Пуховику и Искорке! Лори не трогать!

Она повторила это с энтузиазмом отличницы, и я повернулся к столу, чтобы протереть поверхность антисептиком и разложить операционное поле. На три секунды в приёмной стало тихо, и я даже успел подумать, что, возможно, обойдётся.

На четвёртой секунде за моей спиной раздался глухой удар, за ним — треск рвущейся ткани, а потом шорох, который бывает только тогда, когда десять килограммов сухого гранулированного корма одновременно вступают в отношения с гравитацией.

Я обернулся.

Мешок «ВитаЯдра» лежал на полу, точнее, бывший мешок, потому что его дно разошлось по шву, и из развороченного нутра по линолеуму расплывалась бурая лавина гранул, которая уже добралась до моих ботинок и продолжала наступление в сторону подсобки.

Ксюша стояла посреди этого кормового потопа, вцепившись обеими руками в пустую верхнюю часть мешка, и на её лице сменяли друг друга выражения, каждое из которых задерживалось не дольше чем на полсекунды: шок, ужас, отчаяние и что-то похожее на экзистенциальный кризис.

— Ой, — сказала она.

Потом бросилась собирать корм обратно в мешок голыми руками, забыв, видимо, о том, что сгребать гранулы в порванную упаковку — занятие примерно столь же перспективное, как заталкивать зубную пасту обратно в тюбик.

Её локоть, описав широкую дугу, задел швабру, прислонённую к стене; швабра постояла секунду в раздумьях, видимо, взвешивая за и против, после чего величественно завалилась на стеллаж и сбила с полки пустую металлическую миску, которая ударилась о бетонный пол с таким звоном, что у меня в пломбах отдалось.

Миска покатилась через всю приёмную по хрустящему ковру из корма и остановилась у моего ботинка.

В подсобке восторженно пискнул Пуховик. Судя по интонации, он воспринял происходящее как лучшее развлечение за всю свою короткую жизнь.

Искорка фыркнула — коротко, презрительно, одним выдохом через ноздри, и в этом фырканье уместилась вся бездна огненного снисхождения к двуногим существам и их попыткам обращаться с предметами тяжелее ложки.

Я медленно перевёл взгляд с миски у ботинка на равномерный слой корма, покрывавший линолеум от стены до стены, потом на Ксюшу, потом обратно на миску, и молчал, потому что слова, которые лезли в голову, были медицинскими терминами и к ситуации подходили скорее по духу, чем по букве.

Пускать эту девушку к операционному столу было бы примерно тем же, что доверить ребёнку бензопилу и отвернуться.

— Встаньте, — сказал я. — Выйдите за дверь. Вы нам категорически не подходите.

Ксюша перестала загребать корм. Подняла голову и посмотрела на меня снизу вверх — щёки горели, гранулы прилипли к ладоням, к коленям и почему-то к стёклам очков, и в глазах за этими стёклами было столько стыда, что мне на секунду стало неловко Хотя неловкость была нерациональна, потому что это не я уронил мешок, миску и засыпал кормом всю клинику.

Она встала. Отряхнула руки о пальто, отчего новая порция гранул посыпалась на старую. Поправила очки, размазав по стеклу кормовую пыль. Опустила голову и молча пошла к двери, и походка у неё была такая, какая бывает у людей, которые очень стараются не заплакать и поэтому ставят ноги чуть осторожнее, чем обычно.

Дверь закрылась за ней тихо и от этой тишины мне стало не по себе, хотя «не по себе» к делу не относилось и в операционный план не входило.

Я взял совок и щётку, собрал корм — с пола, из-под стола, из-за стеллажа, из щели между стеной и шкафом, куда гранулы набились с энтузиазмом переселенцев. Спас что можно было спасти, остальное выкинул. Протёр пол антисептиком, потому что стерильность перед хирургией — это закон, а не рекомендация, и нарушать его из-за кормового апокалипсиса я не собирался.

Покормил зверей сам.

Пуховик принялся жевать с деликатностью экскаватора, периодически косясь на угол пледа, к которому его тянуло, как магнитом.

Искорка проглотила свою порцию за десять секунд и выразительно посмотрела на меня одним глазом, молча, но с такой укоризной, что я чуть не насыпал добавки, хотя добавка ей не полагалась.

Лори в своём вольере лежала тихо, и тени по шерсти шли ровно, спокойно, как и должны были идти перед операцией.

Я протёр стол ещё раз. Разложил инструменты. Проверил скальпель — лезвие блеснуло чисто, остро, и рука привычно ощутила его вес, лёгкий и точный, как у хорошей авторучки.

Набрал шприц с алхимическим наркозом. Дозировка — по массе тела Лори, делённой на коэффициент плотности Ядра; формулу эту профессор Линд из Стокгольмского Фам-центра опубликует лет через тридцать, но мне она была знакома, как собственный почерк, потому что в той жизни я по ней учил ординаторов.

Открыл вольер, аккуратно поднял Лори и перенёс на смотровой стол, под свет лампы. Зверёк обмяк в руках, тёплый, невесомый, доверчивый, и тёмные волны по шерсти дёрнулись, когда он почувствовал холодный металл.

«…опять стол… но этот человек не больно делает… ладно…»

— Тише, мелкая, — пробормотал я. — Уснёшь, а проснёшься уже здоровой.

Ввёл иглу в холку, мягко, привычным движением. Лори вздрогнула, потом обмякла глубже, и глаза начали закрываться, медленно, как у засыпающего ребёнка. Тени по шерсти замедлились, почти встали.

Наркоз подействовал. Она спала.

Я потянулся за скальпелем и краем глаза уловил движение за стеклянной дверью.

Ксюша. Она никуда не ушла.

Стояла на крыльце, прижавшись носом к стеклу, и смотрела внутрь с таким выражением, с каким дети прилипают к витринам кондитерских: приоткрытый рот, запотевшие очки, которые она то и дело протирала рукавом пальто, чтобы снова прижаться к стеклу. Её только что выгнали с позором, а она стоит и смотрит, как на чудо.

Я отвернулся. На столе лежал пациент, и он был важнее всего остального, включая чудаковатых девушек, не умеющих читать объявления.

Навёл браслет — последний контрольный скан.

[Ядро: стабильно. Оболочка: целостность 74 %. Надрыв: сектор 3–4, длина 0.8 мм. Энергопотери: минимальные. Статус: допуск к операции]

Семьдесят четыре процента. Хуже, чем хотелось бы, но стабилизирующий раствор за ночь сделал своё дело, временная заплатка держала, и у меня было окно.

Первый надрез. Скальпель рассёк кожу вдоль правого бока, в области третьего-четвёртого ребра, там, где тень пульсировала сильнее всего. Кожа, подкожный слой, и под тканями открылось то, ради чего я всё это затевал.

Оболочка Ядра. Тонкая, полупрозрачная плёнка, мерцающая изнутри глубоким фиолетовым светом — красивая, если не знать, что от её целостности зависит жизнь зверя. А в том месте, куда пришёлся удар, свечение срывалось в рваное мерцание, и по краю, как паутинка, шла трещина — тоненькая, меньше миллиметра.

Сейчас зашью, и всё будет в…

Оболочка дрогнула.

Трещина двинулась. Медленно, она поползла от края надрыва вправо, удлиняясь на доли миллиметра в секунду, потому что давление тканей, которое снаружи прижимало оболочку и не давало ей расходиться, я только что снял скальпелем. И трещина, освобождённая от этого давления, поползла.

Мой базовый сканер этого не мог показать. Не умел, не тянул — глубинного скана браслет не давал, а трещина сидела в толще оболочки, невидимая снаружи, и копила напряжение, как сжатая пружина.

Из расширяющегося разлома с тихим шипением повалила тень — не лёгкая рябь по шерсти, а густая, плотная, тёмно-фиолетовая энергия Ядра, которая выползала клубами, стекала по оболочке и капала на стол, оставляя чёрные пятна, от которых металл темнел, как от ожога.

Ядро вытекало. Если оболочка разойдётся полностью — Ядро схлопнется за пару минут, и никакой шестидесятилетний опыт не поможет, потому что пустое Ядро — мёртвый зверь, и воскрешать пока не научились ни в этом времени, ни в том, откуда я пришёл.