Лекарь Фамильяров

Глава 8

Левую ладонь я положил Пуховику на загривок, туда, где под шерстью прощупывался энергетический узел, а правую прижал к собственному запястью, нащупав пульс.

Старый приём, которому меня научил профессор Агафонов. «Хочешь понять зверя — слушай его ритм. Ядро пульсирует, как сердце. И если ты хороший диагност, то услышишь, когда оно врёт».

Агафонов, конечно, имел в виду сканер и амплитудную кривую на экране, потому что слышать пульс Ядра пальцами мог только один человек на планете, и этот человек стоял сейчас в подсобке Пет-пункта на окраине Питера.

Пульсация Ядра шла ровно. Мерно, чисто, без сбоев и провалов, с которыми я возился последние сутки.

Волна — пауза — волна — пауза. Как исправный метроном.

Частота — примерно шестьдесят ударов в минуту.

Я прислушался к собственному запястью. Шестьдесят ударов в минуту.

Моё сердце. Совпадение? Конечно, и так бывает.

Я чуть ускорил дыхание, сознательно разгоняя пульс, как это делают на кардиотестах, и через десять секунд сердце стучало уже на семидесяти двух.

Пульсация Ядра под левой ладонью дрогнула, сбилась на мгновение и перестроилась.

Волна — пауза — волна. Семьдесят два удара.

Такт в такт, как второй музыкант, который подстроился под первого, и теперь оба играют в унисон, хотя никто не давал команды.

Я замер. Медленно, через силу, заставил себя успокоить дыхание.

Шестьдесят пять. Шестьдесят. Пятьдесят восемь.

Ядро следовало за мной, как тень, с запозданием в доли секунды, подстраиваясь, догоняя, синхронизируясь с такой точностью, которая не бывает случайной.

Я убрал руки и сел на табуретку.

В подсобке горела лампа, за стеной булькала саламандра, а с улицы доносился шорох дождя, который за время моего отсутствия на улице вернулся, видимо, соскучившись.

Пуховик лежал на столе и смотрел на меня голубыми глазами. По белой шерсти ещё пробегали серебристые отблески, уже затухающие, и маленькая снежинка, которая вылетела из его носа минуту назад, таяла на металлической поверхности, оставляя крошечное мокрое пятнышко.

«…тёплый человек рядом… хорошо… лапки щекотно… спать хочу, но тёплый человек рядом, поэтому не буду…»

Браслет показал, что класс: Пет. Просто одомашненное животное, которое теперь можно дрессировать и растить до фамильяра, обычное дело, ничего сверхъестественного, проходите мимо.

Вот только браслет, при всём моём к нему уважении, был базовой моделью с набором алгоритмов, которые различали ровно три категории: Ферал, Пет и Фамильяр.

Для всего, что не укладывалось в эти три ящика, у браслета был один ответ: округлить до ближайшего.

Зверь перестал быть диким и привязался к человеку? Значит, Пет.

А что именно стоит за этой привязанностью, какой природы связь и какой глубины канал — извините, это выше моей зарплаты, обратитесь к специалисту.

Я и был специалист. Который сейчас сидел на табуретке в подсобке и чувствовал, как по позвоночнику ползёт холодок, не имеющий никакого отношения к снежному барсёнку.

То, что произошло, не было одомашниванием. Это когда зверь привыкает, расслабляется, начинает доверять. Месяцы совместной жизни, терпения, корма из рук, прогулок, ласки. Постепенное, медленное сближение, как у двух незнакомцев, которые живут в одной коммуналке и через полгода начинают здороваться.

А тут за сутки бездомный калека прошёл путь от «страшно, холодно, больно» до полной синхронизации Ядра с моим сердечным ритмом.

Это не привязанность. А добровольное открытие Ядра.

Первая ступень формирования Сопряжения — того самого легендарного канала между человеком и зверем, который превращает обычного Пета в Фамильяра. В партнёра, а не питомца. В существо, которое дерётся потому что хочет защитить своего хозяина.

И Пуховик открыл своё Ядро мне добровольно. Потому что я снял ему боль, надел фиксаторы и позволил впервые в жизни пошевелить задними лапками.

Я потёр переносицу.

Ладно, Покровский. Давай спокойно. Ты столько работал с Ядрами, и видел вещи, от которых у академиков седели остатки волос. Разберись по порядку, как учили.

Сопряжение — обязательное условие для любого, кто хочет выступать на Арене. Без него зверь остаётся Петом, магическим котёнком на диване. С ним он становится Фамильяром, то есть боевым партнёром, который рвёт противников, потому что чувствует хозяина как продолжение себя.

Пет и Фамильяр — это разница между домашней кошкой и саблезубым тигром, и именно поэтому Гильдии вкладывают безумные деньги в то, чтобы добиться Сопряжения у своих бойцов.

На высоких уровнях Ядра, десятом-одиннадцатом, Проводник и Фамильяр становятся единым целым, и это зрелище, которое заставляет замолчать огромный стадион.

Но это на высоких уровнях. А сейчас передо мной лежал снежный барсёнок второго уровня, с врождённой патологией позвоночника и фиксаторами на задних лапках. До десятого уровня ему примерно как мне до Луны — технически возможно, практически из области фантастики.

Дорастить зверя от второго до десятого — адский, многолетний труд, даже с моими знаниями из будущего. Каждый уровень после четвёртого упирается в потолок, который весь мир считает непробиваемым без стресса и боёв.

Я-то знаю, что потолок пробивается через методики, которые ещё не изобретены, но даже с ними это полгода на уровень, а после восьмого — год. Десятый уровень в лучшем случае через четыре-пять лет. Одиннадцатый — ещё дольше. Двенадцатый? Двенадцатых в мире можно пересчитать по пальцам одной руки, и каждый из них стоил кому-то целой жизни.

Но… Стартовая связь такой глубины, сформировавшаяся естественным путём, без принуждения, химии и стимуляторов, на первом-втором уровне Ядра — это вообще-то невозможно, потому что Ядра такого уровня физически не способны сформировать устойчивый канал Сопряжения.

Слишком слабые, слишком нестабильные.

А оно сформировалось. Само. Просто потому что я поговорил с ним через эмпатию. Снял боль. Надел фиксаторы. И дал ему почувствовать собственные лапки.

Я посмотрел на Пуховика. В его голубых глазах отражался свет лампы, и по шерсти пробежала последняя серебристая волна.

«…тёплый человек смотрит… почему грустный?.. не грусти… я тут… лапки щекотно, но я тут…»

Будущий монстр абсолютного уровня. Потенциальный Фамильяр, с которым можно выходить на Арену Национальной Лиги и не бояться никого. Ядро, которое при правильном развитии способно дорасти до отметок, на которых у Синдикатов начинают потеть ладони и дрожать кошельки.

В этот торжественный момент осознания Пуховик чихнул.

Из его носа вылетела снежинка, покрупнее предыдущей, описала в воздухе красивую дугу и приземлилась мне на кончик носа, где немедленно растаяла холодной каплей.

— Будь здоров, — сказал я.

«…ой… откуда белая штука из носа?.. смешная…»

Он скосил глаза, пытаясь рассмотреть собственный нос, отчего стал косоглазым и невероятно забавным, а потом чихнул ещё раз, породив сразу три снежинки, которые разлетелись в стороны и осели на стол, на лампу и на мой рукав.

Саламандра в тазу, на которую одна из снежинок спланировала с видом полного безразличия к чужим температурным предпочтениям, открыла оба глаза и посмотрела на барсёнка с таким выражением, от которого между народами начинаются войны.

— Тихо, оба, — пробормотал я, снял снежинку с саламандрового таза и выпрямился.

Пуховика положил на кушетку и обложил край тряпками, чтобы он разминал лапки, но с края свалиться не мог. Хотя если бы и свалился ничего страшного не произошло, там невысоко.

Мне нужно было переварить то, что произошло, но для этого требовалось время и тишина, а ни того, ни другого в ближайшие часы не предвиделось.

Поэтому я сделал то, что делал всегда, когда мозг отказывался принимать реальность: мысленно наклеил бирку «разобраться позже» и переключился на насущное.

А оно заявило о себе немедленно.

Желудок издал звук, который я бы описал как нечто среднее между стоном раненого кита и скрипом несмазанной двери в заброшенном замке.

Пуховик вздрогнул и навострил уши. Саламандра приоткрыла пасть, видимо решив, что источник звука представляет угрозу и надо быть наготове.

— Спокойно, — сказал я. — Это не землетрясение. Это мой организм намекает, что пора бы уже в него что-нибудь закинуть.

Намекал он, впрочем, давно. Последний нормальный приём пищи был вчера в «Сытом коте». С тех пор внутрь попадал только чай с чабрецом, который, при всех его достоинствах, калориями не отличился.

Молодое тело взвыло повторно, требовательнее и настойчивнее, и я поймал себя на том, что мысли сами собой сворачивают в опасном направлении.

Через две двери отсюда, в соседнем помещении, Валентина Степановна держала пекарню. А она, при всей её склонности жаловаться Панкратычу на дым и чужих саламандр, пекла, надо отдать ей должное, потрясающе.

Запах свежей сдобы просачивался через стену каждое утро, и каждое утро я делал вид, что не замечаю, потому что замечать было мучительно.

Безумно захотелось горячего пирожка с мясом. Румяного, с хрустящей корочкой, из которой при надкусывании вытекает обжигающий бульон. Или с картошкой и луком, где начинка мягкая и маслянистая, а тесто тает на языке. Или с капустой, с кислинкой, с тмином…

Стоп, Покровский.

Я прикрыл глаза и мысленно сделал глубокий вдох, потому что шестидесятилетний старик внутри этого тела только что схватил молодого себя за шиворот и встряхнул, как нашкодившего кота.

Пирожки. Шаверма. Пельмени из ларька. Корпоративная столовая, где подогревают одно и то же пластиковое второе. Буфет на тридцать втором этаже «Северной звезды», где можно было купить сосиску в тесте и кофе из автомата, и это считалось обедом, потому что между утренним обходом вольеров и вечерней операцией просто не оставалось времени на нормальную еду.

Двадцать пять лет такого режима, Покровский. Двадцать пять лет сухомятки, кофе натощак, бутербродов на бегу и ужинов в полночь, когда желудок уже не хочет ничего, но ты всё равно запихиваешь в себя что-нибудь, потому что утром снова на ноги и снова бегом.

И вспомни, чем это кончилось.

Я вспомнил. Не потому что хотел, а потому что то, прежнее, шестидесятилетнее тело помнило лучше любого мозга. Помнило огненный ком в солнечном сплетении после каждого приёма пищи.

А еще ночные пробуждения от боли, когда стены корпоративной квартиры плывут в темноте, а ты лежишь, скрючившись, и считаешь минуты до рассвета, потому что до рассвета терпимо, а после можно выпить таблетку и идти работать.

А глотание зонда? Процедуру, которую я бы врагу не пожелал, хотя у меня и врагов-то особо не было, потому что для врагов нужна личная жизнь, а какая личная жизнь у фамтеха с хроническим гастритом и графиком «от рассвета до инфаркта»?

А потом были годы на варёной брокколи. В течение которых слово «острое» означало чёрный перец в гомеопатических дозах, а слово «жареное» вызывало рефлекторное сжатие в эпигастрии.

Мои коллеги ходили на корпоративные ужины и ели стейки, а я сидел над тарелкой пресной каши и делал вид, что мне нравится, потому что признаваться в том, что ты, взрослый мужик, не можешь съесть кусок мяса без последствий, было как-то не принято.

Нет. Второй раз такого не будет.

Мне дали новое тело, молодое, чистое, без единой эрозии на слизистой, и я не собирался угробить его повторно теми же методами. Желудок — не помойка, куда можно бросать всё подряд и надеяться, что он переварит.

Питаться нужно правильно.

Я накинул куртку, проверил карман, убедился, что ключи на месте и деньги не испарились.

Пуховику строго велел лежать и не двигаться, на что он ответил тоскливым взглядом и попыткой дотянуться до угла пледа. Саламандре сказал: «веди себя прилично», на что она пустила пузырь из носа, который я расценил как согласие, хотя скорее это было безразличие.

Магазин «Всё по 49» находился через двор, в полуподвале панельного дома, между почтовым отделением, которое работало по графику, понятному только его сотрудникам, и парикмахерской «Локон», чья вывеска обещала «стрижки для всей семьи», хотя, судя по фотографиям в витрине, стрижка там была одна и на всех.

Внутри пахло стиральным порошком. Но продукты здесь были дешёвые и, что важнее, настоящие, потому что подделывать овсянку по сорок девять рублей за пачку не имело экономического смысла даже для самого отчаянного мошенника.

Я взял корзину и двинулся по рядам.

Овсянка. Самая обычная, не быстрого приготовления, а нормальная, крупная, которую нужно варить, потому что быстрорастворимые хлопья — это картон с сахаром, а сахар натощак это ещё один привет желудку. Две пачки. Девяносто восемь рублей.

Яйца. Десяток. Самая дешёвая категория, но всё равно яйца: белок, жир, лецитин, всё, что нужно молодому организму.

Сто двадцать рублей, если с трещиной на одном — девяносто, но я проверил каждое и трещин не обнаружил, что было, пожалуй, первой безоговорочной удачей за сегодня.

Потом я остановился перед полкой с бытовой техникой и задумался.

Готовить мне было не на чем. Чайник — имелся, но варить на чайнике овсянку я пока не научился, хотя подозревал, что до этого недалеко.

Плитки у меня не было, кастрюли тоже, и до сих пор меня это не беспокоило, потому что дошираки прекрасно обходились кипятком, а дошираки — это… ну, это именно то, от чего я теперь зарекался, потому что они были прямым билетом обратно к доктору Горелову из гастроэнтерологии, с его зондом.

На нижней полке, между электрическим удлинителем и набором отвёрток, притулилась электрическая плитка. Одноконфорочная, белая, с единственной кнопкой и спиралью, которая при ближайшем рассмотрении оказалась слегка кривоватой, как будто её гнули вручную, а потом передумали выпрямлять.

На ценнике стояло «499 ₽» и приписка от руки: «Работает!!!» с тремя восклицательными знаками, что, по моему опыту, означало ровно обратное.

Я взял её, повертел, посмотрел на шнур — целый, вилка на месте, контакты не оплавлены. Потрогал спираль — держится. Для моих целей, а именно: вскипятить воду и сварить кашу, не спалив при этом единственное рабочее помещение, — должно хватить. Хуже моего чайника она точно не будет, а тот при каждом включении выл так, словно из него изгоняли демонов.

Рядом обнаружилась кастрюлька. Маленькая, алюминиевая, литра на полтора, с пластиковой ручкой ядовито-зелёного цвета и крышкой, которая подходила к ней примерно так же, как мой блокнот с белочкой подходил к серьёзным финансовым расчётам — то есть формально да, а по существу вызывала сомнения.

Но она стоила сто сорок девять рублей, помещалась на конфорку и не протекала, а большего от кастрюли за эти деньги требовать было бессовестно.

На кассе сидела женщина, чей возраст и выражение лица наводили на мысль, что она видела многое, устала от всего и работает здесь исключительно потому, что альтернатива — голодная смерть.

— Пакет нужен? — спросила она голосом, в котором слово «нужен» звучало как «зачем ты вообще пришёл».

— Нет, спасибо. Руки есть.

— Тоже вариант, — сказала она и пробила чек.

Общий счёт составил восемьсот шестьдесят шесть рублей. Плитка, кастрюля, овсянка и яйца. Весь мой продовольственный арсенал на ближайшие дни, а если экономить и не позволять себе лишнего — то и на неделю.

Обратно я шёл и думал о том, что в прошлой жизни восемьсот рублей были суммой, которую я оставлял на чай официанту, не задумываясь. А сейчас за эти деньги я только что купил себе возможность не умереть с голоду, и это почему-то казалось гораздо более значимым приобретением.

Пет-пункт встретил меня привычным букетом ароматов: медикаменты, мокрая шерсть, лёгкая гарь от вчерашнего инцидента с саламандрой и слабый, почти неуловимый запах озона, который шёл от Пуховика, потому что снежные виды при работе Ядра ионизировали воздух, и это, надо признать, было единственное, что в моей подсобке пахло приятно.

Пуховик, разумеется, не лежал и не слушался. Он каким-то невероятным образом переполз к краю кушетки, свесил переднюю часть тела вниз и с видом исследователя, открывающего новые земли, пытался дотянуться мордочкой до пола, который находился в тридцати сантиметрах ниже, и это расстояние было для него примерно как Марианская впадина.

Задние лапки в фиксаторах мелко подрагивали, удерживая корпус, и то, что они вообще удерживали, вместо того чтобы безвольно волочиться, было чудом, которое я оценил бы значительно больше, если бы этот мелкий негодяй выполнял врачебные предписания, а не лез куда не просят.

— Я же сказал — лежать, — произнёс я тоном, каким в прошлой жизни отчитывал ординаторов за несоблюдение протокола.

«…но там внизу тряпочка с вкусным запахом упала… и я почти достал…»

— Тряпочка подождёт. Спина не подождёт, — я аккуратно подхватил его, уложил обратно в коробку и занялся обустройством того, что в другом контексте назвал бы кухней.

Плитку пришлось поставить на край мойки, потому что больше ставить было некуда. Мойка, впрочем, стояла достаточно крепко и выдержала бы и не такое, потому что делали её, судя по толщине металла и качеству сварки, примерно в ту же эпоху, когда строили бомбоубежища, и с тем же подходом к прочности.

Я воткнул шнур в розетку и нажал кнопку. Спираль нехотя раскалилась докрасна, и от неё пошло слабое тепло.

Кастрюлька заняла конфорку и сидела на ней чуть криво, потому что дно было не совсем плоское, однако не падала, что по моим текущим стандартам качества было вполне удовлетворительно.

Налил воды, опустил яйцо. Через пару минут разбил скорлупу, чтобы было легче. А ещё через семь минут выловил яйцо ложкой, слил воду, налил свежую и бросил горсть овсянки на глаз, потому что мерного стаканчика у меня не было и в ближайшее время не предвиделось.

Кастрюлька забулькала, овсянка начала разбухать, и по подсобке пополз запах, который язык не поворачивался назвать аппетитным, но организм, изголодавшийся до состояния мятежа, готов был принять всё что угодно, лишь бы оно было тёплым и условно съедобным.

Оставалось минут пять, не больше. Я привалился к стене, закрыл глаза и позволил себе тридцать секунд тишины.

Тишина продержалась ровно четыре. На пятой секунде Пуховик чихнул.

Я к этому уже начинал привыкать — после активации фиксаторов его Ядро работало с перебоями, как мотор на обкатке, и периодически выбрасывало избыточную энергию через дыхательные каналы.

Снежинки были побочным продуктом, безвредным и даже забавным, если не считать того, что каждая из них несла реальный заряд криогенной энергии, пусть и слабый.

Эту конкретную снежинку я не увидел, зато услышал результат.

Из таза с саламандрой раздалось громкое, возмущённое шипение — короткое, злое, как плевок масла на раскалённую сковороду. Я открыл глаза.

Снежинка, по безупречной баллистической дуге перелетевшая через всю подсобку, лежала на поверхности воды в тазу. Вернее, уже не лежала — она испарялась, а вокруг неё расходились кольца ледяной ряби, и вода в этом месте помутнела от резкого перепада температур.

Саламандра стояла в тазу на всех четырёх лапах, шея вытянута, пасть приоткрыта, оба глаза выпучены и уставлены на Пуховика с выражением, которое не оставляло сомнений: это был акт войны.