Лекарь Фамильяров

Глава 7

Я взял левый фиксатор в руки. Повертел. Поднёс к глазам.

Провёл пальцем по сервоприводу. Качнул шарнир. Понюхал ремешок.

— Новьё, говорите, — сказал я ровным голосом. — Левый сервопривод люфтит на полтора миллиметра. У нового допуск — ноль три. Значит, этот отработал минимум полгода, причём не в клинике, а в поле. Пружины растянуты, калибровка сбита. Ремешки пахнут потом теневой гончей, характерный запах, ни с чем не спутаешь.

Мужик за прилавком перестал улыбаться. Глазки забегали.

— А вот здесь, — я потёр пальцем контактную площадку на внутренней стороне, и под пальцем обнажился тёмный, запёкшийся налёт, — кислотная слизь. Засохшая. Вы эту штуку сняли с мёртвого пета и даже спиртом не протёрли. Если надеть это на живого зверя — заражение Ядра через микропорезы обеспечено. Инкубационный период — двое суток, летальность — семьдесят процентов.

Мужик открыл рот. Закрыл. Снова открыл, и по лицу его было видно, что он перебирает варианты ответа и ни один не кажется удачным.

— Даю тысячу рублей, — сказал я. — Или я иду вон к тому патрульному Инспекции, — кивнул в сторону конца ряда, где действительно маячила фигура в форме, — и рассказываю, что вы торгуете биологически опасным, нестерилизованным оборудованием, снятым с трупов в Дикой Зоне. Статья 11.4, если не ошибаюсь. До пяти лет.

Мужик побагровел. На его лице отразилась борьба между жадностью, страхом и желанием сказать мне что-нибудь, от чего у моей бабушки завяли бы уши. Победил страх.

— Тысяча двести, — выдавил он.

— Тысяча. И шприцы. Вон те, в синей упаковке, новые, заводские, я вижу пломбу. Штук десять. В качестве моральной компенсации.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на стихийное бедствие — с ненавистью и пониманием, что сопротивляться бесполезно. Швырнул фиксаторы в пакет, отсчитал десять шприцев и сунул мне, бормоча что-то про «обнаглевшую молодёжь» и «раньше таких в подворотнях учили вежливости».

— Спасибо, — сказал я. — Приятно иметь дело с профессионалом.

Он сказал мне в ответ слово, которое я, пожалуй, воспроизводить не буду, но интонацию оценил.

Я убрал добычу в карман куртки и пошёл обратно. На душе было хорошо. Не потому что обобрал барыгу — честно говоря, ему и тысяча была переплатой за эти фиксаторы. А потому что в кармане лежало то, что через час вернёт Пуховику шанс ходить. По-настоящему ходить, бегать, прыгать, делать всё то, чего он никогда в жизни не делал и о чём даже не знал, что это возможно.

Неплохое начало дня. Если не считать вторжения. Но к этому, подозреваю, придётся привыкнуть.

Возвращаться тем же путём мне не хотелось, и я решил срезать через основные торговые ряды. Не то чтобы я торопился — Пуховик, конечно, ждал, но пять лишних минут погоды не делали. А вот посмотреть, чем живёт рынок, было полезно. Хотя бы для того, чтобы понимать, на что у меня нет денег.

Рынок гудел. Не в переносном смысле — буквально гудел, потому что где-то в глубине рядов работал генератор, питавший десятки кустарных неоновых вывесок, которые мигали над палатками и подмигивали прохожим, как подвыпившие друзья: «Скупка ядер», «Алхимия 24/7», «Чешуя оптом — спроси у Толика».

Мимо меня прошла бабка в стёганом пуховике, которая яростно торговалась с продавцом за пакетик чешуи каменного василиска. Продавец вяло объяснял, что чешуя только в партиях по десять, а бабка, тыча ему в грудь пальцем, на повышенных тонах доказывала, что именно эта чешуя, и никакая другая, спасает её от ревматизма, и если он, прохвост, не продаст ей три штучки россыпью, она расскажет всему району, чем он тут на самом деле торгует.

Продавец бледнел.

Чуть дальше подросток лет четырнадцати пытался удержать на поводке трёхглазого мопса-мутанта, который с пеной у пасти рвался к совершенно обычному, облезлому питерскому голубю.

Голубь сидел на ограде и смотрел на мопса с выражением настолько презрительного равнодушия, что мне на секунду показалось — третий глаз есть не у мопса, а у голубя, просто он его не показывает из скромности.

Я шёл мимо всего этого великолепия, придерживая пакет с фиксаторами во внутреннем кармане куртки, и краем глаза высматривал то, что мне было нужно куда больше шприцев и фиксаторов.

Вольеры. Нормальные, стационарные, в которые можно поселить зверя и не бояться, что он оттуда выберется, сожрёт угол пледа или сдетонирует посреди ночи.

Картонная коробка для Пуховика — это было не решение, а оскорбление самого понятия «стационар». Таз для саламандры — ещё хуже. Если завтра привезут третьего пациента, мне его что, в ведро сажать? Или к себе на колени?

Я достаточно походил и ничего подобного не было, но тут… я увидел павильон.

Просторный, захламлённый, с ржавой вывеской «Сетки, клетки, вольеры, террариумы — от Петровича», под которой кто-то приписал маркером «и от его дочки тоже». В глубине павильона, за горами коробок, мотками проволоки и стопками пластиковых поддонов, стояли они — три больших стационарных клетки-вольера с металлическими рамами, сетчатыми стенками и выдвижными поддонами на дне.

Именно то, что нужно.

За прилавком восседала девушка. Другого слова я подобрать не смог, потому что человек, который сидит на высоком табурете, закинув ногу на ногу и лениво листая ленту в смартфоне, с таким видом, будто весь окружающий мир задолжал ей крупную сумму и не торопится возвращать, — этот человек не сидит. Он восседает.

Смуглая брюнетка, карие глаза, пухлые губы, и объективно очень красивая, — но выражение её лица транслировало такую глубокую, экзистенциальную ненависть к каждому потенциальному покупателю, что красота эта работала примерно как табличка «Осторожно, злая собака» на заборе загородного дома: вроде бы предупреждает, а ты всё равно лезешь.

Я подошёл к прилавку и спросил:

— Здравствуйте. Вольеры ещё в продаже?

Она даже не подняла глаз от смартфона. Но ответила:

— Две тысячи штука.

Я моргнул. Две тысячи за стационарный вольер с металлической рамой — это было… скажем так, неожиданно. В магазине такой стоил бы пятнадцать-двадцать. Даже на барахолке за подержанный просили минимум пять. А тут — две.

Первая мысль: джекпот. Вторая, тут же наступившая на первую и крепко придавившая: подвох. Потому что в моей жизни, особенно в последние два дня, ничего хорошего без подвоха не случалось, и я не видел причин, почему эта традиция должна прерваться именно сейчас.

Я обошёл прилавок и подошёл к вольерам. Осмотрел первый. Рама — целая, без трещин, сварные швы на месте. Провёл пальцем по прутьям — чистые, ни следов кислоты, ни радиационного налёта. Замок — работает, защёлкивается с приятным щелчком. Поддон — выдвигается, без заеданий. Сетка… потускнела и местами пожелтела, а краска на раме кое-где облупилась, но это косметика, не конструкция.

Второй вольер — то же самое. Третий — аналогично.

Девушка за прилавком наконец оторвалась от браслета и посмотрела на меня с тем особенным раздражением, которое возникает у продавцов при виде покупателя, который щупает товар слишком долго.

— Мужчина, они не кусаются, — сказала она. — Клетки как клетки. Целые. Просто старые.

— Почему так дёшево? — спросил я напрямую.

Она фыркнула.

— Потому что модель снятая с производства. Пять лет на складе у бати проторчали, краска облупилась, сетка потускнела. Место занимают, пылятся, а батя новый товар завезти хочет — неоновые переноски для мажоров, с подсветкой и блютузом. Сказал: слей по себестоимости, хоть угол освободи.

Вот теперь я ей поверил. Не потому что она говорила убедительно — она говорила хамски, лениво и с таким видом, будто объяснять мне что-либо было ниже её достоинства. Но именно это и убеждало: человек, который врёт, обычно старается. А эта не старалась вообще.

— Беру все три, — сказал я.

— Шесть тысяч, — она протянула руку.

Я отсчитал деньги и положил на прилавок. Она пересчитала, не торопясь, и убрала в ящик.

Пока она считала, я скользнул взглядом по витрине за её спиной. Хирургические зажимы, тонкие пинцеты, набор скальпелей в кожаном чехле, стерилизатор на два лотка.

Всё то, без чего мой Пет-пункт оставался полевым госпиталем, а не клиникой. Руки потянулись к кошельку, но голова вовремя их остановила. Кредитные деньги надо беречь. Фиксаторы и вольеры — необходимость, а инструменты подождут. Лучше вернусь со списком и холодной головой.

— Доставка есть? — спросил я.

Она посмотрела на меня так, будто я спросил, есть ли у неё личный вертолёт.

— Ноги есть?

— Понял, — сказал я. — Спасибо за исчерпывающий сервис.

— Не за что. Приходите ещё. Или не приходите. Мне, честно говоря, без разницы.

Я подхватил первый вольер. Тяжёлый, неудобный, с торчащими во все стороны прутьями, которые норовили зацепиться за каждый угол. Вернулся за вторым. Потом за третьим. Девушка смотрела на то, как я пытаюсь унести три клетки одновременно, с выражением сдержанного научного интереса, как энтомолог наблюдает за жуком, который пытается затащить в нору ветку в десять раз больше себя.

Помогать она, разумеется, не собиралась.

Дорога обратно заняла вдвое больше, чем дорога туда. Три вольера, даже разобранные, — это не то, что удобно нести в руках, особенно когда эти руки принадлежат двадцатиоднолетнему телу, которое ещё вчера максимум таскало учебники из библиотеки.

Внутренний специалист прекрасно знал, как распределить вес и какой хваткой нести, но молодые мышцы об этом знании не подозревали и тряслись от натуги, как у первокурсника на разгрузке.

К Пет-пункту я подошёл взмокший, с гудящими плечами и твёрдым намерением никогда больше не экономить на доставке, даже если эта доставка стоит как крыло от самолёта.

У дверей, как я с горечью и ожидал, не было никого. Ни очереди, ни одинокого клиента, ни даже случайного прохожего, который заблудился бы и зашёл по ошибке. Табличка «Закрыто» висела ровно так, как я её оставил, и выглядела при этом удручающе уместно.

Желудок напомнил о себе — протяжно и с чувством.

Завтрак я пропустил, вчерашний борщ давно переварился, а запах сухого корма из шкафчика, который раньше не вызывал никаких ассоциаций, вдруг показался подозрительно аппетитным. Плохой знак.

Но еда подождёт. Пока пациент не стабилизирован — никакой еды.

Это правило я установил для себя ещё в той жизни, когда работал в Фам-центре, и за все годы ни разу не нарушил. Не потому что железная воля — просто однажды, очень давно, я отвлёкся на бутерброд, а мантикора на столе перестала дышать. С тех пор бутерброды ждут.

Затащил вольеры внутрь, прислонил к стене. Вымыл руки. Тщательно, до локтей, с мылом, как перед операцией, потому что кинетические фиксаторы — это, по сути, и есть операция, только без скальпеля.

Зашёл в подсобку.

Пуховик встретил меня так, будто я уходил не на час, а на год. Пищал, крутился в коробке, тыкался носом в мои пальцы, и, как я и подозревал, угол пледа был мокрый от слюны и пожёванный до состояния, в котором определить его первоначальный цвет мог бы только криминалист.

— Ну-ну, мелкий, — я осторожно достал его из коробки и уложил на стол под лампу. — Сейчас будет немного непривычно, но ты потерпи.

«…чешется спинка… почеши… и тряпочку верни, она вкусная…»

— Тряпочку не верну. А спинку почешу, но потом. Сначала дело.

Я достал фиксаторы из пакета. Протёр спиртом — дважды, потому что бог знает, где они побывали до барахолки. Проверил сервоприводы, микрозамки, контактные площадки.

Люфт в левом приводе я уже знал — компенсирую при установке, подложу прокладку из бинта. Не идеально, но для первого уровня Ядра сойдёт.

Аккуратно взял Пуховика за задние лапки.

Он дёрнулся — больше от неожиданности, чем от боли. Каналы в позвоночнике пульсировали, я чувствовал это пальцами: тёплые, живые, работающие. Нервные пучки проводили сигнал, мышцы начинали отвечать. Ещё немного, и каналы зафиксируются сами, и если к тому моменту лапки будут стоять криво — они зафиксируются криво. Навсегда.

Сейчас. Именно сейчас.

Я приложил левый фиксатор к левой задней лапке, выровнял по оси, защёлкнул первый микрозамок. Пуховик пискнул.

«…что это?.. холодное… жмёт немножко…»

— Это протез, мелкий. Временный. Поносишь пару недель, потом сниму, — объяснил я.

Второй замок. Третий. Ремешок сел плотно, но не туго, чтобы не пережать кровоток. Повторил на правой лапке. Проверил симметрию — ровно, оба фиксатора на одной высоте, углы совпадают.

— Готово. Сейчас включаю.

Я нажал кнопку питания на левом фиксаторе. Сервопривод тихо загудел, контактные площадки потеплели, и по лапке побежал слабый ток — не электрический, а энергетический, стимулирующий каналы Ядра, задающий им направление роста.

Включил правый.

Пуховик вздрогнул всем телом. Резко, сильно, как от удара тока, и на секунду я испугался, что перестарался с контактом, что площадки сели неровно и замкнули что-то не то.

Но потом в голове раздался голосок, и он был не испуганный, а искренне удивлённый:

«Ой… как тепло! И щекотно!»

По белой шерсти барсёнка пробежала волна серебристого света. Не слабые искорки, как вчера и сегодня утром, — мощная волна, от носа до кончика хвоста, как будто кто-то включил внутри него прожектор. Воздух в подсобке мгновенно вымерз, изо рта у меня вырвалось облачко пара, а на стенках таза с саламандрой выступил иней.

Саламандра немедленно проснулась, приоткрыла оба глаза и уставилась на барсёнка с выражением глубокой личной обиды — видимо, холод в её тазу она восприняла как целенаправленную диверсию.

Пуховик лежал на столе и тяжело дышал. Лапки в фиксаторах мелко подрагивали, но не дёргались — сервоприводы держали их ровно, направляли каналы, делали ровно то, для чего и были куплены. Всё работало штатно, и через минуту-другую мне полагалось бы выдохнуть, сказать «молодец, мелкий», накрыть его пелёнкой и пойти наконец заварить себе чай.

Но я не выдохнул. Потому что кое-что было не так.

Серебристое свечение по шерсти не гасло. Обычно после всплеска Ядра, вызванного внешним стимулом — а включение фиксаторов это именно внешний стимул, — свечение держится секунд пять, максимум десять, а потом затухает, и зверь возвращается в норму. Учебник Корнеева, глава четвёртая, таблица реактивных откликов, я знал её наизусть.

А Пуховик светился уже тридцать секунд. И не тускнел. Серебристые волны шли по шерсти одна за другой, ровные и мощные, как прибой, и с каждой новой волной воздух в подсобке становился чуть холоднее. Иней на стенках таза с саламандрой загустел, мой выдох висел в воздухе белым облачком, а кончики пальцев начали неметь.

Снежный барсёнок генерировал холод, хотя вчера его Ядро еле теплилось и на генерацию не было способно в принципе.

Я положил ладонь ему на спину. Под шерстью что-то пульсировало — ритмично, сильно, гораздо сильнее, чем час назад, когда я проверял его перед уходом. Это не было похоже на нестабильность или спазм. Это было похоже на рост. На то, как бьётся сердце зверя, который набирает мощность.

Вот тут мне стало не по себе, потому что то, что я чувствовал под пальцами, не укладывалось ни в один учебник, ни в один протокол из тех, что я знал. А я знал их все — и те, что уже написаны, и те, что напишут.

Я навёл смарт-браслет.

[Вид: Барсёнок снежный |

Класс: Пет — Ядро: Уровень 2 Сила: 4 — Ловкость: 3 — Живучесть: 6 — Энергия: 12

Состояние: Стабильно. Регенерация позвоночника завершается.]

Я перечитал. Потом ещё раз, медленнее, потому что глаза видели, а мозг отказывался принимать.

Класс: Пет. Вчера был Ферал — дикий, бесхозный, уличный. Фералы становятся Петами только после месяцев дрессуры, работы с тренером, постепенного выстраивания связи. Месяцев, не часов.

Ядро: уровень два. Вчера был один. Ядро берёт второй уровень только через серьёзный стресс — турнирную Арену, перегрузки, бои. Так говорят учебники. Так говорит четыреста лет статистики. А еще каждый учёный, тренер и фамтех на планете.

А этот умирающий парализованный подкидыш, которого вчера пинали в подворотне, только что поднял уровень и сменил класс. Просто потому что ему было тепло, его накормили и почесали спинку.

Пуховик лежал на столе, смотрел на меня огромными голубыми глазами и тихо сопел. Из его носа вылетела маленькая снежинка, опустилась на стол и не растаяла.

Так не бывает.

Я встал со стула, подтянул к себе лампу, склонился над барсёнком и прищурился.

— Ну-ка, мелкий, — пробормотал я. — Надо кое-что проверить.