Лекарь Фамильяров

Глава 14

Эхо от голоса Панкратыча прокатилось по приёмной, отскочило от стен, зацепило шкаф с медикаментами, в котором звякнули флаконы, и ушло в подсобку, где Пуховик вжался в угол вольера, а Искорка нырнула в таз по самые ноздри.

Лори в своём вольере, к его чести, не дёрнулся. Видимо, после бывшего парня, который пинал клетку, крик незнакомого мужика за стеной воспринимался как лёгкий фоновый шум.

Саня за моей спиной вцепился мне в куртку и прошипел в ухо:

— Миха, он нас сейчас сожрёт. Вызывай спецназ. Или полицию. Или кого-нибудь, кто больше него, хотя я таких не знаю.

Я не обернулся. Стоял и смотрел на Панкратыча, и мысленно отмечал детали.

Итак, лицо красное, но не синеватое, значит, давление поднялось, но не критично. Жилка на виске пульсирует часто, но ровно. Руки сжаты в кулаки, но костяшки не побелели, а это значит, что бить он не собирается, только пугать.

И ещё одно: он стоял в дверях, а не вошёл. Человек, который действительно выселяет, заходит внутрь, описывает имущество и вызывает грузчиков. Человек, который стоит на пороге и орёт, хочет, чтобы его услышали, а это другая история.

— Семён Панкратыч, — сказал я. Панкратыч замер с открытым ртом, потому что готовился к перепалке, а не к ответу. — Слушаю вас, — продолжил я. — Что конкретно произошло?

— Что произошло⁈ — он взревел с удвоенной силой, хотя я не думал, что удвоение физически возможно. — А ты не знаешь, что произошло⁈ У тебя с утра очередь от двери до угла! Двенадцать человек с клетками, мешками, переносками! С тварями, которые шипят, воняют и гадят на тротуар! Валентина Степановна, между прочим, приличная женщина! Достойная! К ней клиенты с утра приходят за выпечкой, а пройти не могут! Потому что у тебя перед входом зоопарк, Покровский! Люди разворачиваются и уходят! А она теряет деньги!

— Я понимаю, — кивнул я.

— Ты не понимаешь! Ты обещал перед ней извиниться! За безе! За гарь! За дым! Обещал — и что⁈ Где извинения, Покровский⁈ Я жду! Она ждёт! А ты тут обещания раздаёшь и не выполняешь! Одни проблемы от тебя, устроил тут зверинец, от которого воняет, как из преисподней!

— Если только в этом проблема, я схожу к ней и извинюсь, — сказал я. — Прямо сейчас. И оплачу всё, что испортилось.

Панкратыч осёкся. Он готовил артиллерийский залп, а я поднял белый флаг раньше, чем он успел прицелиться, и теперь энергия, предназначенная для разгрома, не находила выхода и бурлила у него внутри, как пар в чайнике с заткнутым носиком.

— Ещё бы ты не сходил! — рявкнул он, но уже тише, на полтона ниже. — Ещё бы не оплатил! Это твоя обязанность, Покровский! Чтобы упал на колени перед ней, и молил прощение с горькими слезами! И если я ещё раз…

— Миха, скажи ему, что ты тоже жертва обстоятельств, — раздался из-за моей спины голос Сани, который, очевидно, решил, что опасность миновала, и высунулся, как суслик из норы. — Скажи, что ты не при делах, это страховой слу…

Панкратыч повернул голову к Сане. Медленно, как башня танка поворачивается к новой цели.

Саня встретился с ним взглядом.

Было в этом взгляде что-то, от чего Саня, сделал два шага назад и издал звук, который я бы описал как тихое «ик».

— А это кто? — спросил Панкратыч, обращаясь ко мне, но не отрывая глаз от Сани.

— Мой друг, — ответил я. — Он уходит.

— Ухожу, — подтвердил Саня шёпотом, схватил пухлежуя, который торчал из-за пазухи, прижал к себе и начал боком двигаться к двери, стараясь обойти Панкратыча по максимально широкой дуге, какую позволяла моя крошечная приёмная.

Панкратыч проводил его взглядом, как зенитная установка провожает самолёт.

— Покровский, — сказал он, когда Саня просочился мимо и исчез за дверью. — Через пять минут ты у Валентины Степановны. С извинениями и деньгами. Я проверю.

Он развернулся и вышел. Калоши чавкнули на ступеньках, тяжёлые шаги удалились, хлопнула подъездная дверь.

Я выдохнул. Посмотрел на дверной проём, в котором только что помещался квадратный метр человеческого гнева в клетчатой рубашке, потом на щель за стеллажом, куда улетел колокольчик.

В прошлый раз я смог вернуть его на место, сейчас это уже навряд ли получится.

— Покойся с миром, — сказал я колокольчику. — Ты нес эту службу достойно.

В подсобке Пуховик осторожно высунул мордочку из-за края вольера, убедился, что землетрясение кончилось, и вернулся к пледу. Искорка показала из воды один глаз, фыркнула пузырём и спряталась обратно. Лори спал, и голубоватое свечение капельницы мягко пульсировало по трубке, невозмутимое ко всему происходящему.

Я снял халат, надел куртку и вышел на крыльцо.

Саня стоял на углу дома, прижимая к себе пухлежуя, и выражение его лица было таким, будто он только что побывал в зоне боевых действий и вернулся с контузией. Увидев меня, двинулся мне навстречу.

— Миха, — сказал он, когда подошёл. — Это кто вообще? Это арендодатель? Если так, то это не арендодатель, а стенобитное орудие в тапках. Он тебя правда выселит?

— Нет, — сказал я. — Он хочет, чтобы я извинился перед соседкой. Пошли, поможешь.

— Куда⁈

— В пекарню. Соседнее помещение. Валентина Степановна. Я должен ей за испорченное безе.

Саня побледнел. Поправил пухлежуя, который высунул язык и облизал ему подбородок, и замотал головой.

— Не-не-не, Миха. Я знаю, как это бывает. Если он такой, то она вообще монстр. Стопроцентно. Там сидит мегера со скалкой, и скалкой она бьёт не по тесту. Я таких видел, у моей бабки соседка была — точь-в-точь, только вместо пекарни у неё был цветочный магазин, и она орхидеей…

— Саня.

— … орхидеей, Миха, по голове!

— Идём.

Пекарня располагалась в соседнем помещении — буквально через стенку от моей приёмной, с отдельным входом, над которым висела аккуратная вывеска: «Пекарня Валентины. Свежая выпечка каждый день». Вывеска была нарисована округлым, старательным почерком, и по краям нарисованы маленькие булочки с румяными боками.

Дверь — стеклянная, чистая, с кружевной занавеской на внутренней стороне. Скалки при входе не наблюдалось.

Колокольчик над дверью звякнул. И… нас накрыло.

Запах ванили ударил первым. За ванилью пришла корица, сухая и пряная, а следом тёплый дрожжевой дух свежего теста, который, казалось, не просто витал в воздухе, а физически обнимал.

Пекарня была маленькая, но ухоженная. Витрина с выпечкой — булочки, пирожки, круассаны, эклеры. Стены выкрашены в светло-жёлтый. На прилавке стояла вазочка с ромашками, и за прилавком стояла женщина, и она…

Саня рядом со мной замер. Я почувствовал, как он перестал дышать, и через секунду услышал тихое, потрясённое:

— Это… мегера?

Нет. Это была совершенно не мегера.

Валентина Степановна оказалась женщиной лет шестидесяти, невысокой, полноватой, с мягким круглым лицом, на котором морщины лежали лучиками от глаз и складочками у губ.

Седые волосы убраны под косынку, фартук в муке, а глаза — тёплые, карие, с тем выражением, которое бывает у бабушек, у хороших школьных учительниц и у людей, которые кормят голубей в парке не потому что надо, а потому что не могут иначе.

— Ой, здравствуйте! — она посмотрела на нас с приветливым удивлением, как смотрят на неожиданных, но желанных гостей. — А вы из соседнего помещения, да? Лечебница для зверушек? Я про вас слышала! Заходите, заходите!

Саня рядом со мной повернулся ко мне и одними губами, беззвучно, произнёс: «Где скалка?»

— Валентина Степановна, — начал я и сделал полшага вперёд, — меня зовут Михаил, я ваш сосед. Пришёл извиниться за вчерашний инцидент. Мне сказали, что из-за дыма у вас пострадала выпечка. И за сегодняшний.

Она всплеснула руками.

— Ой, да вы из-за этого? Из-за безе? Да ерунда какая, оно и так осело бы, я знала, что оно осядет, потому что яйца вчера были не первой свежести, второй категории, а безе из второй категории всегда капризничает, я Семёну так и сказала, а он вдруг как вскочит…

Она осеклась. Поджала губы, и на её лице появилось виноватое выражение лица человека, который сболтнул лишнее.

— Подождите, — сказал я медленно. — Вы не жаловались?

— Ну как… я просто упомянула… — она засуетилась, переставила вазочку с ромашками на другое место, потом переставила обратно. — Семён зашёл утром, как обычно, за… ну, за пирожком, он каждое утро заходит, и я между делом сказала, что очередь была и людям было трудно зайти. Я просто рассказала! А он как побагровеет, как захрипит: «Где этот Покровский, я его сейчас!..» — и убежал, я ему кричу: «Сёма, куда, стой, я не жаловалась!» — а куда там, разве его остановишь…

Она махнула рукой и вздохнула с обречённым смирением.

Я стоял и молча обрабатывал информацию.

Панкратыч. Суровый отставной военный, который орёт на меня так, что штукатурка сыплется. Каждое утро заходит в пекарню. За пирожком. К Валентине Степановне. К милой, улыбчивой женщине его возраста, которая печёт безе из яиц второй категории и называет его «Сёма».

И стоит ей мимоходом обмолвиться, что от соседа пахнет горелым, Панкратыч вскакивает, багровеет и мчится карать виновного, как средневековый рыцарь, защищающий честь прекрасной дамы, только вместо доспехов — клетчатая рубашка, а вместо коня — калоши поверх домашних тапок.

Ну конечно.

Конечно, Семён Панкратыч. Шестьдесят с лишним лет, отставной военный, суровый, гаркающий солдафон. И соседка-пекарша, которая печёт ему пирожки каждое утро и не подозревает, что его ежедневные визиты «за пирожком» — это единственный способ, которым этот бетонный человек умеет проявлять чувства.

И когда она сказала, что ей причинили неудобство, пусть даже мимоходом и без претензий, Панкратыч включил единственный режим, который знал: боевой.

Мне стало смешно. И одновременно немного трогательно, хотя «трогательно» — не то слово, которое ожидаешь испытывать по отношению к человеку, который двадцать минут назад орал на тебя так, что у саламандры вода в тазу пошла рябью.

Озвучивать свои наблюдения я, разумеется, не стал. Во-первых, потому что чужие чувства — не моё дело. Во-вторых, потому что Панкратыч, узнай он, что я его раскусил, выселил бы меня не в переносном, а в самом прямом, физическом смысле — вместе с вольерами.

— Валентина Степановна, — сказал я, — жалоба или не жалоба, но дым от меня действительно был, и безе ваше действительно пострадало. Я обязан компенсировать.

— Да что вы, не надо никаких компенсаций, какие глупости! — она замахала руками. — Ну осело, ну и что, я новую партию испекла, всё продала!

Я достал из кармана пятьсот рублей и положил на прилавок, рядом с вазочкой.

— За безе, — сказал я. — И за беспокойство.

— Ой, нет, ну что вы…

— Валентина Степановна, — я посмотрел ей в глаза, и посмотрел так, как умел смотреть, когда хотел, чтобы человек перестал спорить, — примите, пожалуйста. Мне будет спокойнее. У меня клиника, и иногда бывает шумно и пахнет не розами. Я постараюсь, чтобы это не повторялось, но если повторится, хочу знать, что мы с вами в хороших отношениях.

Она помолчала. Потом взяла купюру, аккуратно расправила и убрала в карман фартука.

— Какой вы воспитанный молодой человек, — сказала она с такой теплотой, от которой мне стало неловко, потому что «молодому человеку» было шестьдесят один, и воспитание его было результатом не генетики, а полувека набитых шишек. — Ах, если бы все нынешние молодые были такими интеллигентными! Вот скажите мне, где ваши родители живут? Мама у вас есть?

— Есть, — улыбнулся я.

— Передайте ей, что она вас прекрасно воспитала! Просто образцово! А вот возьмите-ка…

Она нырнула за прилавок и через секунду вынырнула с бумажным пакетом, из которого торчали два румяных пирожка, лоснящихся маслом.

— С мясом и с капустой, — объявила она. — Свежие, утренние. И не спорьте!

Я не спорил. Во-первых, потому что спорить с женщиной, которая даёт тебе пирожки, — грех, а во-вторых, потому что запах этих пирожков мгновенно свёл на нет всю мою послеобеденную сытость и напомнил желудку, что в мире существует горячее тесто с мясом, и отказываться от него — преступление. Даже если в будущем это грозит гастритом.

— Спасибо, Валентина Степановна. Я ваш должник.

— Заходите почаще! — она помахала нам рукой. — И зверушек лечите, это такое хорошее дело! Я вот тоже…

Договорить она не успела. Дверь пекарни открылась и в образовавшийся проем протиснулась голова мужика.

— Извиняюсь, — сказал он. — Доктора из лечебницы не видели? А то я к нему шёл, а там закрыто. Мне Зинаида Павловна сказала, четвёртый подъезд.

— Это я, — сказал я. — Что у вас?

— Да вот, — он неловко полез за пазуху и вытащил нечто, завёрнутое в шарф. — Кажется, температурит. Или не температурит. Я не знаю. Она странная вся.

Эх, плакали мои пирожки.

Из шарфа торчала мордочка — острая, с блестящими чёрными глазками и подвижным носом, который ходил ходуном, втягивая воздух. Мелкая ежевидка, судя по иглам, домашняя.

— Пойдемте, — вздохнул я и полез за ключами.

Мы попрощались с Валентиной Степановной и двинулись обратно в пет-пункт. Внутри Саня шагнул было за мной, но я остановил его жестом.

— Ты можешь подождать в подсобке. Но не трогай ничего. Вообще ничего. Особенно капельницу у Лори, — предупредил я.

— А я что, я ничего! — Саня прижал пухлежуя к груди и просочился внутрь.

Я надел халат, вымыл руки, включил лампу и принял ежевидку.

Банальный перегрев Ядра от неправильного температурного режима в квартире. Хозяин держал обогреватель рядом с лежанкой, и зверь варился, как в бане, а ежевидкам нужна прохлада. Укол жаропонижающего, рекомендации по содержанию, тысяча рублей.

Мужик ушёл. Я открыл дверь, чтобы проветрить, и обнаружил за ней пожилую пару с аквариумом, в котором плавало что-то полупрозрачное и нервно пульсирующее.

— Нам Зинаида Павловна…

— Заходите, — сказал я, даже не дослушав.

Зинаида Павловна. Сарафанное радио спального района, которое работало мощнее любой таргетированной рекламы и при этом не стоило ни копейки. Надо не забыть купить ей коробку конфет. Большую.

Полупрозрачная штука в аквариуме оказалась морской медузницей — декоративным аномальным видом, который в здоровом состоянии мерно светился и успокаивал нервную систему хозяина, а в нездоровом — пульсировал и бил слабым током при попытке сменить воду. Засорение фильтрационных каналов. Промывка, добавка в воду, полтора часа работы, три тысячи.

За пожилой парой пришла молодая мать с сыном лет семи и переноской, в которой сидел крылатый хомяк. Да, именно так — хомяк с крошечными перепончатыми крыльями, который в нормальном состоянии должен был совершать короткие планирующие полёты по квартире, а вместо этого сидел на дне переноски и дрожал, потому что правое крыло было заломлено.

Вправить крыло, наложить шину из пластиковой трубочки для коктейля, которую я обрезал до нужной длины — другой шины для крыла хомяка в моём арсенале не нашлось. И готово.

Мальчик смотрел на процедуру, раскрыв рот, и по глазам было видно, что зарождается будущий фамтех, если, конечно, его не отпугнёт реальность профессии, которая выглядит красиво только в рекламных буклетах, а в жизни…

— Доктор, а вы всех зверей можете починить? — спросил мальчик, прижимая переноску с захомяченным хомяком.

— Стараюсь, — сказал я.

— А драконов?

— И драконов.

— А если дракон большой-большой, вот такой? — он развёл руки на ширину, которая по его мнению раза в три превышала размеры приёмной.

— Таких я бы лечил на улице, — ответил я серьёзно. — Здесь он не поместится.

Мальчик задумался и кивнул, признав аргумент.

Тысяча двести за хомяка. Мать расплатилась и увела сына, который оглядывался на мою дверь до самого угла.

Между пациентами я заглядывал в подсобку. Лори лежал в вольере, капельница работала, свечение стабильное. Пуховик жевал. Искорка спала.

А Саня сидел на кушетке, уткнувшись в телефон, и пухлежуй спал у него на коленях, свесив язык.

— Саня, — сказал я, — ты мог бы хоть пол помыть. Или чайник поставить. Или вообще что-нибудь сделать.

— Миха, я моральная поддержка, — ответил он, не отрывая глаз от экрана. — Моральная поддержка не моет полы. Это против профсоюзных правил.

— У тебя нет профсоюза.

— Ну вот именно, — кивнул он, — потому и не мою.

Я махнул рукой и вернулся в приёмную, потому что колокольчик… нет, колокольчика больше не было. Просто дверь скрипнула, и вошёл следующий. Эх, а я получается скучаю по колокольчику. Надо будет купить новый.

К вечеру через мои руки прошли ещё двое: мужчина с игуаноидом, у которого потрескался гребень, и девочка-подросток с черепашкой-светлячком, которая перестала светиться. Оба случая простые, оба — быстрые, оба — оплаченные на месте.

Последнего клиента я проводил, когда за окном уже стемнело. Питер зажигал свои неоновые огни, далёкие, мигающие, из другого мира, и мелкий дождь снова сеялся с неба, размывая их в цветные пятна.

Я запер дверь. Проведал зверей: капельница у Лори почти закончилась, последние капли голубого раствора стекали по трубке, и свечение в месте входа катетера стало ровнее, спокойнее. Я убрал её вместе с катетером, обработал место входа, и Лори даже не шелохнулся.

Пуховик спал. Искорка спала. Тишина.

Саня ушёл час назад, забрав пухлежуя и пообещав «залечь на дно так, что даже рыбы не найдут», что в его исполнении могло означать что угодно, от конспиративной квартиры до кладовки у знакомого на рынке.

Я сел за стол. Стянул перчатки. Открыл тетрадь с белочкой.

Ежевидка — тысяча. Медузница — три тысячи. Крылатый хомяк — тысяча двести. Игуаноид — две тысячи восемьсот. Черепашка-светлячок — тысяча пятьсот.

Итого за вечер: девять тысяч пятьсот.

Плюс тридцать шесть тысяч осталось с утра.

Минус пятьсот Валентине Степановне за безе.

Минус обед в кафе — восемьсот с чаевыми.

Доход за день: сорок четыре тысячи двести рублей. Не считая расходников и прочих трат.

Я смотрел на эту цифру, и белочка на обложке тетради смотрела на меня, и впервые за всё время нашего знакомства мне показалось, что жёлудь в её лапках стал чуть крупнее.

Сорок четыре тысячи за один рабочий день. Если так пойдёт и дальше — а оно пойдёт, потому что Зинаида Павловна ещё не обзвонила всех знакомых, а когда обзвонит, мне потребуется не ассистент, а целый штат, — то через месяц кредитный платёж перестанет быть удавкой, а через два можно будет думать о расширении.

Я закрыл тетрадь. Убрал деньги в ящик. Повернул ключ.

Потом поставил чайник, который застонал, как и положено. Заварил чабрец, мяту, шиповник.

Сел на кушетку с кружкой, и горячий чай обжёг губы, а чабрец пахнул так, как пахнет конец рабочего дня, когда ты сделал всё что мог и даже чуть больше.

За стеной тихо работала пекарня Валентины Степановны. Пахло ванилью — слабо, почти неуловимо, сквозь бетон и штукатурку. И этот запах, вместо раздражения, которое должен был бы вызвать после всей истории с безе и Панкратычем, вдруг показался уютным.

Телефон завибрировал на кушетке, и трещина на экране подсветилась, разделив Санино имя на две половины.

Я некоторое время смотрел на него, прикидывая, стоит ли брать трубку или притвориться мёртвым, но с Саней второй вариант не работал — если не ответить, он перезвонит.

И ещё раз. И ещё. А потом придёт лично, потому что решит, что меня убили, и примчится спасать, попутно разбудив Панкратыча, Валентину Степановну и, вероятно, весь дом.

Взял трубку.

— Миха! Ты ещё не спишь?

— Сплю, — я специально зевнул.

— Отлично! Слушай, я тут подумал — тебе нельзя оставаться ночевать в клинике. У тебя завтра операция, братик. Серьёзная! А ты на этой кушетке спишь, как на пыточной доске, я видел, как ты зверей принимал спину разгибал, ты хрустел, как старый шкаф!

— Саня, я устал.

— Вот именно! Устал! И поэтому тебе нужен нормальный сон, а не мучение на этом… на этом предмете, который у тебя стоит вместо кровати. Слушай, давай ко мне, то есть к Лёне на Выборгскую. Мне всё равно ехать к нему обратно, а у него хата в сто квадратов, Миха. Сто! Это больше, чем вся твоя клиника вместе с подсобкой.

Я молчал. За стеной булькала Искорка. Потолочная трещина плыла в полутьме.

— Миха, там душ. Огромный, с горячей водой, давление такое, что сбивает с ног. Настоящий душ, а не та струйка ледяная, от которой ты каждое утро просыпаешься, как будто тебя электрошоком будят, — продолжал он.

— Саня…

— И кровать, Миха. Кровать! Ортопедический матрас. Я на нём вчера лежал, и мне казалось, что я умер и попал в рай. А ты завтра полдня над зверем стоять будешь, с иголками и пинцетами. Тебе руки нужны, Миха. Отдохнувшие руки. Ты на этой кушетке проснёшься с таким затёком в шее, что иголку не удержишь.

Я продолжал молчать, но уже по другой причине.

Потому что мерзавец попал в точку. Кушетка, на которой я спал которую ночь подряд, была узкая, жёсткая, продавленная посередине и короткая — ноги свисали с края. А свёрнутый свитер вместо подушки обеспечивал такой угол наклона шеи, что каждое утро я просыпался с ощущением, будто меня всю ночь собирали из запчастей. Причём собирали по чертежу, где половина деталей перепутана.

Спина болела. Шея болела. Плечи гудели.

В двадцать один год это решалось горячим душем и десятью минутами разминки. Но хотелось и комфорта.

А завтра операция по микрохирургии. Руки должны быть твёрдые, глаза — отдохнувшие, голова — свежая. Одно неточное движение и оболочка Ядра у Лори разойдётся, а зашить её повторно будет в три раза сложнее.

Горячий душ. Ортопедический матрас. Нормальный сон.

Шестидесятилетний радикулит внутри молодого тела проголосовал «за» мгновенно. Двадцатиоднолетняя усталость присоединилась через секунду. Голосование было единогласным.

— Адрес, — уточнил я.

Саня на том конце издал торжествующий вопль, от которого в трубке затрещало.

— Выборгская набережная, дом четырнадцать, квартира сто два! Код домофона — семь-семь-три-звёздочка! Только такси бери, тут от маршрутки далековато идти!

Я положил трубку и сел на кушетке. За окном темнел вечерний Питер, мигали далёкие неоновые вывески, и где-то за ними, в элитном районе на Выборгской набережной, ждал горячий душ, от одной мысли о котором мои позвонки издали коллективный стон предвкушения.

Кстати. Если дела пойдут так, как сегодня, то через пару недель можно будет снять нормальную квартиру. Маленькую, однокомнатную, рядом с клиникой, с кроватью и с горячей водой.

Хватит жить в подсобке, как полевой хирург. Я же ведущий фамтех страны, просто об этом ещё никто не знает, и спать на свёрнутом свитере мне не по рангу.

Перед выходом я внимательно осмотрел спящего Лори, у которого капельница закончилась и голубоватое свечение в месте входа катетера держалось ровно, насыпал свежего корма Пуховику с Искоркой и убедился, что замки на всех трёх вольерах надёжно защёлкнуты. Погасил верхний свет и запер клинику на два оборота.

До утра с питомцами ничего не случится.

Такси подъехало через восемь минут. Водителем оказался молчаливый мужик с навигатором на присоске и запахом ёлочного освежителя.

Питер за окном проплывал мокрыми огнями. Панельные пятиэтажки моего района сменились домами, которые не строили, а проектировали, с подземными парковками, консьержами за стеклом и деревьями у подъездов, подстриженными так ровно, будто их подравнивали по линейке.

Выборгская набережная, дом четырнадцать. Я набрал код, домофон пискнул, лифт поднял меня на десятый этаж, и когда дверь квартиры сто два открылась, на меня обрушилось сразу всё.

Пухлежуй. Язык. Мокрый. По лицу.

— Пухля, нет! — Санин голос откуда-то из глубины квартиры. — Нет! Мы это обсуждали! Лицо — это не территория для облизывания!

Я вытер щёку рукавом, переступил через порог и остановился.

Квартира корефана Сани была именно такой, какой бывает квартира двадцатилетнего человека, чьи родители уехали в неизвестном направлении. Сто квадратных метров элитной недвижимости — высокие потолки, панорамные окна с видом на Большую Невку, паркет, встроенные шкафы. И всё это находилось в состоянии, которое деликатный человек назвал бы «творческим беспорядком», а честный — «хлевом».

На кожаном диване лежала гора одежды. На кухонном столе стояли пустые коробки от пиццы, выстроенные в башню. В углу гостиной высилась пирамида из консервных банок, и по её архитектуре было видно, что строили её не случайно, а с художественным замыслом, возможно, под пиво.

Из комнаты вышел хозяин, и я понял, что представлял его неправильно.

Лёня Шишкович оказался не бандитом, не мажором и не прожжённым тусовщиком, а пухлым, добродушным парнем в растянутой футболке с логотипом «Абсолютной Лиги Фамильяров» и в очках с толстыми линзами, за которыми моргали близорукие, совершенно мирные глаза.

Волосы — кудрявые, непричёсанные. На щеке след от подушки, хотя время было десять вечера, что наводило на мысль о нетрадиционном режиме дня.

— О! — он увидел меня и расплылся в улыбке, широкой и совершенно искренней. — Саня, это твой друг-доктор? Который зверей лечит? Проходи, проходи! Бро, располагайся! Я Лёня! Пиво в холодильнике, чипсы на столе, туалет направо!

Он мягко пожал мне руку, с энтузиазмом и тут же отвлёкся на пухлежуя, который подкатился к его ногам и облизал тапку.

— Пухля, ты красавчик! — Лёня присел и почесал зверя за ухом, отчего хвост-обрубок заходил ходуном. — Саня, он опять мой зарядник пожевал, но я не в обиде, он такой милый!

Саня появился из кухни с тремя бутылками пива и торжественно объявил:

— Миха! Лёня! Через десять минут полуфинал! «Чёрная Звезда» против «Авроры»! Давайте к экрану, мужики!

В гостиной на стене висела плазма, размеры которой можно было описать только в единицах измерения, предназначенных для архитектурных объектов. Экран занимал пространство от шкафа до окна, и по нему уже шла предматчевая заставка — рёв трибун, прожекторы, вращающийся логотип Национальной Лиги, и комментатор, захлёбываясь от восторга, перечислял регалии бойцов.

Саня плюхнулся на диван, пристроил пиво на подлокотнике и уставился в экран с выражением ребёнка перед новогодней ёлкой. Лёня устроился рядом, подтянул к себе миску с чипсами и надел наушник, из которого доносился второй комментаторский поток — видимо, аналитический.

— Миха, садись! — Саня похлопал по месту рядом с собой. — Сейчас начнётся! Кошмаррр выходит первым, я чувствую!

Я не сел на диван. Вместо этого прошёл на кухню, нашёл среди пиццовых коробок чайник, вскипятил воду и заварил себе чай из пакетиков, которые обнаружил в шкафчике. Мяту и шиповник я носил в кармане куртки, потому что в этом городе никогда не знаешь, где окажешься вечером, а чай без мяты — не чай, а горячая вода с претензией.

Вернулся в гостиную, нашёл кресло. Глубокое, кожаное, стоявшее в углу, чуть в стороне от дивана и экрана, и сел.

Чай дымился в кружке с надписью «Лучший игрок в мире», мята пахла правильно, и в вазочке на журнальном столике обнаружилась пастила натуральная, яблочная, в сахарной пудре, которую Лёня, видимо, держал для перекуса между чипсами и пиццей, не подозревая, что это единственное в его квартире, что можно было есть без угрозы для здоровья.

На экране рёв стадиона перешёл в пульсирующий гул. Ворота арены распахнулись, и на песок выползло нечто, от одного вида которого пятьдесят тысяч зрителей замолчали, а потом взорвались криком.

Кошмаррр.

Шесть метров закованной в хитин туши. Боевой скорпионид, флагман «Чёрной Звезды», выведенный в их лабораториях путём экспериментов, за которые стоило бы привлекать. Панцирь — чёрный, маслянисто-блестящий, клешни способны перекусить стальную балку, а хвост с жалом хлестал по песку арены, оставляя глубокие борозды. Двигался резко, рвано, взрывными рывками — замер, замер, замер, удар.

Саня подскочил:

— Вот он! Вот! Смотри, какая махина! Лёня, ты видишь⁈

— Вижу, вижу! — Лёня поправил очки и подался вперёд. — Его усилили! Смотри, чешуя другого оттенка, значит, ему прокачали защиту!

Я сидел в кресле, откусывал пастилу и пил мятный чай, и на экране перед моими глазами разворачивалось шоу, которое вся страна считала праздником спорта, а я — бойней.

Потому что я знал, чего не знали Саня, Лёня и пятьдесят тысяч зрителей на трибунах. Я знал, что Кошмаррр не чувствует боли. Не потому что храбрый, а потому что ему вкололи столько нейроподавителей, что его болевые рецепторы перегорели навсегда.

Зверь, который не чувствует боли, дерётся до последнего вздоха, а для зрителей это выглядит как «непобедимый воин». Красиво. Героично. А по факту — инвалид, который не способен понять, что его убивают.

И я знал, как выглядит закулисье. Вольеры с номерами вместо имён. Капельницы со стимуляторами перед боем и транквилизаторы после. Фамтехи, которые зашивают раны между раундами и ставят зверя обратно на арену, зная, что он не выдержит ещё одного боя, но контракт есть контракт, и Гильдия платит, а зверь — расходный материал.

На экране Кошмаррр столкнулся с противником грифоном серебряной масти, быстрым, вёртким, бьющим когтями и крыльями, и арена взревела. Грифон поднялся в воздух, ударил сверху, а скорпионид нырнул вбок и мазнул хвостом по ногам бойца.

— Ааа! Попал! — Саня вскочил и едва не опрокинул пиво. — Лёня, ты видел⁈

— Чистое попадание! — Лёня подпрыгивал на диване, и чипсы разлетались из миски, как шрапнель. — Грифону конец, ставлю тысячу!

Я пил чай. Пастила таяла на языке — кислая, яблочная, с сахарной корочкой, которая хрустела на зубах. Мята холодила горло.

В голове, как на втором экране, прокручивались этапы завтрашней операции.

Я по этапам прокручивал в голове необходимые действия и, кажется, увлекся…

— Миха! Ты вообще смотришь⁈ — Санин голос ворвался в мои расчёты. — Там нокаут! Грифон на полу!

— Угу, — сказал я, не отрывая глаз от чашки.

— Он не смотрит, — констатировал Лёня с лёгким недоумением. — Саня, твой друг реально не смотрит.

— Он странный, — Саня махнул бутылкой. — Чай пьёт с мятой, а не пиво. Во время полуфинала.

— Тяжёлый случай, — Лёня покачал головой с сочувствием и вернулся к экрану, где комментатор кричал что-то про «исторический нокаут».

Я доел пастилу, допил чай, поставил кружку на журнальный столик и закрыл глаза.

Если всё пройдёт штатно — два часа. Если оболочка окажется тоньше — четыре. Если во время операции Ядро дестабилизируется, а это возможно, потому что мой браслет базовый и глубинного скана не даёт…

Ладно. Не буду думать о плохом. Плохое само придумается, если ему дать шанс.

Я открыл глаза. На экране шла повторная трансляция нокаута в замедленной съёмке — Камера показала крупный план бойца-чемпиона на краю арены. Он смотрел, как его Кошмаррр давит грифона, и лицо у него было такое, которое на трибунах принимают за решимость. Я научился узнавать другое.

Страх, что однажды так будут давить его зверя.

Но это заметил только я. Саня видел победу. Лёня видел ставки. А пятьдесят тысяч на трибунах видели шоу.

— Я пойду спать, — сказал я, поднимаясь из кресла.

— Миха, ещё второй полуфинал! «Аврора» против «Северных Клыков»! — Саня схватил меня за рукав.

— Я — спать, — повторил я. — Завтра операция в десять. Будильник ставлю на семь. Если разбудите раньше — я вас обоих усыплю. Без медицинских показаний.

Лёня показал мне гостевую комнату. Небольшая, но с окном на Неву, а в центре стояла кровать.

Полутораспальная, с бельём, с двумя подушками, и когда я сел на край, матрас принял моё тело с такой мягкой, обволакивающей нежностью, что из горла вырвался звук, который я бы постеснялся издавать при свидетелях.

— Ортопедический, — гордо сказал Лёня из дверей. — Мамин. Она его из Германии привезла.

— Передай маме, — сказал я, ложась, — что она святая женщина.

Он хмыкнул, закрыл дверь, и из гостиной ещё доносились крики Сани и рёв трибун, но я уже тонул в матрасе, и где-то между «мне нужно поставить будильник» и «какое же это блаженство» мозг выключился, как будто кто-то вынул штепсель.

Проснулся от того, что кто-то мокрый, горячий и мохнатый облизывал мне руку. Методично, широко, с чувством глубокого удовлетворения от процесса.

Я открыл глаза. Шесть пятьдесят три. Будильник, который я всё-таки поставил, ещё не звонил. Его опередил пухлежуй, который каким-то образом забрался на кровать, прополз по одеялу и добрался до моей руки.

— Пухля, — сказал я хрипло.

«…рука!.. вкусная рука!.. тёплая!.. ещё лизну!..»

— Пухля, нет, — запротестовал я.

Он лизнул ещё раз широко, от запястья до кончиков пальцев, и уставился на меня с выражением абсолютного счастья, как существо, которое нашло своё призвание и не намерено от него отступать.

Я сел в кровати. Спина не болела. Шея двигалась свободно, в обе стороны, на полную амплитуду, и ни один позвонок не хрустнул. Я повернул голову влево, потом вправо — легко, плавно, как будто за ночь кто-то заменил мне шейный отдел на новый, заводской, с гарантией.

Ортопедический матрас из Германии. Бесценная вещь.

Душ оказался именно таким, каким его описывал Саня: огромным, с тропической лейкой размером с тарелку, из которого хлестал горячий, плотный поток, бивший в плечи с таким напором, что казалось, каждая мышца разминается отдельно.

Я стоял под ним десять минут и чувствовал, как из тела уходит напряжение последних дней, скопившееся в позвоночнике, и по ногам стекает горячая вода, и пар клубится под потолком, и мир за стеклянной дверцей перестаёт быть враждебным.

Вышел. Вытерся. Оделся. Чистая футболка, единственная запасная, которую я на всякий случай бросил в карман куртки вчера вечером.

На кухне обнаружились яйца, хлеб и кофе. Сделал яичницу на двоих — себе и Сане, который появился из комнаты мятый, зевающий и с пухлежуем на руках, похожий на человека, проигравшего бой с подушкой.

— Миха, — пробормотал он, падая на стул, — ты в семь утра яичницу жаришь. Ты ненормальный.

— А ты в двадцать один год до трёх ночи пиво пьёшь и зубы не чистишь.

— Откуда ты знаешь, что я не чистил?

— Оттуда, что тебе лень.

Он не стал спорить, потому что спорить было не с чем.

Маршрутка до моего района шла двадцать пять минут. Пришлось действительно до нее прогуляться, но так было даже лучше — хоть размялся. Я сел у окна, и за стеклом мелькал утренний Питер.

Облака были тоньше, чем обычно. Между ними проступали прорехи, и в прорехах — невозможное, невероятное, почти мифическое зрелище: голубое небо. А ещё — солнечный луч. Робкий, неуверенный, который пробился сквозь тучи и лёг на мокрый асфальт жёлтым пятном, как будто извинялся за долгое отсутствие.

Второй день подряд Питер не посылал дождь. Совпадение, не иначе. Или примета, в которую я, как человек науки, не верил. Но как человек, у которого впереди первая операция в собственной клинике, — оценил.

Маршрутка остановилась на моей остановке. Я вышел и пошёл к Пет-пункту через двор, и утренний воздух пах мокрой землёй, хвоей и чуть-чуть ванилью от пекарни, которая уже работала, судя по свету в окне.

Завернул за угол.

И остановился.

У закрытой двери моего Пет-пункта стояла девушка.

Невысокая, тонкая, в тёмном пальто, застёгнутом на все пуговицы, и с рюкзаком на одном плече. Волосы — тёмные, острижены коротко, очень коротко, в каре, которое заканчивалось чуть ниже ушей и открывало длинную бледную шею.

На носу были очки. Круглые, огромные, в тонкой металлической оправе, как два блюдца, за которыми глаза казались ещё крупнее, чем были, а были они крупные, тёмные и абсолютно неподвижные.

Она стояла перед дверью и смотрела на табличку «Пет-пункт. Покровский М. А.» с таким сосредоточенным вниманием, будто изучала не вывеску, а рентгеновский снимок.

Я подошёл ближе. Она не обернулась на звук шагов, хотя я не крался, и только когда я оказался в двух метрах, плавно повернула голову. Ровно, как камера наблюдения. И посмотрела на меня.

Взгляд. Немигающий, прямой, без улыбки. В глазах мелькал какой-то безумный огонек.

— Здравствуйте, — сказала она. — Не знаете где хозяин? Я пришла работать.