Лекарь Фамильяров

Глава 12

Женщина с переноской шагнула внутрь и деликатно огляделась. Я увидел свою приёмную её глазами: чёрное пятно на линолеуме, шкаф с медикаментами, заполненный на треть, стол, на котором стоял немытый чайник с изолентой на ручке, и кушетка в подсобке, смятая простыня и свитер вместо подушки.

И я. Помятый, взъерошенный, в футболке задом наперёд, с отпечатком шва через всю левую щёку.

— Дайте мне пять минут, — сказал я. — Присядьте вот здесь.

Она села на стул и прижала к себе переноску, из которой усилилось ворчание, словно зверь внутри сообщал миру, что терпение у него заканчивается, и дальше пойдут меры.

Я закрыл дверь подсобки и упёрся лбом в холодную стену.

Двенадцать пациентов стоят на улице. В очереди, которая тянулась мимо пекарни Валентины Степановны. Если кто-нибудь из зверей зарычит, завоет или, не дай бог, чихнёт огнём, мой арендодатель прибежит раньше, чем я успею сказать «бахилы наденьте».

Ладно. Пять минут, Покровский. Пять минут, чтобы превратиться из человека, которого только что откопали, в человека, которому доверяют жизнь своего питомца.

Подошёл к раковине. Ледяная вода ударила в лицо, и сон испарился мгновенно, как будто кто-то дёрнул за рубильник. Мозг включился, руки перестали подрагивать, а мир из мутного стал резким.

Стянул футболку, надел чистую. Правильной стороной. Потом открыл шкаф и достал белый халат — тот самый, единственный, выстиранный и отглаженный.

Ткань легла на плечи, и знакомый щелчок произошёл снова. Тот, который превращал мальчишку в доктора.

Застегнул пуговицы. Проверил карман, там были ручка, фонарик. Вымыл руки до локтей, с мылом, как и следует перед осмотром.

Вышел в приёмную.

Женщина с переноской подняла голову и чуть выпрямилась на стуле — машинально, как выпрямляются в кабинете у врача, которому почему-то веришь, хотя он ещё ничего не сказал.

— Давайте вашего ворчуна, — улыбнулся я и потянулся к переноске.

Внутри оказался толстый рыжий кот с хвостом, раздвоенным на конце, и тремя рядами усов. Огнешёрстный мурлок, декоративный вид, безобидный, как диванная подушка, если не считать привычки поджигать собственную шерсть при стрессе. Судя по подпалинам на боку, стресс случился недавно.

— Что произошло?

— Мы переезжали, — женщина вздохнула. — Он нервничает от перемен. Начал линять, потом задымился, а потом… ну, вот.

Я навёл браслет.

[Вид: Мурлок огнешёрстный — Класс: Пет — Ядро: Уровень 1

Сила: 2 — Ловкость: 3 — Живучесть: 5 — Энергия: 3

Состояние: Невротический перегрев терморегуляционных каналов. Лёгкие ожоги кожного покрова]

Все понятно. Стресс разгоняет Ядро, Ядро гонит жар в каналы, каналы не справляются и выбрасывают температуру наружу. У людей от нервов потеют ладони, а мурлоки от нервов горят. Буквально.

— Корм менялся при переезде? — уточнил я.

— Ну… мы не нашли его обычный в новом магазине, купили другой…

— Понятно.

Я открыл шкаф, достал противоожоговую мазь и лёгкий седатив для огненных видов.

— Откуда узнали про меня? — спросил я, пока набирал шприц.

— Зинаида Павловна, вас очень хвалила в домовом чате, — тут же ответила женщина. — Она старшая по нашему дому, мы ей очень доверяем. А у нас на районе с фамтехами совсем беда. Только гильдейских лечат. А что мне теперь в Гильдию вступать?

— Конечно, не стоит, — улыбнулся я, подходя со шприцом к её пету.

Тонкая игла, подкожно, в холку. Мурлок мявкнул, дёрнул раздвоенным хвостом и уставился на меня с таким оскорблением, будто я лично виновен во всех его жизненных невзгодах.

«…укололи… обидно… но уже не горячо внутри… ладно, живи…»

— Мазь наносить утром и вечером, тонким слоем, на подпалины, — я протянул ей тюбик. — Корм вернуть прежний, не экспериментировать. Мурлоки консерваторы, они от любых перемен, нервничают. Если снова задымится — не тушить водой, ради всего святого.

— А чем? — захлопала глазами женщина.

— Ничем. Положить на холодный кафель и дать остыть самому. Вода у огненных видов вызывает паровой удар, а это уже стационар.

Она кивала, запоминая, и по глазам было видно, что запоминает серьёзно, а не для вида, и это было приятно, потому что девять из десяти владельцев забывают рекомендации ещё до того, как переступят порог.

— Тысяча двести, — сказал я. — Осмотр, инъекция, мазь.

Она расплатилась без споров, убрала мурлока в переноску и вышла. Колокольчик звякнул. Я выдохнул и крикнул в дверной проём:

— Следующий!

И понеслось.

Второй пациент — чешуйчатая ящерка размером с ботинок, у которой отслаивался хвост. Хозяин, потный мужик в спецовке, объяснял проблему так сбивчиво, будто пересказывал сон на третьем языке, но мне хватило одного взгляда.

Авитаминоз. Ядро тянет кальций из чешуи, потому что в корме его нет. Укол, рецепт на минеральную добавку, восемьсот рублей.

Третий — крошечная болотная пиявица, которая жила в банке и, по словам хозяйки — немолодой учительницы в бирюзовом берете — «перестала светиться по ночам». Засорение биолюминесцентных каналов. Промывка физраствором, пятнадцать минут работы, две тысячи.

Четвёртый — помесь таксы и дикобраза. Называлась она, если быть точным, игольчатый бродяг, рабочий вид, выведенный когда-то для охраны складов. Проблема: иглы на загривке росли внутрь и кололи зверя при каждом движении головы.

Хозяин, хмурый дед в кепке, привёл его на верёвке и молча ткнул пальцем в загривок, и мне этого было достаточно. Обезболивание, извлечение семи вросших игл пинцетом — по одной, аккуратно, чтобы не повредить фолликулы, — обработка антисептиком. Три тысячи.

Пятый, шестой, седьмой слились в один поток, потому что тело вошло в ритм, а голова переключилась в тот режим, который я знал сорок лет: диагноз, план, действие, результат.

Руки работали сами. Пальцы находили нужные точки раньше, чем глаза успевали считать показания с браслета.

И каждый раз, когда из шкафчика доставался шприц или инструмент, в голове мелькала тень привычного тихого, профессионального удовольствия. Оно не имело ничего общего с тщеславием, а было просто радостью человека, который делает то, что умеет лучше всего.

Между пациентами я не садился.

Протирал стол, менял перчатки, делал пометки в тетради с белочкой, и каждый раз, открывая дверь и приглашая следующего, ловил взгляды людей в очереди. Они были настороженные, но уже не недоверчивые.

Они слышали, как выходили предыдущие. Слышали тон, с которым я говорил, и видели, что звери выносились на руках спокойные, а хозяева — довольные. Это работало лучше любой вывески.

А потом вошёл байкер.

Я понял, что это байкер, ещё до того, как он протиснулся в дверь, потому что дверь вдруг показалась узкой. Огромный, квадратный, в кожаной куртке с заклёпками, с бородой до середины груди и татуировками, которые начинались на шее и уходили куда-то вниз, предположительно до самых ботинок. На левом предплечье был вытатуирован арахнид в полный рост, а под ним надпись готическим шрифтом: «Кусь».

В руках он держал транспортировочную клетку. Большую, армированную, с четырьмя замками и предупреждающей маркировкой «Опасность: кислотный вид».

Клетка тряслась. Из неё доносилось злобное, захлёбывающееся шипение.

— Док, — сказал байкер, и голос у него оказался неожиданно высокий, почти тенор, что на фоне его комплекции производило впечатление, сравнимое с тем, как если бы платяной шкаф вдруг запел арию. — Вколи ему чего-нибудь, ради Христа. Он третий день бесится. Жрать отказывается, на всех кидается, вчера мне прожёг кислотой любимое кресло. Кожаное. За сто двадцать тысяч, между прочим.

Он поставил клетку на стол. Стол просел и жалобно скрипнул. Из-за прутьев на меня уставились восемь маленьких глаз, расположенных полукругом, и каждый горел красным. Жвалы щёлкали с частотой швейной машинки.

Кислотный арахнид. Боевой, судя по размерам — третий уровень Ядра. Размером с хорошую овчарку, только вместо шерсти — хитиновый панцирь, вместо пасти — пара серповидных жвал, способных перекусить стальной трос, а вместо слюны — концентрированная кислота, которая разъедает бетон.

Объективно — одно из самых неприятных существ, с которыми может столкнуться фамтех. Но объективность — вещь субъективная.

— Откройте клетку, — попросил я.

Байкер посмотрел на меня, как смотрят на человека, который только что предложил прыгнуть с крыши.

— Док. Ты слышал, что я сказал? Он кидается. На всех. Я его в клетку-то еле запихнул, с двумя соседями, и один теперь без бровей ходит.

— Откройте клетку и выйдите за дверь, — повторил я.

Он постоял ещё секунду. Потом медленно, с видом человека, составляющего завещание, отщёлкнул замки, один за другим, и отступил к выходу, не поворачиваясь спиной к клетке.

Дверца распахнулась.

Арахнид не выпрыгнул. Он вжался в дальнюю стенку клетки и зашипел тише, с присвистом, и я услышал в этом шипении то, чего не мог услышать ни байкер, ни его безбровый сосед.

Эмпатия включилась сама, как всегда.

И в голове раздался голос. Не злой или агрессивный. Тоненький, плаксивый, отчаянный, как у ребёнка, которого заперли в тёмном чулане:

«…чешется… под панцирем чешется… уже три дня чешется, а никто не чешет… только тыкают палками и орут… почеши-и-и-и…»

Я закрыл глаза на секунду. Потом открыл, достал из ящика щётку на длинной ручке, ту самую, которую покупал для чистки вольеров, с жёсткой щетиной и удобным захватом.

Медленно, не делая резких движений, просунул её в клетку и провёл щетиной по спине арахнида, под краем панциря, там, где хитин соединялся с мягкой тканью.

Арахнид замер.

Все восемь глаз расширились одновременно, как будто кто-то нажал кнопку увеличения, и шипение оборвалось на полуслове.

Я провёл щёткой ещё раз. И ещё.

Жвалы, которые секунду назад щёлкали, как кастаньеты, замедлились, разошлись в стороны и мягко опустились на дно клетки.

Все восемь лап подогнулись. Тело осело, расплылось, и арахнид обмяк на дне клетки с выражением такого блаженства, что его хитиновая физиономия, объективно созданная природой для того, чтобы сниться людям в кошмарах, вдруг стала почти симпатичной.

«…о-о-о-о… да-а-а-а… вот так… ещё… левее… ещё левее… да-а-а-а…»

А потом из той самой пасти, которая плевалась кислотой и прожигала кресла за сто двадцать тысяч, начали выходить пузыри. Как мыльные. Переливающиеся на свету, радужные, лёгкие, они поплыли по приёмной, покачиваясь в воздухе, и один из них приземлился на рукав моего халата и лопнул с тихим щелчком.

Кислотные арахниды пускали пузыри от удовольствия. Об этом знал любой студент зоологии аномальных, потому что это было написано в учебнике Корнеева в разделе «Поведенческие реакции членистоногих», но видеть это вживую мало кому удавалось, потому что для этого нужно было сначала сделать арахниду приятно, а делать приятное существу, которое плюётся кислотой, желающих находилось немного.

Дверь за моей спиной скрипнула. В щель просунулась бородатая голова байкера, и его лицо прошло путь от осторожного любопытства через непонимание к чему-то, что я бы описал как религиозное потрясение.

— Мать моя женщина… — прошептал он. — Он… пузыри пускает?

— У него чесалась спина под панцирем, — сказал я, не прекращая работать щёткой. — Третий или четвёртый день, судя по воспалению. Хитин растёт, старый слой отходит, а новый давит на нервные окончания. Нормальный процесс, как у змей линька, только у арахнидов это происходит раз в полгода и чешется, судя по всему, невыносимо. Ему нужно было просто почесать спину, а вместо этого его запихивали в клетку и орали.

Байкер смотрел на пузыри, медленно проплывающие над смотровым столом. Потом перевёл взгляд на арахнида, который лежал в клетке, раскинув все восемь лап, и тихо, утробно курлыкал, издавая звук, похожий на мурчание, если бы мурчать умел промышленный трансформатор.

— Три дня, — сказал байкер. — Три дня он бесился, а ему просто спинку почесать надо было?

— Именно.

Он медленно перекрестился. Правой рукой, с чувством, и я готов был поклясться, что глаза у него были влажные, хотя при его комплекции и количестве заклёпок на куртке признавать это было бы, наверное, неловко.

— Док, — сказал он хрипло. — Ты… волшебник какой-то.

— Фамтех, — поправил я. — Волшебников не бывает. Бывают внимательные врачи и невнимательные хозяева. Купите ему щётку с длинной ручкой и чешите раз в день. Панцирь полностью обновится за неделю-полторы, и зуд пройдёт.

— А кресло?

— А кресло — это жертва, принесённая на алтарь вашей невнимательности. Четыре тысячи за приём. И купите щётку. Жёсткую. Как для лошадей, только длиннее. Он вам ещё и «спасибо» скажет — пузырями.

Байкер расплатился, забрал клетку с арахнидом, который даже не пытался шипеть, а лежал, свернувшись, и тихо курлыкал, и ушёл, бормоча себе под нос что-то, в чём я разобрал только «щётку» и «ёлки-палки».

Колокольчик звякнул. Я протёр стол, сменил перчатки. Одиннадцатый час. За дверью оставалось ещё человек пять.

— Следующий! — крикнул я.

Вошла дама.

Я знал, что это именно дама, а не женщина и не девушка, потому что женщины просто входят, девушки иногда стесняются, а дамы появляются. Она появилась в моей приёмной, как яхта появляется в рыболовецком порту — технически в тех же водах, но явно не отсюда.

Блондинка лет сорока, в пальто цвета пыльной розы, с сумочкой, которая стоила больше, чем всё содержимое моего шкафа с медикаментами, и в туфлях на каблуке, мокрых от питерского дождя, но по-прежнему безупречных.

В руках она несла подушку. Атласную, бордовую, с кисточками по углам. А на подушке сидело нечто.

Круглое, зелёное, размером с большой грейпфрут, покрытое бородавчатой кожей и блестящее, как начищенный ботинок. Глаза — два жёлтых фонарика по бокам головы, которая, по сути, составляла большую часть всего организма, потому что ног, тела и прочих излишеств природа этому созданию отпустила по минимуму.

Жаба-Копилка. Декоративный вид, популярный среди людей определённого достатка. Здоровая Жаба-Копилка помещалась на ладони, весила граммов двести и издавала приятное монетное позвякивание при каждом прыжке — дело в том, что в их желудке формировались мелкие кристаллы, которые и создавали этот звук. Отсюда и название.

Эта конкретная Копилка была раздута втрое против нормы и напоминала не грейпфрут, а небольшой арбуз, если бы арбузы были зелёными, бородавчатыми и смотрели на мир с выражением крайнего неудовольствия.

— Доктор! — дама произнесла это слово так, будто обращалась к метрдотелю в ресторане. — С Жужу что-то не так. Она раздулась. И… звуки.

— Какие звуки?

— Ну… такие. Внутренние. Громкие. Я боюсь, что она… ну…

Она не договорила, но выразительно сделала руками жест, который должен был изображать взрыв.

— Положите на стол, — сказал я.

Дама водрузила подушку на смотровой стол. Жаба сидела на ней неподвижно и тяжело дышала, раздувая бока. Глаза полуприкрыты.

Я навёл браслет.

[Вид: Жаба-Копилка декоративная — Класс: Пет — Ядро: Уровень 1

Сила: 1 — Ловкость: 1 — Живучесть: 3 — Энергия: 2

Состояние: Избыточное кристаллообразование. Закупорка выводящих каналов]

Перекорм. Жабу-Копилку перекормили дорогим концентрированным кормом, кристаллы росли быстрее, чем организм их выводил, и теперь сидели в ней, как камни в мешке, и давили на все внутренние органы.

Эмпатия подтвердила:

«…тяжело… внутри камушки… много камушков… не могу прыгать… хочу прыгать, а камушки тянут вниз…»

— Ничего страшного, — сказал я. — Перекорм. Кристаллы забили выводящие протоки. Сейчас промассирую живот, откроем каналы, и лишнее выйдет.

— Выйдет? — переспросила дама с опаской. — Куда выйдет?

— Естественным путём.

Я положил обе ладони на раздутый живот жабы и начал мягкое круговое давление — стандартная методика для земноводных видов, от центра к периферии, по направлению выводящих протоков.

Жаба сначала надулась ещё сильнее, потом обмякла и закрыла глаза.

«…о… полегче… камушки двигаются… хорошо…»

Давил мягко, ритмично, чувствуя под пальцами, как кристаллы сдвигаются внутри. Ещё немного, и протоки откроются, и…

Тут мой собственный живот, который не получал ничего со вчерашнего дня, и решил, что молчать дальше он не намерен.

Звук, который из меня вышел, был таким, что жаба открыла оба глаза, дама отшатнулась, а с верхней полки шкафа, кажется, сдвинулся рулон бинта.

Протяжное, утробное, раскатистое урчание, похожее на рык голодного медведя, который три дня бродил по лесу и учуял шашлык. Громкое настолько, что за стеной в подсобке Пуховик пискнул, а саламандра плеснула в тазу.

Дама побледнела. Схватилась за сумочку, прижала к груди, как щит.

— О боже, — выдохнула она. — Это она⁈ Жужу⁈ Звуки становятся громче! Она сейчас лопнет!

Я стоял с руками на животе жабы и смотрел на даму. Жаба смотрела на меня. Мой живот издал ещё один звук — чуть тише, но достаточно выразительный, чтобы дама попятилась к двери. Ну не смог я свалить всё на жабу, хоть и очень хотелось.

— Успокойтесь, — сказал я с абсолютно каменным лицом. — Это не Жужу. Это я не завтракал.

Дама открыла рот. Закрыла. Посмотрела на жабу, на мой живот, потом снова на жабу. И засмеялась сама, прикрывая рот ладонью — видно было, что смеяться в ветеринарном кабинете ей казалось неуместным, но удержаться не получалось.

— Извините, — сказал я. — Побочный эффект утреннего приёма без завтрака. С вашей Жужу всё будет в порядке. Диета, три дня на лёгком корме, никаких концентратов. Две тысячи.

Дама расплатилась, всё ещё улыбаясь, забрала жабу на подушку и вышла, а я услышал, как она говорит кому-то в очереди: «Чудесный доктор, серьёзный такой, руками лечит», — и в голосе её была та интонация, с которой рекомендуют хорошего портного или стоматолога: негромко, убеждённо и с чувством личного открытия.

Мой желудок заурчал снова, уже тише, но настойчиво, как кот, который раз за разом подходит к миске и молча смотрит на хозяина. Мне нужен завтрак, иначе следующий диагноз я буду ставить под аккомпанемент, от которого пациенты начнут разбегаться.

Но завтраку не суждено было случиться. Сначала — очередь.

Я открыл дверь. За два часа работы она поредела больше чем вдвое, и это давало надежду, что к полудню я смогу наконец закрыть приёмную, сесть и поесть.

Следующие четверо промелькнули быстро. Тепловой клещ в ухе у чьей-то кошки, надорванная перепонка у летучей мыши-ехидны, лёгкое отравление у чешуйницы, которая сожрала хозяйский крем для обуви, и простуженный вомбатоид, которому я прописал тёплое питьё и покой. За которого хозяйка заплатила тысячу рублей с таким благоговением, будто я вернул ей фамильный бриллиант.

Между пациентами я выглядывал в очередь, прикидывая, сколько осталось, и каждый раз раздражение нарастало, потому что картина была одна и та же: люди стояли на улице, мёрзли, мокли под мелким питерским дождём, который, конечно же, вернулся, и звери в переносках нервничали от холода, от запахов чужих зверей и оттого, что их некуда было деть.

Мне нужна зона ожидания. Хотя бы скамейка под навесом, хотя бы стулья в коридоре. Что-нибудь, куда можно посадить человека с больным зверем, чтобы он не торчал на ветру и не гадал, когда до него дойдёт очередь.

И ассистент. Человек, который встретит, запишет, примет оплату, пока я работаю. Который скажет «доктор сейчас освободится» и нальёт чаю, чтобы люди не уходили, потому что наверняка кто-то уже ушёл, постояв двадцать минут под дождём и решив, что проще доехать до государственной клиники в центре.

Каждый ушедший — потерянные деньги. А деньги — это лекарства, оборудование, вольеры, всё то, без чего мой Пет-пункт останется полуподвалом с табличкой.

Я сжал зубы, загнал раздражение обратно в тот угол, где оно обычно сидело, и открыл дверь.

— Следующий!

Остались двое. Пожилой мужчина — тот самый, в кепке, который стоял и объяснил мне про Зинаиду Павловну, — и молодая девушка лет двадцати трёх, тонкая, в очках и бежевом свитере, с клеткой на коленях, обёрнутой тёмной тканью.

Дед вошёл первым. Под мышкой он нёс картонную коробку с дырками, из которой доносилось мерное цоканье, как будто кто-то внутри выстукивал морзянку когтями по картону.

— Заходите, — я кивнул на стул. — Что у нас?

— Да вот, дочка, — дед поставил коробку на стол и откинул крышку. Внутри сидела птица. Не совсем птица — скорее помесь совы и ящерицы, с круглой головой, жёлтыми глазами и чешуйчатыми лапами, которыми она цеплялась за край коробки и смотрела на меня с тем вежливым недоумением, с каким воспитанные животные смотрят на незнакомцев. — Филинка моя. Десять лет уже со мной. А тут когтищи начали слоиться, и клюв треснул на кончике.

Я осмотрел филинку. Обычная возрастная деградация когтевых пластин, ничего серьёзного — подточить, обработать укрепляющим составом, и будет бегать ещё десять лет. Клюв — поверхностная трещина, даже не до живой ткани.

Работа заняла минут пять. Филинка вела себя идеально: не дёргалась, не клевала, только один раз повернула голову на сто восемьдесят градусов и посмотрела мне в глаза с такой проницательностью, что на секунду мне стало неуютно, как перед объективом камеры.

«…руки аккуратные… не больно… терпимо…»

Я закончил, посадил филинку обратно в коробку и выписал рецепт на когтевой бальзам.

Дед расплатился, убрал коробку под мышку и встал. Потом не ушёл, а задержался у стола, и по его лицу я видел, что он хочет что-то сказать, но подбирает слова, как люди его поколения подбирают их, когда хотят похвалить, но не хотят показаться сентиментальными.

— Слушай, сынок, — сказал он наконец и негромко хлопнул ладонью по столу, как ставят точку в конце фразы. — Я в очереди два часа стоял и за тобой наблюдал. Как работаешь, как с людьми разговариваешь, как зверей держишь. Ловко. Давно таких уверенных рук не видел. Мой батя ветеринаром был, так что я знаю, о чём говорю.

Он помолчал. Потом кивнул, больше себе, чем мне, и пошёл к двери.

— Спасибо, — сказал я ему в спину, и сказал это искренне, потому что комплимент от человека, который понимает, что видит, стоит дороже любой рецензии.

Дед обернулся на пороге:

— Только ты, сынок, навес над дверью поставь. Бабки все простудятся в очереди, и рекламу тебе будет давать некому.

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

Осталась девушка. Последний пациент.

Она вошла тихо, прижимая к груди клетку, завёрнутую в тёмную ткань, и села на стул с такой осторожностью, будто ткань скрывала что-то хрупкое, способное рассыпаться от неловкого движения.

— Здравствуйте, — голос тихий, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который недавно плакал или долго не спал. — Мне Зинаида Павловна сказала, что вы… ну, что вы хороший.

— Покажите зверя, — сказал я мягко.

Она сняла ткань.

В клетке, свернувшись клубком на подстилке, лежало существо, которое при первом взгляде хотелось назвать котёнком, если бы не длинные уши с кисточками, огромные тёмные глаза, занимавшие половину мордочки, и хвост — пушистый, раздвоенный на конце, как у рыбы.

Теневой Лори. Ночной вид. Мелкий, робкий, с Ядром, заточенным на генерацию тени — в здоровом состоянии он мог стать почти невидимым, растворяясь в полумраке. Популярный питомец среди тех, кто ценил тишину и спокойствие.

Этот не растворялся. Он лежал неподвижно, и по его телу пробегали тёмные судорожные волны — тень, которая не могла ни сформироваться, ни погаснуть, дёргалась рвано, как испорченная лампочка.

Я навёл браслет.

[Вид: Лори теневой — Класс: Пет — Ядро: Уровень 2

Сила: 2 — Ловкость: 5 — Живучесть: 3 — Энергия: 7

Состояние: КРИТИЧЕСКОЕ. Микронадрыв оболочки Ядра. Утечка энергии через повреждённый сегмент. Нестабильность теневых каналов]

Я перечитал последнюю строку и почувствовал, как внутри переключился режим — из потокового, конвейерного, в который я входил на простых пациентах, в тот, медленный и сосредоточенный, где каждое движение выверено, а ошибка стоит жизни.

Микронадрыв оболочки Ядра. Само Ядро целое, но внешняя оболочка, та, что держит энергию внутри и не даёт ей расплёскиваться, треснула. Как трещина в плотине — вода ещё не хлещет, но сочится, и если не залатать, то рано или поздно прорвёт.

Эмпатия:

«…утекает… что-то утекает из меня… становлюсь тоньше… тень не слушается… страшно…»

— Как давно это с ним? — спросил я девушку.

— Три дня. Сначала просто перестал прятаться в тени. А потом начал дрожать и не ест.

— Падал? Ударялся?

Она замялась. Опустила глаза.

— Мой… бывший. Он пнул клетку. Со злости, не на Мурку, а на меня, но клетка стояла рядом и… — она не договорила. Я не стал заставлять.

— Понятно, — сказал я ровным тоном, хотя внутри шестидесятилетний Покровский мысленно высказал всё, что думал о людях, которые бьют ногой по клетке с живым существом, и формулировки там были такие, что из них можно было бы составить монографию по ненормативной лексике.

Я осторожно открыл клетку и достал Лори. Он не сопротивлялся — обмяк в руках, тёплый и невесомый, как пуховый шарик. Тёмные волны по шерсти дёрнулись, когда я положил его на стол, и я увидел, как по правому боку, в области третьего-четвёртого ребра, тень пульсировала сильнее, концентрируясь вокруг одной точки.

Место надрыва. Удар пришёлся сюда, и от удара оболочка Ядра треснула по шву.

— Операцию делать прямо сейчас нельзя, — сказал я, и голос мой стал другим — не тем дружелюбным голосом, которым я разговаривал с дамой и байкером, а тем профессиональным, жёстким, который не допускает ни вопросов, ни возражений. — Ядро нестабильно. Если я полезу в оболочку сейчас, энергия хлынет в операционную зону и зверь погибнет. Мне нужно его сначала стабилизировать. Оставляем в стационаре. Сегодня я его прокапаю раствором для стабилизации Ядра, успокою каналы. А завтра утром, когда Ядро придёт в равновесие, прооперирую. Зашью оболочку, и через неделю он будет бегать.

Девушка смотрела на меня, и в её глазах стояла такая надежда, что мне пришлось отвести взгляд, потому что я терпеть не мог, когда на меня смотрели так — как на последний шанс, как на единственное, что стоит между ними и бедой. Не потому что давление, а потому что обмануть такие глаза невозможно, а пообещать больше, чем можешь, непростительно.

— Прогноз хороший, — добавил я, чтобы она не надумала лишнего. — Надрыв микроскопический, оболочка держит. Нужно просто сделать всё правильно и не торопиться.

Она кивнула. Прикусила губу. Потом протянула руку и погладила Лори по голове, осторожно, кончиками пальцев.

— Мурка, — сказала она тихо. — Потерпи, маленькая. Доктор тебя полечит.

Лори приоткрыл один огромный тёмный глаз и посмотрел на хозяйку. По шерсти пробежала тёмная волна, но мягкая, тёплая, и я услышал:

«…она пришла… она рядом… хорошо…»

— Стационар — три тысячи в сутки, — сказал я. — Операция — десять. Медикаменты входят в стоимость.

Девушка не ответила. Она стояла, прижав руки к бокам, и по её лицу я увидел ответ раньше, чем она его произнесла, потому что есть выражение, которое невозможно подделать и невозможно не узнать: она подсчитала в уме и не досчиталась.

Губы дрогнули. Она опустила голову, и между нами повисла неловкая тишина — когда один не может заплатить, а второй не знает, как об этом говорить.

— Простите, — сказала она наконец, и голос стал совсем тихим. — У меня нет столько. Я думала, это будет… дешевле.

Она шагнула к столу и потянулась к Лори. Осторожно, двумя руками, как берут хрупкое, — подвела ладони под тёмный клубок шерсти и приподняла зверя к себе.

Лори приоткрыл глаза, увидел хозяйку и ткнулся носом ей в свитер, и тёмные волны по шерсти дёрнулись сильнее, судорожнее, потому что зверь чувствовал её тревогу и тревожился в ответ.

«…уходим?.., а тёплый человек?.. он же делал не больно…»

— Спасибо, что посмотрели, — девушка прижала Лори к груди и отступила к двери. — Я попробую в государственную. Может, там по полису…