Лекарь Фамильяров

Глава 4

— Миха! — выдохнул Саня, и с его куртки на мой свежевымытый пол хлынул водопад. — У него Ядро вразнос пошло! Критическая масса, понимаешь⁈ Сейчас жахнет! Три квартала снесёт, Миха!

Он метнулся к смотровому столу, грохнул свёрток на металлическую поверхность, отчего стол жалобно крякнул, и в ту же секунду нырнул под него, рыбкой, как заправский пловец. Только вместо воды был мой свежевымытый линолеум, точнее, то, что от него осталось.

Из-под стола немедленно донеслось приглушённое:

— Ложись, Миха! Прощай, братик! Я не хотел, чтобы мы так закончили! Ты был хорошим другом, помни об этом! И маме моей передай, что я…

— Саня, — садил его я.

— … что я всегда её любил, и пусть не ищет мою заначку в…

— Саня, — громче повторил я.

— … потому что там только три тысячи, остальное я потратил на…

— Александр.

Свёрток на столе продолжал вибрировать и гудеть, но Саня замолчал. Официальное «Александр» действовало на него, как стоп-кран — моментально и безотказно. Он знал, что когда я перехожу на полное имя, значит, шутки кончились.

Правда, в данном случае никаких шуток и не начиналось.

Я стоял посреди приёмной и смотрел не на свёрток, не на Саню, а на пол. Конкретно — на свежие грязные лужи, которые тянулись от двери до стола живописной цепочкой, как следы йети на снегу. Мой пол. Который я оттирал на карачках от оплавленного линолеума. Руками. Щёткой. С мылом.

— Ты бы хоть ноги вытирал, — сказал я тоном, каким шестидесятилетний дед отчитывает внука за натоптанное в прихожей. — Раз уж пришёл умирать, так хотя бы на чистом полу.

Из-под стола показалась Санина голова. Выражение лица было такое, будто я только что заговорил на древнешумерском.

— Миха. Тут бомба эфирная. Сейчас рванёт!

— Угу, — сказал я и подошёл к столу.

Свёрток гудел. Брезент ходил ходуном, местами топорщился, и по ткани пробегали мелкие статические разряды, от которых волоски на руках вставали дыбом. Ощущение было примерно как стоять рядом с электрощитком, у которого не все дома.

— Миха, не трогай! — Санин голос из-под стола стал на октаву выше. — Мне его покупатель заказал, я вёз, а у него на вокзале Ядро забарахлило, и оно начало гудеть, и расти, и…

— Угу, — повторил я и развязал верёвку.

Брезент разошёлся в стороны.

И вот тут, скажу я вам, за сорок лет практики я повидал всякое. Мантикоры с двойным набором клыков, василиски с кислотным несварением, одну совершенно безумную виверну, которая проглотила чемодан с нижним бельём. Но такого я, пожалуй, ещё не видел.

На моём смотровом столе лежал идеальный шар.

Геометрически безупречный, обтянутый густой бурой шерстью, которая от статического напряжения стояла дыбом во все стороны, отчего зверь напоминал гигантский одуванчик, только мясного цвета.

Размером он был с хороший арбуз, а весил, судя по тому, как просел стол, раза в три больше.

Живот, если так можно было назвать всего зверя целиком, потому что он и был одним сплошным животом, был раздут до такой степени, что короткие толстые лапки разъехались в стороны и торчали в воздухе, не доставая до поверхности стола.

Они мелко подрагивали и шевелили пальчиками, словно зверь пытался плыть по воздуху и не понимал, почему не получается.

О, морда заслуживала отдельного внимания. Тупоносая, плоская, с огромными влажными глазами навыкате, невероятно глупыми и невероятно добрыми, как у плюшевой игрушки, которую слишком долго любили.

Пухлежуй.

Самый обыкновенный, из тех, что обитают в подлесках Диких Зон, питаются травой, мхом, грибами и, если повезёт, ягодами. Совершенно безобидная, абсолютно мирная и феноменально бестолковая тварь, которую природа создала, кажется, исключительно для того, чтобы у остальных хищников было что пожевать между обедом и ужином.

Вот только этот конкретный пухлежуй был совсем необычных размеров. Его раздуло так, словно кто-то подключил к нему велосипедный насос и забыл остановиться.

И гудел. Тихо, утробно, как трансформаторная будка перед грозой.

Я наклонился ближе. Эмпатия включилась сама.

«…ой, пузико давит… сейчас лопну… хочу лизнуть тебя в нос, но не могу дотянуться… внутри страшный бульк…»

Ни страха, ни агрессии, ни намёка на что-то хотя бы отдалённо опасное. Голосок был жалобный, растерянный и до абсурда добродушный, как у щенка, который застрял в заборе и не понимает, почему мир вокруг него перестал перемещаться.

Я выпрямился и навёл смарт-браслет.

[Вид: Пухлежуй обыкновенный |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 1 Сила: 1 — Ловкость: 1 — Живучесть: 6 — Энергия: 2

Состояние: Критическое скопление эфирных газов. Вздутие пищеварительного тракта. Перегрузка кишечных каналов]

Я перечитал. Потом ещё раз, медленнее, потому что хотел убедиться, что правильно понял.

Энергия зашкаливала не в Ядре. В кишечнике.

Вся избыточная сила, весь этот гул и вибрация, от которых Саня мчался через полгорода в панике, были не в Ядре, а в желудочно-кишечном тракте пухлежуя, который переваривал что-то настолько неудобоваримое, что его Ядро перенаправило всю энергию на пищеварение, а оставшийся газ давил изнутри и не находил выхода.

Говоря простым языком, у зверя был метеоризм.

Эфирная бомба на три квартала. Ну-ну.

Я убрал браслет, наклонился к морде пухлежуя и принюхался. Из приоткрытой пасти пахнуло чем-то таким, от чего у меня непроизвольно дёрнулся глаз.

Чеснок. Густой, ядрёный, бьющий в нос так, будто кто-то натёр зубчиком непосредственно мне под ноздрями. А под чесноком угадывалось ещё кое-что, жирное, мясное, совершенно невозможное для травоядного пухлежуя.

Я медленно обернулся к столу. Из-под него на меня смотрели два виноватых глаза.

— Саня, — сказал я ровным голосом. — Признавайся. Чем ты его кормил?

Глаза моргнули.

— Ну…

— Саня.

— Ну, понимаешь, Миха, он пищал, а мне его везти четыре часа, а он пищит и пищит, и люди оборачиваются, и я думаю — дай покормлю, может заткнётся…

— Чем, Саня?

Глаза под столом забегали, как у школьника, пойманного за списыванием.

— Шаурмой, — выдавил он наконец. — Вокзальной. С двойным чесночным. Она по акции была, две по цене одной, ну я и… себе и ему…

Он не договорил, потому что я закрыл глаза и досчитал до пяти. Медленно. Про себя. Потому что кричать бесполезно, бить друга тоже, а молча считать до пяти — единственный способ, который я нашёл для борьбы с идиотизмом окружающих.

Травоядный зверь. Вокзальная шаверма с двойным чесноком. Четыре часа в закрытом мешке.

Досчитал. Открыл глаза. Молча, не меняясь в лице, подошёл к стеллажу, открыл ящик и достал медицинский зажим — длинный такой, блестящий, с рифлёными губками. Защёлкнул им себе на нос.

Саня, наблюдавший из-под стола, открыл рот.

— Миха, а ты чего…

— Ну, во-первых, в Питере не шаурма, а шаверма. А во-вторых, рекомендую тебе задержать дыхание, — гнусаво сказал я через зажим и повернулся к пациенту.

Пухлежуй смотрел на меня своими огромными невинными глазами, язык тянулся к моей руке, а из живота доносилось тихое, угрожающее бульканье, похожее на звук закипающего чайника.

«…бульк… сейчас что-то будет… ой…»

— Знаю, мелкий, — пробормотал я. — Сейчас станет легче. Потерпи.

Я положил обе ладони на раздутый живот, мягко, без давления, и начал прощупывать. Под жиром и мышцами нащупались два характерных бугорка, по бокам, чуть ниже рёбер.

Клапанные узлы — естественные заслонки пищеварительного тракта пухлежуя, через которые в норме выходит избыточный эфирный газ. У здорового зверя они работают автоматически, бесшумно и, что немаловажно, безвредно для окружающих.

У этого они были заблокированы.

Жирная, тяжёлая, совершенно чужеродная для его пищеварения пища забила каналы, как пробка забивает бутылку, и газ копился, копился, копился, раздувая бедолагу, как воздушный шар.

Два пальца на левый узел, два — на правый. Быстрое, точечное давление, строго по диагонали, потому что клапаны у пухлежуев открываются не вертикально, а под углом в тридцать градусов, это знает любой первокурсник, если он, конечно, не прогуливал зоологию аномальных.

Нажал.

Узлы подались. Клапаны открылись.

И пухлежуй выдохнул.

Нет. Не выдохнул. Выдох — это слишком мягкое, слишком интеллигентное слово для того, что произошло. Звук, вырвавшийся из задней части пухлежуя, был чем-то средним между гудком отходящего баркаса, сдувающимся колесом грузовика и духовой секцией оркестра, в которую одновременно дунули все музыканты, включая тех, кто не умеет играть.

Стёкла задребезжали. Из подсобки донёсся испуганный писк Пуховика.

А потом пришёл запах. И зажимы от него не особо помогали…

Но зверь сдувался.

Прямо на глазах, стремительно и наглядно.

Идеальная шарообразная форма пошла складками, бока опали, живот подтянулся, и из шара размером с арбуз пухлежуй на глазах превращался в то, чем ему и полагалось быть — в пузатую, коротколапую, невероятно обаятельную сосиску с шерстью.

Помесь мопса, морской свинки и тюленя, если бы кто-нибудь догадался такое скрестить.

Лапки наконец коснулись стола. Пухлежуй покачнулся, икнул, и его огромные глаза медленно, блаженно закрылись. Язык, наконец-то дотянувшийся до моей руки, оставил на ней мокрый слюнявый след длиной в ладонь и обмяк.

«…пузико не давит… хорошо… тёплый человек… спать…»

Зверь уснул. Мгновенно, прямо посреди стола, раскинув короткие лапки в стороны и тихо похрапывая. На морде застыло выражение бесконечного счастья, какое бывает только у существ, которые только что избавились от того, что мучило их последние четыре часа.

Из-под стола послышалась возня. Саня вылез, отряхнулся, выпрямился, и сделал вдох.

Его лицо прошло примерно пять стадий за две секунды: удивление, осознание, ужас, отвращение и что-то, для чего в русском языке ещё не придумали слова.

Глаза налились слезами, рот распахнулся, и Саня согнулся пополам в приступе кашля такой силы, что я всерьёз забеспокоился за целостность его рёбер.

— Ка… кха-кха… Миха!.. — прохрипел он, утирая слёзы рукавом. — Что… кха… это…

А потом он увидел зажим у меня на носу. И замер.

— У тебя была прищепка⁈ — голос его сорвался на фальцет, в котором читались одновременно обида, восхищение и жгучая зависть. — А мне⁈

— Это тебе, Александр, — сказал я гнусаво и с достоинством, — кармическое наказание за то, что ты кормишь травоядную аномалию чесночной шавермой.

Саня открыл рот, чтобы возразить, закашлялся, икнул и выдавил единственное:

— Справедливо…

Он доковылял до окна и распахнул его настежь. Я открыл второе, потом дверь, потом форточку в подсобке, откуда на меня укоризненно посмотрел Пуховик, свернувшийся клубком на кушетке, и саламандра, которая приоткрыла один глаз, принюхалась и нырнула обратно в воду по самые ноздри.

В клинику хлынул холодный, мокрый, восхитительно свежий питерский воздух, и в тот момент я, пожалуй, впервые в жизни был искренне благодарен этому городу за его непрекращающийся дождь.

Саня стоял у окна, высунув голову наружу, и дышал так жадно, будто последние полминуты провёл на дне Марианской впадины. Я видел, как ухмылка расползается по лицу.

Саня Шустрый. Мой друг детства, мелкий контрабандист, вечный авантюрист и человек, чей талант вляпываться в неприятности граничил с каким-то извращённым видом сверхспособности.

В прошлой жизни мы росли в одном дворе. Дрались спина к спине за гаражами, вместе прогуливали школу, вместе получали от матерей за порванные штаны. А потом я выучился, уехал работать в элитные Синдикаты, застегнулся на все пуговицы, получил кабинет на тридцать втором этаже и… потерял его.

Мы не ссорились, нет. Просто перестали звонить, потом перестали отвечать, потом перестали вспоминать. Как это обычно и бывает, когда один уходит наверх, а второй остаётся внизу.

В той жизни мне его не хватало. Особенно в конце, когда вокруг были только корпоративные улыбки, которые гаснут ровно в тот момент, когда ты перестаёшь быть полезным.

Саня был другим. Саня был настоящим, шебутным, безалаберным и абсолютно, непоправимо непорядочным в плане закона, но настоящим.

За друзей он порвал бы кого угодно, а его жизненное кредо — «плохой работы не бывает, бывают плохие бабки» — при всей своей сомнительности звучало честнее любого корпоративного лозунга.

Он брался за всё. Доставить, перепродать, найти, спрятать. Половину его заказов я не хотел бы знать в деталях, а вторую половину предпочёл бы забыть. Но именно поэтому к нему на руки попадали звери вроде сегодняшнего пухлежуя — контрабандные, полулегальные, без документов и без будущего, если за них никто не возьмётся.

И именно поэтому, получив второй шанс, я был рад, что этот человек снова рядом. По-настоящему рад, как не радовался, наверное, ничему за последние сорок лет в той, другой жизни. Потому что на фоне пластиковых корпоратов, которых я навидался до тошноты, один живой раздолбай стоил дороже целого совета директоров.

Саня наконец втянул голову обратно в помещение. Лицо мокрое, глаза красные, но дышит.

— Жить буду? — хрипло спросил он.

— Будешь, — хотел было снять зажим, но услышал знакомое бульканье. — К сожалению.

— Обидно, Миха. Я к тебе с клиентом, а ты обзываешься, — он посмотрел на спящего пухлежуя и расплылся в улыбке. — О, сдулся! Ты его починил? Быстро. Ты реально лучший, братик.

— Я открыл ему газовый клапан. И он не сломан, а отравлен. Тобой!

— Ну, не «отравлен», — Саня поморщился. — Так, немножко не то скормил.

— Ты скормил травоядному зверю вокзальную шаверму, с двойным чесноком, между прочим.

— Она по акции была, — повторил он с таким видом, будто это всё объясняло.

Пухлежуй на столе сладко вздохнул во сне, и по приёмной прокатилась ещё одна волна запаха, послабее, но достаточная, чтобы Саня торопливо отвернулся к окну и сделал пару глубоких вдохов.

Через минуту, когда в помещении немного проветрилось, я стянул зажим с носа. Переносица ныла, но дышать уже можно было без риска для рассудка.

Питерский дождь за окнами делал своё дело — клинику продувало насквозь, и воздух постепенно возвращался из категории «химическое оружие» в категорию «просто неприятно».

Пухлежуй открыл глаза.

Он лежал на столе, сдувшийся до своих нормальных, вполне приемлемых размеров, и выглядел так, будто заново родился. Короткие лапки подёргивались, хвост-обрубок мельтешил из стороны в сторону.

— Ну, давай тебя обратно, — Саня подхватил брезентовую переноску и попытался засунуть в неё зверя.

Попытка номер один провалилась мгновенно. Не потому что пухлежуй сопротивлялся, о нет. Кусаться, царапаться, шипеть — всё это было не про него. Он сопротивлялся единственным доступным ему способом: облизывал. Всё.

Всё, до чего дотягивался его длинный, невозможно мокрый язык. Пальцы Сани — облизал. Край переноски — облизал. Стол — облизал. Рукав Саниной куртки — облизал дважды, с особым усердием. Случайно дотянулся до моего локтя — облизал и его, оставив на ткани мокрый след, блестящий, как улиточная дорожка.

— Да он слюнявее, чем бульдог моей бабки! — Саня отплёвывался и пытался удержать извивающуюся сосиску, которая не то чтобы вырывалась, а скорее радостно и энергично не помещалась. — Миха, помоги! Он мне руку по локоть обслюнявил!

— Кстати, руки помой, — сказал я ровным тоном, вытирая собственный локоть. — Слюна пухлежуев иногда вызывает лёгкое онемение. Минут на двадцать, ничего страшного. Но пальцы могут перестать гнуться.

Саня остолбенел. Посмотрел на свои руки. И начал панически тереть их о штаны. Обе. Одновременно. С таким остервенением, словно на них была не слюна, а радиоактивные отходы.

— Миха! Ты серьёзно⁈ У меня вот тут уже как будто покалывает! Или нет? Или да⁈

— Мой руки, Саня. С мылом. Мойка вон там, — указал я.

Он рванул к мойке, на ходу стряхивая невидимую заразу и причитая. Пухлежуй, оставшись без внимания, наконец-то угомонился и сам забрался в переноску, видимо, устав от собственного энтузиазма.

Свернулся клубком, положил морду на лапки и уставился на меня влажными глазами, полными бесконечной, ничем не обоснованной любви ко всему живому.

Саня вернулся от мойки, тряся мокрыми руками и поочерёдно сгибая и разгибая пальцы, проверяя подвижность.

— Вроде нормально… — пробормотал он с сомнением. — Хотя мизинец как будто…

— Саня. Мизинец в порядке.

— Точно?

— Точно, — успокоил его я.

Он пошевелил мизинцем. Убедился. Выдохнул. И тут же переключился, как умеют только люди с абсолютно линейным мышлением и памятью золотой рыбки.

— Миха! Ты меня от ядерного взрыва спас! — заявил он торжественно, хотя от ядерного взрыва там было примерно столько же, сколько от ядерной физики в вокзальной шаверме. — С меня поляна! Серьёзно. Погнали в «Сытый кот», я угощаю!

Я открыл рот, чтобы отказаться. И в этот момент моё молодое, двадцатиоднолетнее тело, которое за сегодняшний день пережило две экстренные операции, один огненный выброс, три стресса и ноль приёмов пищи, напомнило о себе.

Желудок завыл. Протяжно, утробно и с таким чувством, что пухлежуй в переноске поднял голову и сочувственно посмотрел в мою сторону.

Я попытался вспомнить, когда ел последний раз. Утром? Нет, утром был только чай. Вчера вечером? Кажется, был бутерброд. Или не был. Или это было позавчера. В общем, организм имел полное моральное право на бунт, и бунтовал он убедительно.

— Идём, — сказал я, и это прозвучало, пожалуй, быстрее, чем подобало человеку моего внутреннего возраста и достоинства.

«Сытый кот» располагался через два двора от клиники, в полуподвале панельного дома, между ателье по ремонту одежды и конторой, которая, судя по вывеске, занималась «оценкой и скупкой аномального сырья», а судя по зарешёченным окнам — чем-то значительно менее легальным.

Мы добежали под дождём за три минуты. Саня прижимал к себе переноску с пухлежуем, как солдат раненого товарища. Зверь внутри радостно подпрыгивал при каждом шаге и, судя по звукам, пытался облизать брезент изнутри.

Дверь кафе с мутным стеклом, на котором красовался нарисованный от руки кот с пузом, подозрительно похожим на нашего пухлежуя. Колокольчик над ней звякнул — мягко, уютно, — и нас обдало волной тепла, запахов и света.

Внутри было тесно, шумно и прекрасно.

Низкие потолки, деревянные столы, тёмные от времени и пролитого пива. Окна запотели изнутри, и сквозь мутное стекло мигали далёкие неоновые огни города, размытые, как акварель.

А, запахи…. М-м-м…

Жареное мясо. Свежий хлеб. Что-то сладкое, сдобное, из духовки. И поверх всего — густой, наваристый, обжигающий запах борща, настоящего, не из пакета, а из кастрюли, которая томилась на плите полдня, пока свёкла не отдала всю свою тёмно-рубиновую душу бульону.

Мы сели у окна. Саня пристроил переноску на соседний стул. Я взял меню, пластиковую карточку с жирными пятнами, и понял, что выбирать не буду. Некогда выбирать, когда организм находится в состоянии, близком к мятежу.

— Борщ, — сказал я официантке, уставшей женщине с добрыми глазами и фартуком, на котором были напечатаны коты в поварских колпаках. — Большую тарелку. Сметану отдельно. Пампушки с чесноком. И сало, если есть, с горчицей и зелёным луком.

— Есть, милый, — кивнула она. — Сало домашнее.

— Вот его.

Саня заказал гору пельменей, не размениваясь на детали. «Самую большую порцию, какая есть, с уксусом и маслом, и перца побольше», — сказал он с таким выражением лица, с каким, вероятно, полководцы отдают приказ о наступлении.

Ждать пришлось минут семь. Семь минут, которые тянулись, как семь часов, потому что запахи из кухни становились всё гуще и нестерпимее, и мой желудок, почуявший близость спасения, перешёл от протеста к откровенному шантажу.

Потом передо мной поставили тарелку.

Глубокую, тяжёлую, с широкими краями, из тех, в которых борщ выглядит не как еда, а как событие.

Тёмно-рубиновый бульон, густой, маслянистый, с разварившейся свёклой и капустой, дымился так, что над тарелкой поднималось лёгкое облачко пара, в котором кружились ароматы, каждый из которых по отдельности был бы хорош, а вместе они составляли нечто потрясающее.

В центре — гора сметаны. Белоснежная, густая, холодная, она медленно оседала в горячий бульон, расползаясь мраморными разводами, и место, где белое встречалось с красным, было похоже на закат, только съедобный.

Рядом, на маленькой тарелочке, лежали пампушки. Три штуки, круглые, блестящие от чесночного масла, с хрустящей корочкой сверху и мягкие, пышные внутри. Я взял одну, она была тёплая и чуть влажная от масла, и от неё шёл такой дух, что, казалось, можно было питаться одним только запахом.

А на третьей тарелочке, крохотной, почти декоративной, лежали тончайшие, полупрозрачные ломтики сала. Белого, с нежно-розовыми прожилками, ледяного, прямо из холодильника. Рядом — горка злой, бьющей в нос горчицы и перья зелёного лука, яркие, хрустящие, с капельками воды.

Первая ложка борща пошла в рот.

Я макнул пампушку в суп. Откусил. Тесто впитало бульон и стало мягким, а чесночная корочка хрустнула на зубах, и сочетание этих двух текстур было настолько точным, настолько правильным, что я на секунду закрыл глаза и просто сидел, пережёвывая, и ни о чём не думал.

Сало таяло на языке. Горчица ударила в нос, глаза защипало, и я торопливо закусил луком, который хрустнул так звонко, что Саня оторвался от своих пельменей и посмотрел на меня с уважением.

Саня, к слову, ел пельмени так, как другие люди рубят дрова: молча, сосредоточенно и с полной самоотдачей. Его порция и правда была гигантской — гора пельменей, щедро политых уксусом и растопленным сливочным маслом, с таким количеством чёрного перца сверху, что тарелка выглядела так, будто на неё насыпали мелкого гравия.

Он накалывал по три штуки на вилку и отправлял в рот, и в эти минуты его лисье лицо приобретало выражение почти религиозного экстаза.

Из переноски на соседнем стуле донёсся жалобный писк.

Я скосил глаза. Пухлежуй высунул морду из-под клапана, настолько, насколько позволяла застёжка, и его мокрый нос ходил ходуном, втягивая воздух с такой интенсивностью, что ноздри раздувались, как кузнечные мехи.

«…ой… как вкусно пахнет… дайте красную водичку… хочу круглый мякиш… а что это белое тает в красном?.. хочу… хочу лизнуть то полосатое холодное… я буду хорошим, только дайте…»

Голос в голове был такой жалобный, такой проникновенный и такой искренний, что у меня дрогнула рука с ложкой. Но профессионализм — штука безжалостная.

— Мих, ну может дадим ему пельмешек? — Саня, конечно, не слышал мыслей зверя, но морда пухлежуя, высунувшаяся из переноски с выражением вселенской скорби, говорила сама за себя. — Смотри, как страдает. Один пельмешек, а? Маленький?

Я посмотрел на Саню. Тем самым взглядом, которым в прошлой жизни смотрел на ординаторов, предлагавших лечить мантикору аспирином.

— Александр, — сказал я тихо и отчётливо. — Если в него сейчас попадёт хоть один пельмень, тесто с мясом в кишечнике травоядного зверя, я закрою тебя с ним в туалете этого кафе. И спасать не приду.

Саня побледнел. Медленно, как человек, который только что вспомнил, что было двадцать минут назад, и представил, что будет, если это повторится в замкнутом пространстве.

Отодвинул тарелку с пельменями подальше от переноски. Сгорбился. И больше эту тему не поднимал.

Пухлежуй убрал морду обратно в переноску и затих, но я ещё пару минут слышал в голове тихое, обиженное: «…ну и ладно… ну и не надо… а я и не хотел… а красная водичка всё равно вкусно пахнет…»

Мы ели молча минут десять. Не потому что не о чем было говорить, а потому что есть моменты, когда еда важнее слов. Борщ, сало, пампушки. Пельмени с уксусом. Дождь за окном. Тепло внутри. Иногда этого достаточно.

Но потом тарелка опустела наполовину, острый голод отступил, и внутри включился тот самый режим, в котором ты ешь, улыбаешься, и при этом методично раскладываешь ситуацию по полочкам.

— А теперь рассказывай, — сказал я, не отрывая глаз от тарелки, зачерпнул ещё одну ложку борща, — откуда у тебя незарегистрированный аномальный зверь.

Саня поперхнулся пельменем. Прокашлялся. Посмотрел на меня с выражением человека, которого поймали, но который ещё надеется, что его поймали не за то, за что он думает.

— Миха, ну ты чего сразу…

— Саня. На нём нет маркировки. Нет бирки. Нет инвентарного номера. Ты везёшь его в брезентовом мешке, а не в сертифицированной переноске. И покупатель, которому ты его тащил, почему-то ждёт на вокзале, а не в офисе Гильдии. Рассказывай.

Он вздохнул. Поковырял пельмень вилкой, макнул в уксус, пожевал. Потом начал.

— Подработка. Слепой курьер. Ну, ты знаешь, как это работает.

Я знал. Слепой курьер — низшее звено любой серой логистики. Тебе дают адрес точки А, адрес точки Б и сумму за доставку. Что внутри — не твоя забота. Не спрашивай, не открывай, не запоминай лица. Принёс, отдал, забрал конверт, разошлись.

— Задача простая, — продолжал Саня, и в его голосе слышались нотки человека, который репетировал оправдание заранее. — Забрать груз из гаражей на Выборгской. Привезти на Московский вокзал. Камера хранения, ячейка сорок два. Подождать. Человек придёт, заберёт, даст конверт. Всё.

— И?

— Приехал. Ячейка сорок два. Положил мешок. Жду. Час жду. Два жду. Человек не идёт. Звоню на номер, одноразовый, само собой, — «абонент недоступен». Второй раз — то же самое. Третий — номер вообще не существует.

Он замолчал. Вилка ковыряла пельмень с такой интенсивностью, что тот начал разваливаться.

— А зверь в мешке пищит. Жалобно так, тоненько. И люди оборачиваются. А на вокзале патрули, Миха, ты же знаешь, они каждые двадцать минут ходят со сканерами. Если просветят мешок и увидят незарегистрированного — мне не штраф, а статья. Ну я и думаю — покормлю его, может заткнётся. Рядом шаверма, по акции, две по цене одной…

— И ты скормил травоядному зверю вокзальную шаверму. Продолжение я знаю.

— Ну да… — Саня виновато развёл руками. — А потом он начал гудеть и раздуваться, и я вообще запаниковал и побежал к тебе.

Я отложил ложку. Борщ остывал, и это было обидно, но то, что складывалось в голове, было обиднее.

— Саня, — сказал я, и что-то в моём голосе заставило его перестать жевать. — Это была не доставка, а сброс.

— Чего?

— Зверь либо краденый, либо меченый. Скорее всего, первое. Заказчик понял, что за ним хвост — Инспекция, Безопасность Синдиката, не важно. И сделал тебя козлом отпущения. Одноразовый телефон, анонимный заказ, никаких следов. Если бы тебя взяли на вокзале с незарегистрированным петом без документов, то заказчик чист, а ты сидишь.

— Да ладно тебе, Миха. Это просто слюнявый шарик. Кому он нужен-то?

— Пухлежуй, — сказал я терпеливо, — сам по себе стоит копейки. Но если он краденый с конкретной фермы или из лаборатории, то дело не в звере, а в том, у кого его украли. А ещё, если он использовался как контейнер…

Я не стал договаривать. Были вещи, которые Сане знать пока не следовало, а мне — незачем озвучивать в общепите.

Саня сидел с наколотым на вилку пельменем и медленно, видимо, впервые за вечер, думал. Выражение его лица менялось по мере того, как масштаб проблемы доходил до сознания.

— Миха, — сказал он тихо. — Ты серьёзно?

— Я серьёзно.

— И что мне…

Колокольчик на двери кафе звякнул.

Есть такое свойство у колокольчиков: они всегда звучат одинаково, будь то маленькая девочка, почтальон или налоговый инспектор. Но люди, которые входят после звонка, бывают очень разные, и иногда ты узнаёшь, какие именно, раньше, чем успеваешь обернуться. По тому, как меняется воздух в помещении.

Вошли двое.

Одинаковые тёмные плащи, мокрые от дождя, с аккуратно застёгнутыми пуговицами. Стрижки короткие, лица гладкие, глаза — холодные и цепкие, как у людей, которые профессионально смотрят на мир и видят в нём не людей, а объекты.

Двигались они не так, как двигаются обычные посетители кафе, которые пришли поесть. Они двигались синхронно, плавно, и при этом их взгляды работали, как сканеры: вошли, мазнули по залу слева направо, зафиксировали выходы, нашли цель.

Цель — это были мы. Точнее, Саня и брезентовая переноска на стуле рядом с ним.

Они направились к нашему столику.

Первый остановился у края стола. Второй встал чуть сбоку, перекрывая проход, и это движение было таким привычным и отработанным, что мне даже стало немного грустно за них: в каком мрачном месте надо учиться, чтобы навык «перекрыть жертве отход» стал автоматическим.

Первый молча сунул руку во внутренний карман плаща и достал кожаную корочку. Раскрыл её перед носом Сани неторопливым, отрепетированным движением. На тёмном фоне блеснула голограмма, переливающаяся синим и серебряным.

Я не успел прочитать надпись целиком, но логотип узнал. Синдикат «Аврора». Один из крупных игроков, люди с серьёзными возможностями.

— Добрый вечер, — спокойно начал один из мужчин. — Предъявите документы на аномальное существо и ваши удостоверения личности. Немедленно.