Лекарь Фамильяров

Глава 13

В государственной клинике в центре, куда она собиралась ехать с микронадрывом оболочки Ядра у зверя, который при каждом толчке в транспорте рисковал получить полный разрыв, её примут через три-четыре часа очереди.

Потом посадят к дежурному терапевту, который сделает стандартный скан, увидит надрыв, вызовет хирурга, и тот скажет: «Мы таких оперируем по вторникам и четвергам». А сегодня — среда.

За сутки ожидания без стационара надрыв расползётся. Оболочка не выдержит. Ядро начнёт терять энергию не по каплям, а потоком, и тогда уже не спасёт ни вторник, ни четверг, ни профессор с сорокалетним стажем.

Она шла к двери. Колокольчик над ней качнулся, готовый звякнуть.

— Стойте, — окликнул я.

Девушка замерла. Обернулась, и в её глазах было что-то такое, от чего внутренний шестидесятилетний Покровский, тот, который сорок лет работал за деньги и точно знал цену каждой минуте у операционного стола, тихо чертыхнулся и отошёл в сторону.

— Положите зверя обратно, — сказал я.

— Но я…

— Положите.

Она помедлила. Потом вернулась к столу и опустила Лори на прежнее место. Зверёк свернулся клубком и посмотрел на меня одним огромным глазом. По шерсти пробежала тёмная волна, слабая и вопросительная.

Я достал из кармана халата тетрадь с белочкой, открыл чистую страницу и написал:

«Стационар — 1 сут. — 1500 ₽ Операция — 5000 ₽ Рассрочка: 3 платежа.»

Перевернул тетрадь к ней.

— Полторы тысячи за стационар, пять за операцию, — сказал я. — Итого шесть с половиной. Сегодня платите тысячу. Остальное — в два платежа, когда сможете. Без процентов, без залогов. Просто приходите и отдаёте, когда будут.

Она смотрела на цифры, и я видел, как она пересчитывает в уме, и на этот раз арифметика сходилась, потому что тысячу рублей она могла заплатить, а остальное — не сейчас, но могла.

— Почему? — спросила она тихо.

Хороший вопрос. Правильный вопрос, который задают люди, не привыкшие к тому, что им помогают просто так.

Я мог бы сказать правду: что тринадцать тысяч по прейскуранту — это цена для Гильдий и корпоративных владельцев, которые тратят на стрижку больше, чем она на еду за месяц.

Что я скинул цену вдвое и поставил рассрочку не потому что добрый, а потому что зверь с надрывом оболочки Ядра, которого повезут через весь город в государственную клинику, до этой клиники может не доехать. И что мёртвый пациент мне не нужен, потому что такие не дают рекомендаций соседкам.

Но говорить всё это было долго, неуместно и сыграло лишь малую часть в принятии мной решения, Вместо этого я сказал:

— Потому что у Мурки надрыв оболочки Ядра, и каждый час промедления уменьшает шансы на полное восстановление. Везти её через город очень опасно. Ждать очереди в государственной — ещё опаснее. А здесь она ляжет в стационар через пять минут, и завтра утром я её прооперирую. Деньги подождут. Ядро — нет.

Девушка достала из кармана кошелёк и отсчитала тысячу рублей. Руки больше не подрагивали.

— Спасибо, — произнесла она. — Можно я завтра утром приду? Перед операцией?

— Приходите к девяти. Но не раньше, мне нужно подготовить зверя.

Она ушла. Колокольчик звякнул в последний раз.

Я запер дверь. Перевернул табличку на «Закрыто». Прислонился спиной к стеклу и закрыл глаза.

Тишина. Такая бывает после шторма, когда ветер стих, волны улеглись, и ты стоишь на берегу, мокрый, продрогший, но живой.

В подсобке тихо булькала саламандра. Пуховик шуршал в вольере, по обыкновению жуя что-то, что жевать не следовало.

На столе лежал Лори, свернувшись клубком под лампой, и тёмные волны по его шерсти замедлились, стали ровнее.

Я подошёл к столу, сел на единственный свободный стул и стянул перчатки. Руки гудели — мелкая, привычная дрожь, которая приходила после долгой работы и уходила через десять минут, если дать пальцам отдохнуть.

Потом я открыл тетрадь с белочкой, ту самую, которая до сих пор содержала только убытки, и начал считать.

Достал из кармана халата пачку мятых, разного достоинства купюр и пересчитал.

Тридцать шесть тысяч рублей.

Я смотрел на эту стопку, и внутри, там, где сидел шестидесятилетний прагматик, произошло что-то, что я бы описал как тихое ликование. Дело-то пошло!

Тридцать шесть тысяч за одно утро. Аренда Панкратычу — сто тысяч в месяц. За три таких утра она будет отбита. Кредитный платёж — сто двадцать. За четыре утра тоже будет отбит. А ведь слух только пошёл, и это цепная реакция, которую не остановишь.

Завтра придут ещё. Послезавтра — ещё больше.

Я аккуратно убрал деньги в ящик стола, закрыл на ключ и откинулся на спинку стула.

Мой Пет-пункт с оплавленным линолеумом и колокольчиком, который срывался с гвоздика при каждом хлопке двери, только что провёл свой первый полноценный приём.

Пятнадцать пациентов и диагнозов. Ни одной ошибки, ни одного возврата, ни одной жалобы.

И один арахнид, пускающий мыльные пузыри.

Желудок напомнил о себе. Протяжно, укоризненно, с чувством глубокого оскорбления от того, что его потребности были проигнорированы в пользу пятнадцати чужих зверей. Я его понимал и не осуждал.

— Сейчас, — сказал я ему вслух. — Сейчас сварю тебе кашу. Ты заслужил.

Встал, включил плитку, поставил кастрюльку с водой и полез за овсянкой.

На этот раз я не отойду от плиты. Даже если в подсобке начнётся снегопад, извержение вулкана или оба явления одновременно.

Прежде чем вода закипела, мой взгляд зацепился за Лори.

Зверёк лежал на смотровом столе, где я его оставил, и по тёмной шерсти пробегали судорожные волны тени — медленнее, чем час назад, но всё ещё рвано, неровно, как пульс больного сердца. Нужно было убрать его со стола и поместить в стационар, пока Ядро окончательно не расшаталось от стресса.

Я осторожно подвёл ладони под маленькое тело. Лори приоткрыл один огромный глаз и посмотрел на меня с выражением существа, которое устало бояться и согласно на любой исход, лишь бы всё наконец прекратилось.

— Тише, — пробормотал я и через эмпатию толкнул волну тепла. — Тут безопасно. Никто не сделает больно. Обещаю.

«…хороший человек… не больно… ладно…»

Он обмяк в ладонях, и тёмные волны по шерсти замедлились ещё на полтона. Не успокоился, но хотя бы перестал ждать удара, а для зверя, которого пинали три дня назад, это было уже достижением.

Резервный вольер стоял у стены между Пуховиком и Искоркой, ровно посередине, в зоне, где температура держалась на нейтральных двадцати двух градусах. Ни холодно для снежного вида слева, ни жарко для огненного справа.

Я открыл дверцу, постелил на дно сложенную вдвое чистую тряпку, сверху положил кусок тёмной ткани, которой была обёрнута его клетка, — знакомый запах, знакомая текстура, — и уложил Лори внутрь.

Он свернулся клубком, ткнулся носом в ткань и затих. Тени по шерсти пульсировали ровнее, и даже судорожное подёргивание в области надрыва поутихло, хотя до нормы было далеко.

Закрыл дверцу. Замок щёлкнул мягко, без лязга, потому что вольеры у дочки Петровича хоть и были дешёвые, но сделаны на совесть, и замки в них закрывались именно так, как должны закрываться в медицинском учреждении.

Три вольера. Три пациента. Стационар заполнен.

Пуховик проснулся от щелчка замка и уставился на меня из своего угла, сверкая голубыми глазами как будто его разбудили в самый интересный момент сна. Потом учуял нового соседа, вытянул мордочку, принюхался и, видимо, решив, что угрозы нет, потерял интерес и вернулся к главному делу своей жизни — жеванию пледа.

Задние лапки в фиксаторах мелко подрагивали, и это движение с каждым днём становилось увереннее. Утром, пока я принимал очередь, он дважды оттолкнулся от стенки вольера и проехался по поддону на полкорпуса вперёд, а это было движение, то самое, ради которого я покупал фиксаторы на барахолке.

— Молодец, мелкий, — сказал я. — Продолжай.

«…тряпочку жую… вкусно пахнет… лапки щекотно… всё хорошо…»

Искорка в соседнем вольере лежала в тазу, и при звуке моего голоса подняла голову, оценила обстановку одним оранжевым глазом и пустила пузырь. Стандартное «я тебя вижу, но мне лень реагировать» в исполнении огненной саламандры, которая освоила этот жест до уровня высокого искусства.

Я разложил корм по мискам. Пуховику — стандартную порцию универсальной смеси, которую он принялся поедать с деликатностью экскаватора, периодически отвлекаясь на плед. Искорке — побольше, потому что огненный вид расходовал калории на терморегуляцию, и аппетит у неё был соответствующий.

Лори корм пока не полагался — перед завтрашней операцией желудок должен быть пустым, а вода стояла в маленькой поилке, закреплённой на стенке вольера. Так что нужно будет покормить ее чуть позже.

Вернулся к плитке. Кастрюлька булькала и я понял, что не хочу эту кашу.

Не потому что каша плохая. Каша была нормальная. Ровно то, что нужно организму после четырёх часов непрерывной работы. Но я заработал сегодня тридцать шесть тысяч рублей. Честных. За собственный труд, собственными руками, в собственной клинике. И после такого утра заслуживал чего-то лучшего, чем овсянка на воде в подсобке.

Я заслуживал обеда. Настоящего, человеческого, за столом, с тарелкой, из которой пахнет так, что сводит скулы. Того самого обеда, который получают нормальные люди после нормального рабочего дня.

Выключил плиту. Снял халат, надел куртку, проверил ключи и деньги. Проведал зверей — Пуховик жуёт, Искорка спит, Лори дышит ровно. Запер дверь.

Вышел на улицу.

Дождя не было. Питер отдыхал между двумя порциями осадков, как бегун между забегами, и в этом кратком промежутке воздух пах мокрой листвой.

Кафе я заметил ещё в первый день, когда подписывал аренду. Маленькое, в полуподвале жилого дома через дорогу от моего Пет-пункта, с вывеской «У Марины». Из тех заведений, которые держатся не на рекламе и не на дизайне, а на том, что в них хорошо кормят.

Внутри было тихо и пусто. Обеденный час ещё не начался, и я оказался единственным посетителем. Четыре стола, деревянные, чистые, с клетчатыми салфетками. Окна запотели изнутри, и свет падал мягкий, рассеянный, уютный.

Пахло свежей выпечкой и ещё чем-то мясным, томлёным, от чего мой желудок издал звук, на который обернулся бы и байкер с арахнидом.

Я сел за столик у окна. Меню лежало тут же — пластиковая карточка с жирными пятнами и перечнем блюд, набранных на принтере мелким шрифтом.

Солянка, борщ, щи. Котлета домашняя. Пюре. Компот. Чай. Цены были из тех, что согревают душу бедного человека и заставляют улыбнуться богатого.

— Добрый день.

Я поднял голову.

Из-за стойки вышла девушка, и первое, что я отметил — не лицо и не фигуру, а то, как она двигалась. Ровно, собранно, с точностью движений, которая бывает у людей, привыкших работать в тесном пространстве между столами и не задевать углы.

А потом я увидел лицо, и внутри что-то тихо ёкнуло.

Тёмные волосы, собранные в хвост. Глаза — серые, внимательные, из тех, что смотрят на тебя и видят чуть больше, чем ты хотел бы показать.

Скулы высокие, подбородок чуть заострённый, и на левой щеке, у уголка рта, маленькая родинка, которая придавала лицу асимметрию, а асимметрия придавала ему ту живость, которой не бывает у идеально правильных лиц.

Чистый, белый фартук, завязанный аккуратным бантом на талии. Блокнот и ручка в руках. Бейджик: «Олеся».

— Что будете? — спросила она, и голос у неё был абсолютно нейтральный.

— Олеся, — прочитал я вслух с бейджика и улыбнулся. — Красивое имя. Редкое. Я Михаил.

Она посмотрела на меня. Одну секунду, не больше, а потом ручка коснулась блокнота.

— Что будете заказывать, Михаил?

Ноль на шкале заинтересованности. Я мог бы с тем же успехом представиться дверной ручке.

— Солянку, — сказал я. — Котлету с пюре. И компот ягодный.

Она записала, кивнула и ушла за стойку. Я проводил её взглядом, который, будь мне действительно двадцать один, наверное, был бы откровеннее. Но мне было шестьдесят один, и откровенно пялиться на девушек я разучился примерно в тот период жизни, когда мои ровесники начали обсуждать протезирование суставов.

Зато наблюдать я умел. Профессиональная привычка.

Олеся за стойкой передавала заказ на кухню. Блокнот убрала в карман фартука аккуратным, привычным жестом. Ручку тоже не бросила, а положила рядом, параллельно краю стойки. Педантка.

— Олеся, — позвал я, когда она проходила мимо с подносом.

Она остановилась. Вопросительный профессиональный взгляд, с лёгким оттенком «если вы хотите пересесть за другой столик, скажите сразу».

— Вы тут давно работаете? Я по соседству клинику открыл, буду часто заходить.

— Второй год, — ответила она и чуть улыбнулась. Дежурно. — Будем рады постоянному клиенту.

«Будем рады постоянному клиенту». Фраза из учебника по сервису, произнесённая с такой выверенной теплотой, что в ней не было ни градуса лишнего.

Я невольно восхитился. В прошлой жизни на корпоративных ужинах я встречал людей, которые годами практиковали искусство вежливого безразличия, но такого мастерства не достигали.

Крепкий орешек. Уважаю.

Я откинулся на стуле и решил не настаивать. Во-первых, потому что настаивать — удел двадцатилетних, а я давно перерос этот возраст, даже если паспорт утверждает обратное.

Во-вторых, потому что назойливость в замкнутом пространстве кафе — верный способ потерять место, где хорошо кормят, а хорошие кафе рядом с работой ценятся дороже, чем хорошие знакомства.

Вместо этого я смотрел в запотевшее окно и думал о Лори. Два часа работы, если всё пойдёт штатно, и четыре, если оболочка окажется тоньше, чем показал браслет. А браслет у меня базовый, и глубинного скана он не даёт, так что сюрпризы возможны.

Ладно. Завтра разберёмся.

А потом Олеся принесла солянку, и я перестал думать о чём бы то ни было, потому что то, что она поставила передо мной, не было просто супом. Это было событие.

Глубокая керамическая миска, тяжёлая, с толстыми краями, дымилась так, что над ней поднимался густой, ароматный столб пара, в котором перемешались запахи копчёностей, томатов, чеснока и чего-то ещё, острого, пряного, от чего ноздри расширились сами собой.

Бульон был тёмно-красный, маслянистый, густой, с оранжевыми разводами жира, который плавал на поверхности ленивыми кругами.

В нём виднелись тонко нарезанные кружочки копчёной колбасы, кусочки ветчины с розовыми прожилками, маслины и сверху, как корона, лежала долька лимона, ярко-жёлтая на фоне красного, и от неё шёл кислый, свежий аромат, который пробивался сквозь мясной дух и делал его ещё гуще.

Рядом было блюдце со сметаной, той, что не стекает с ложки, а падает с неё, как снежный ком.

Я взял ложку. Зачерпнул. Поднёс ко рту.

Первый пошел.

Горячий, обжигающий, солёный. Копчёности отдали бульону всю свою дымную сущность, томат дал кислинку, маслины — густую, тяжёлую солёность, а перец ударил в нос не сразу, а секунду спустя, когда казалось, что вкус уже устоялся.

Я выдавил лимон, и бульон посветлел в этом месте, стал прозрачнее, кислее, легче, и второй глоток отличался от первого, как утро отличается от вечера.

Добавил сметану. Она поплыла по поверхности белым облаком, растворяясь в красном, и место, где белое смешивалось с красным, было мраморным, живым, и ложка, проходя через эту границу, набирала оба вкуса одновременно.

Я ел медленно. Шестидесятилетний специалист по гастриту, сидевший у меня внутри, строго следил за тем, чтобы каждый кусок был прожёван, каждый глоток — неспешным, а желудок получал пищу не как удар, а как подарок.

Потом принесли котлету.

Она лежала на тарелке огромная, круглая, с хрустящей золотистой корочкой, которая местами потрескалась и через трещины поблёскивал мясной сок. Рядом — гора пюре, но не того казённого, комковатого, которым кормят в столовых, а настоящего, нежного, взбитого до состояния крема, с жёлтым, маслянистым отливом, от которого пахло сливочным маслом так, что хотелось закрыть глаза.

Я разрезал котлету ножом. Корочка хрустнула, и изнутри потёк сок — прозрачный, горячий, пропитанный луком и специями. Мясо было мягким, рыхлым, рассыпчатым, явно домашнего помола, а не из магазинного фарша, в котором больше хлеба, чем мяса.

Подцепил на вилку кусок котлеты и макнул в пюре. Сочетание текстур — хрустящее снаружи, мягкое внутри и сливочное на поверхности — было точным, правильным, из тех, которые не изобретаешь, а помнишь.

Так кормила мама.

Компот пришёл в высоком, запотевшем стакане. Ягоды плавали на дне — клюква, смородина, вишня, — и цвет у напитка был тёмно-рубиновый, с фиолетовым оттенком, а вкус кислый, прохладный, резкий, с той правильной сладостью, которая не глушит ягоду, а подчёркивает.

После горячей, обжигающей солянки глоток ледяного компота ударил по нёбу контрастом, от которого во рту стало свежо и чисто, как после дождя, и захотелось немедленно ещё ложку солянки, чтобы повторить.

Я ел минут двадцать. Не торопился. Просто ел и смотрел в окно, за которым серый Питер жил своей серой жизнью, и во всём этом была та рутинная, незаметная красота будней, которую замечаешь только тогда, когда сыт, спокоен и знаешь, что заслужил всё это своими руками.

Олеся подошла забрать тарелки. Я поймал себя на том, что слежу за её руками и одёрнулся.

— Очень вкусно, — сказал я. — Передайте повару, что его солянка — лучшее, что со мной случилось за последнюю неделю. А неделя была непростая.

Она чуть подняла бровь. Дежурная улыбка мелькнула и погасла.

— Повару передам. Это Марина Сергеевна, хозяйка. Она будет рада.

— А компот — её же?

— Её.

— Скажите ей, что я готов вливать этот компот внутривенно. Как врач говорю — целебная штука.

Она забрала стакан и ушла. Ни тени улыбки, ни искры интереса. Ледяная вежливость высшей пробы.

Я оставил чаевые — щедрые, потому что после тридцати шести тысяч за утро можно было позволить себе, а ещё потому что хорошая еда и хорошее обслуживание заслуживают того, чтобы за них платили больше, чем просят. И вышел на улицу.

На душе было хорошо. Сыто. Солянка грела изнутри, компот холодил, и между этими двумя температурами организм нашёл равновесие, при котором даже питерский ветер казался не враждебным, а просто прохладным.

Крепкий орешек, эта Олеся. Но торопиться некуда.

Я буду приходить сюда каждый день, потому что кормят тут потрясающе, а остальное — вопрос времени. Или не вопрос. С моим опытом начинаешь ценить хорошую еду больше, чем хорошие шансы, и это, пожалуй, единственная мудрость, которую стоило приобретать так долго.

В клинике ничего не взорвалось, не загорелось и не замёрзло, что по меркам последних дней тянуло на маленькое чудо. Пуховик жевал плед. Искорка булькала. Лори лежал в вольере и дышал ровнее, чем два часа назад, а тёмные волны по шерсти почти успокоились, хотя судорожный пульс в области надрыва оставался.

Пора было его прокапать.

Я достал из шкафа флакон стабилизирующего раствора для Ядер. Набрал систему, повесил флакон на гвоздь, вбитый в стену над вольером — импровизированная стойка для капельницы, но при текущем бюджете настоящую стойку покупать было бы оскорблением здравого смысла.

Открыл вольер, осторожно перевернул Лори на бок и нашёл точку для катетера — под левым ухом, где подкожный канал подходил ближе всего к поверхности. Игла вошла мягко, зверь не дёрнулся.

Подключил систему. По тонкой трубке потёк бледно-голубой раствор, и там, где капля входила под кожу, на шерсти расцвело слабое свечение — мягкое, ровное, как далёкий фонарь в тумане.

Алхимия. Наука, которую большинство людей считали чем-то средним между химией и волшебством, хотя на самом деле это была просто очень дорогая фармакология с красивыми визуальными эффектами.

Раствор проникнет в каналы Ядра, стабилизирует энергетические потоки вокруг надрыва и создаст временную «заплатку», которая продержится достаточно, чтобы завтра я мог спокойно оперировать.

Лори закрыл глаза. Дыхание выровнялось, тени по шерсти замедлились до плавных, мерных пульсаций, и я убрал руку, убедившись, что катетер сидит ровно и капельница работает штатно.

Пока раствор капал, я вымыл руки, сел за стол и достал телефон. Трещина на экране рассекала иконки по диагонали, но набирать текст ещё позволяла, хотя каждая третья буква попадала не туда.

Мне нужен ассистент. Не завтра и не через неделю, а вчера. Сегодняшнее утро это доказало с хирургической точностью: пока я принимал пятнадцать пациентов, за дверью стояли люди на ветру, и наверняка кто-то ушёл, не дождавшись. Каждый ушедший — потерянный клиент, потерянные деньги и, что хуже, зверь, который не получил помощь.

Я открыл сайт объявлений и набрал текст, борясь с трещиной на экране и автоисправлением, которое упорно заменяло «фамтех» на «фамтер», а «Ядро» — на «ведро»:

«В Пет-пункт Покровского (Садовый проезд, 12) требуется ассистент. Полный день, график обсуждается. Опыт работы с аномальной фауной не обязателен. Обязательно: стальные нервы, стрессоустойчивость, отсутствие аллергии на шерсть, слизь и кислоту. Оплата по результатам собеседования. Звонить с 9 до 18».

Перечитал. Хмыкнул. Слово «кислоту» наверняка отпугнёт девяносто процентов соискателей, но оставшиеся десять будут именно теми людьми, которые мне нужны. Или сумасшедшими. Впрочем, в моей жизни эти две категории часто совпадали.

Нажал «Опубликовать». Готово. Теперь оставалось ждать.

Капельница у Лори шла ровно, голубоватое свечение в вольере мягко пульсировало, и я собирался было заварить себе чай и провести остаток дня в относительном покое, когда дверь распахнулась и в приёмную ввалился Саня.

Я услышал его раньше, чем увидел, потому что Саня Шустрый не умел входить тихо. Колокольчик взвизгнул, дверь ударила о стену, и в помещение ворвался мокрый, взъерошенный, излучающий хаотическую энергию Саня, а в руках у него, прижатый к груди, как младенец, болтался пухлежуй.

Зверь облизывал Сане подбородок длинным розовым языком, и по выражению Саниного лица было ясно, что он давно смирился с тем, что его подбородок теперь является общественным достоянием.

— Миха! — выдохнул он с порога. — Братик! Живой!

— Я не умирал, — уточнил я. — В отличие от моего пола, который ты только что затопил.

С его куртки стекала вода, и на моём свежевымытом линолеуме, вернее, на том, что от него осталось, образовывалась лужа, которая росла с пугающей скоростью.

— Слушай, у меня проблема, — Саня проигнорировал замечание о луже с ловкостью, доведённой годами практики. — Пухля что-то сожрал. Я отвлёкся на минуту, а он сожрал. И теперь сидит и гудит. Не как тогда, с шавермой, по-другому. Мелко так гудит и пасть не закрывает.

Он протянул мне пухлежуя. Зверь перекочевал в мои руки, и его язык немедленно прошёлся по моему запястью, оставив мокрую дорожку от ладони до локтя.

Пухлежуй действительно гудел. Тихо, мелко, и пасть у него была приоткрыта в том характерном положении, которое у мелких видов означает одно из двух: либо застряло что-то в горле, либо… застряло что-то в горле.

Я взял со стола хирургический зажим, наклонил пухлежуя мордой вниз, аккуратно раздвинул челюсти и заглянул внутрь.

В глотке, застрявшая поперёк, торчала крышка от газировки. Пластиковая, красная, с зубчатым краем, который зацепился за нёбо, и влажная от слюны, которую пухлежуй явно пытался выработать в промышленных масштабах, чтобы протолкнуть инородный предмет, но безуспешно.

Зажим вошёл мягко, губки сомкнулись на крышке, и я вытащил её одним коротким движением. Точным и аккуратным, чтобы не повредить слизистую.

Крышка вышла с чавкающим звуком. Пухлежуй икнул, закрыл пасть, моргнул, а потом его язык с удвоенной благодарностью прошёлся по моей руке, от запястья до плеча, и по подсобке разнёсся радостный писк.

«…вытащил!.. застряло — и вытащил!.. тёплый человек!.. хочу лизнуть ещё!..»

— Крышка от газировки, — сказал я, держа извлечённый предмет двумя пальцами и поворачивая его к свету. — «Байкал-Кола», если я правильно читаю логотип. Саня, ты пил газировку рядом с пухлежуем?

Саня уставился на крышку.

— Ну… я крышку на тумбочку положил… на секунду… а он…

— А он сожрал, потому что пухлежуи жрут всё, что лежит на расстоянии языка, а язык у них, напомню, длиннее тела. Мы это уже проходили, Александр. С шавермой.

— Шаверма — это было другое! Это я ему дал! А тут он сам!

— Результат тот же. Ещё чуть-чуть — и крышка ушла бы в пищевод, а оттуда извлекать пришлось бы операционным путём.

Саня втянул голову в плечи, и в этот момент его лисье лицо приобрело выражение побитого щенка, который знает, что виноват, но рассчитывает на снисхождение.

— Ладно, — я бросил крышку в мусорное ведро. — Что с ситуацией в целом? «Железные Псы» отстали?

Саня оживился мгновенно — виноватый щенок исчез, сменившись деловым авантюристом.

— Слава яйцам, отстали. Уже два дня тихо. Я адрес сменил, у корефана на Выборгской тусуюсь, он не спрашивает, я не рассказываю, — он почесал затылок, и пухлежуй, воспользовавшись моментом, лизнул ему ухо, отчего Саня дёрнулся, но даже не стал ругаться, потому что, видимо, привык. — Проблема в другом, Миха. Откуда забирал — номер мёртвый. Куда приносил — ячейка пустая, камеры на вокзале затёрты. Заказчик испарился, как будто и не было.

— Потому что его и не было. Одноразовая операция, я тебе говорил.

— Ну вот. И что мне теперь с этой слюнявой фабрикой делать? — Саня кивнул на пухлежуя, который удовлетворённо развалился у меня на коленях и ритмично облизывал мне большой палец. — Назад не вернуть, сдать некуда. Продать — кому? Он без документов, без маркировки, без ничего. И жрёт, Миха. Жрёт всё подряд. Кроссовки, пульт от телевизора, шнурок от толстовки — всё, до чего дотянется. У корефана уже нервный тик.

— Ты решил его оставить, — констатировал я.

Саня замялся. Посмотрел на пухлежуя. Пухлежуй посмотрел на Саню. Между ними проскочило что-то, что я узнал моментально, потому что видел тысячу раз: связь. Ранняя, неоформленная, неосознанная, но уже живая, как корешок, пробивший землю.

— Ну… временно, — выдавил Саня. — Пока ситуация не разрулится. Нянчусь, короче.

— За содержание контрабандного, незарегистрированного аномального пета без документов, — сказал я ровным тоном, — можно получить до двух лет. Если докажут умысел — до четырёх.

— Миха!

— Идиот.

— Ну а что мне делать⁈ — Саня вскочил, и лужа под его ногами расплескалась на полметра вокруг. — Выкинуть его? Он на меня смотрит! Вот этими глазами! Как я его выкину⁈

Пухлежуй, словно почувствовав, что разговор зашёл о его судьбе, повернул ко мне морду. Огромные, влажные, невозможно глупые и невозможно добрые глаза уставились на меня с выражением, которое перевести можно было только так: «Я всех люблю. Пожалуйста, любите меня обратно. И дайте что-нибудь пожевать».

— Ладно, — сказал я и почесал пухлежуя за ухом, отчего его хвост-обрубок заходил ходуном. — Нянчись. Но к регистрации мы вернёмся, и это не обсуждается.

— Вернёмся, вернёмся, — Саня мгновенно повеселел, как человек, которому отсрочили казнь. — Слушай, Миха, меняю тему. Сегодня вечером полуфинал Арены! «Чёрная Звезда» против «Авроры»! В «Пивной берлоге» прямая трансляция, большой экран, закуски, пиво по акции! Пошли, братик! Расслабимся, пива попьём, я угощаю!

Я перестал чесать пухлежуя. Внутри шевельнулось что-то тёмное, знакомое, от чего по загривку пробежал холодок.

Арена.

Полуфинал Национальной Лиги. Пятьдесят тысяч зрителей, прожекторы, рёв толпы. Два зверя и два гладиатора в кольце. Победитель получает славу и ещё один сезон. Проигравший получает… в лучшем случае шанс попробовать в следующем году.

Я видел это изнутри. Сорок лет. И последнее, что я видел в той жизни, — антрацитовая чешуя Вэллора, по которой одна за другой гасли прожилки.

— Нет, — сказал я.

Саня опешил.

— В смысле «нет»? Миха, это полуфинал! Там будет вся страна! «Чёрная Звезда» выставляет Кошмаррра, он за сезон шесть боёв выиграл, ни одного поражения!

Кошмаррр… Был такой фамильяр, помню. И помню как он закончил свои дни. Вспоминать это не хочу.

— Я не смотрю Арену, — сказал я, и голос мой стал жёстче, чем я хотел. — Не смотрю, не хожу, не болею. Мне хватает.

— Ну ладно, не Арена, — Саня поднял ладони, уловив, что наступил на что-то, на что наступать не стоило. — Просто пива попьём. Расслабимся. Ты же как заведённый работаешь, тебе отдохнуть надо.

— Я отдыхаю чаем с чабрецом. В одиннадцать ложусь спать. Мы это обсуждали.

— Миха, тебе двадцать один год!

— И я сварю тебе чай, если хочешь. С мятой.

Саня открыл рот, чтобы продолжить уговоры, и тут за его спиной раздался звук, который я знал слишком хорошо и который в последние дни научился узнавать раньше, чем видел его источник.

Дверь моего Пет-пункта распахнулась.

В дверном проёме стоял Панкратыч.

Седой ёжик стоял дыбом, кулаки размером с мою голову были сжаты, а грудная клетка вздымалась так, что пуговицы на клетчатой рубашке, казалось, готовились к катапультированию.

Саня инстинктивно отступил за мою спину. Пухлежуй, почуяв смену обстановки, нырнул за Санину спину.

Панкратыч не смотрел на Саню. Он не смотрел на пухлежуя. Он смотрел на меня — пристально, яростно и с тем финальным выражением, которое бывает у людей, принявших решение, и решение это не обсуждается.

Он набрал воздуха. Грудная клетка расширилась ещё на два размера. Рубашка натянулась так, что я отчётливо разглядел контуры нательного креста под тканью.

И рявкнул.

— НУ ВСЁ, ПОКРОВСКИЙ! — стёкла зазвенели. Вода в тазу с саламандрой пошла рябью. — МОЁ ТЕРПЕНИЕ ЛОПНУЛО! СОБИРАЙ СВОИ МАНАТКИ И ВЫСЕЛЯЙСЯ К ЧЁРТОВОЙ МАТЕРИ!