Лекарь Фамильяров

Глава 11

— Если не кот, — прошептала Зинаида Павловна, — то кто же тогда, батюшки⁈ Монстр какой-то⁈

Барсик лежал на столе, слегка дымился и выглядел крайне довольным собой. По усам ещё пробегали мелкие искры, но уже затухающие, прощальные.

Я снял оплавленные перчатки. Осмотрел кончики пальцев — покалывало, но кожа цела, латекс принял удар на себя.

Выбросил перчатки в урну и достал из упаковки новую пару, потому что осмотр ещё не закончен, а без перчаток к электрическому пациенту я больше не полезу.

— Кошка, Зинаида Павловна, — улыбнулся я. — У вас кошка.

Она моргнула.

— Какая же кошка⁈ — в голосе Зинаиды Павловны зазвенело праведное негодование. — Мне заводчик три года назад сказал, что мальчик! Мальчик, дымчатый сквозняк, элитная линия! Там документы были, с печатью! Он у меня летал, как пушиночка, мурчал, давление мне выравнивал! Какая кошка, помилуйте!

— Присядьте, — я мягко взял её за локоть и усадил обратно на стул. — Сейчас объясню. Вам нужно это услышать сидя.

Она села. Вцепилась в сумочку, как в спасательный круг, и уставилась на меня поверх съехавших очков.

Я достал из нагрудного кармана фонарик и посветил Барсику на живот. Тот, к его чести, даже не вздрогнул. Видимо, после разряда, вырубившего лампу, фонарик его впечатлял примерно так же, как спичка впечатляет пиротехника.

— Дымчатые сквозняки — вид гермафродитный на ранних стадиях развития, — начал я. — Пол у них не определён с рождения, он формируется постепенно, к двум-трём годам. Заводчик вам не соврал: когда он продавал котёнка, тот действительно был ближе к самцу. Но к трём годам организм определился иначе. Ваш Барсик — самка. И есть ещё один нюанс.

Я сделал паузу, потому что следующую часть нужно было подать аккуратно:

— Поздравляю, Зинаида Павловна. Вы скоро станете бабушкой. Ваша кошка глубоко беременна.

Тишина. Из подсобки донеслось тихое Машино «Ой!» — видимо, подслушивала из-за двери, что было предсказуемо и неизбежно.

Зинаида Павловна открыла рот. Сняла очки, протёрла их краем плаща, надела обратно и посмотрела на Барсика так, будто видела его в первый раз в жизни.

— Беременна, — повторила она шёпотом. — Барсик. Беременна.

Барсик, со своей стороны, повернул голову и посмотрел на хозяйку с ленивым достоинством существа, у которого наконец-то спросили о главном.

— Но как⁈ — Зинаида Павловна вцепилась в сумочку с удвоенной силой. — Она же из квартиры не вылетает! Никуда! Я на седьмом этаже живу! И почему она током бьётся, объясните мне, ради всего святого!

Я присел на край стола, потому что объяснение предстояло длинное, а стоять над перепуганной пенсионеркой во весь рост было бы невежливо. К тому же ноги после дня беготни с пакетами настоятельно просили отдыха, и отказывать им дальше я не видел смысла.

— Давайте по порядку. Во-первых, почему не летает. Левитация у сквозняков работает через эфирные каналы — это тонкие энергетические протоки, которые пронизывают всё тело и позволяют ему снижать собственный вес почти до нуля. Когда сквозняк беременеет, Ядро перенаправляет энергию из левитационных каналов на формирование новых Ядер внутри котят. Летать она перестала не потому что заболела, а потому что организм решил: потомство важнее полётов. Защитный механизм, совершенно естественный.

Зинаида Павловна слушала, и по её лицу было видно, как информация укладывается — медленно, со скрипом, как мебель в слишком маленькую комнату.

— Теперь про электричество. Вы кормили её зефирками с маной. Сколько, говорите, в день? — уточнил я.

— Три штучки… иногда четыре…

— Три-четыре зефирки с маной — это концентрированная эфирная энергия. Для летающего сквозняка это нормально, он расходует ману на левитацию и мурчание, баланс сходится. Но ваша кошка последние три дня не летала. Энергия поступала, но всё, что могло идти на полёт, шло на котят. Плюс варёная рыба — фосфор, который у эфирных видов работает как усилитель проводимости каналов. Энергия копилась, копилась и начала преобразовываться в статическое электричество, потому что у сквозняков эфирное поле и электромагнитное поле связаны напрямую.

— Господи… — прошептала она.

— И тут вы достали фен.

Я произнёс это без укора, потому что укорять бабушку за то, что она не знала физиологии аномальных видов, было бы всё равно что укорять ребёнка за незнание квантовой механики.

Но внутри меня фамтех, который видел, что бывает, когда обычные люди пытаются лечить аномальных зверей бытовыми методами, тихо содрогнулся.

— Горячий сухой воздух плюс трение шерсти у обременённого эфирника… Вы превратили её в конденсатор, Зинаида Павловна, — объяснил я. — Зарядили, как батарейку. Она не чихала, а пыталась стравить напряжение через дыхательные каналы. Маленькими порциями, по чуть-чуть, чтобы не ударить разрядом внутрь и не повредить котят. Когда я надавил на точку возле рёбер, я открыл клапан, и весь накопленный заряд вышел одним залпом. В мою лампу.

Я покосился на её останки. Стекло на столе, оплавленный плафон, темнота в правом углу.

— А если бы вы продолжали сушить её феном ещё пару дней, — добавил я, — заряд накопился бы до критического. И тогда разрядка произошла бы не через клапан и не в лампу, а спонтанно в любой проводник поблизости. Телевизор. Розетку. Холодильник. Или, в худшем случае, произошёл бы пробой эфирного поля с образованием плазменного шара. Вы, вероятно, знаете это явление как шаровую молнию.

Зинаида Павловна побледнела настолько, что я на секунду пожалел о подробностях. Но врач обязан говорить правду, а она заключалась в том, что эта женщина два дня носила по квартире существо, способное при определённых условиях устроить локальный электрический апокалипсис, и не знала об этом, потому что заводчик три года назад сказал «мальчик» и дал бумажку с печатью.

— Барсик… беременная… шаровая молния… — она проговорила это медленно. — Но откуда⁈ Она же из квартиры не…

— Вы на каком этаже, напомните?

— На седьмом.

— Форточку открываете?

— Ну конечно, проветриваю, а как же, кислород…

— Вот вам и ответ. Дымчатые сквозняки в период готовности к размножению выделяют феромоны, которые распространяются с воздушными потоками на расстояние до полутора километров. Бродячий грозовой кот учуял вашу Барсика через форточку. Залетел ночью, пока вы спали, сделал своё дело и улетел. Они тихие, незаметные и очень целеустремлённые, когда дело касается продолжения рода, — закончил я.

Зинаида Павловна посмотрела на Барсика. Барсик посмотрела на Зинаиду Павловну.

И впервые за весь приём кошка издала звук, который был похож не на скрежет радиоприёмника, а на нормальное, тёплое, хоть и чуть хрипловатое мурчание, в котором отчётливо слышалось: ну да, а что такого-то, дело житейское.

«…бабушка расстроилась… не расстраивайся… маленькие внутри здоровые… три штуки… скоро вылезут… всё будет хорошо…»

Я достал две ампулы. Миорелаксант мягкого действия, безопасный для беременных эфирников, и антиспазматик для гладкой мускулатуры, чтобы снять напряжение, которое копилось три дня.

Набрал шприц. Тонкая игла, угол введения пятнадцать градусов, подкожно, в холку — стандартный протокол для мелких левитирующих видов. Барсик даже не пискнула, только ухо дёрнулось.

Второй укол — туда же, через минуту, чтобы препараты не конфликтовали в канале.

Результат пришёл секунд через тридцать. Шерсть, стоявшая дыбом с момента разряда, начала опускаться и разглаживаться, приобретая воздушную, облачную текстуру. Такая была свойственна здоровому сквозняку.

Искры между усами погасли окончательно. Кошка обмякла на столе, вытянув лапы, и замурчала в полную силу — низко, густо, басовито, как маленький трансформатор на подстанции.

Мурчание резонировало в столе, в моих пальцах, и даже, кажется, в стенах, потому что штукатурка над дверью тихо задребезжала. Зинаида Павловна расплылась в улыбке. Впервые за весь визит.

— Ах ты, Барсик… то есть… Барсичка…

— К имени привыкнет, — сказал я. — Они не различают «к» и «ка».

Я оторвал листок из блокнота с белочкой и начал писать. Почерк у меня был врачебный, то есть, по мнению большинства, нечитаемый, но Зинаида Павловна была из поколения, которое разбирало рукописные рецепты участковых терапевтов. А это была школа посерьёзнее любого криптоанализа.

— Диета. Никаких зефирок с маной до родов и месяц после. Никакой рыбы — фосфор сейчас ей противопоказан. Покупаете специальный корм для беременных эфирников, называется «Нимбус», в серебристой пачке, продаётся в любом зоомагазине, стоит чуть дороже обычного, но не разорительно. Кормить три раза в день, порции маленькие.

Зинаида Павловна кивала, и по движению её губ я видел, что она повторяет за мной каждое слово, запоминая.

— Второе, и это важно. Заземлите её лежанку. Купите антистатический коврик, они продаются в хозяйственных магазинах, стоят рублей двести-триста. Положите на то место, где она обычно спит. Коврик будет снимать остаточный заряд и не даст статике накопиться снова.

— А фен?..

— Фен уберите в шкаф. К Барсичке с феном больше не подходить. Вообще. Никогда. Она высохнет сама, у здорового сквозняка шерсть испаряет влагу за двадцать минут. Если не высыхает — это тоже симптом, и вы приходите ко мне, а не включаете бытовую технику.

Она снова кивнула, на этот раз энергичнее.

— И последнее. Когда начнутся роды — а вы это заметите, потому что она перестанет мурчать и начнёт светиться изнутри, ровным серым свечением, — вы звоните мне. Вот номер. Не паникуете, не трогаете, не суёте ей грелку и не пытаетесь помочь. Просто звоните. Я приду, — написал номер на том же листке и протянул ей.

Зинаида Павловна приняла бумажку обеими руками, аккуратно, как реликвию, и убрала в кармашек сумочки. Потом посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом.

И я увидел в нём доверие. Настоящее, заработанное, которое не купишь вывеской и не выпросишь рекламой.

— Сколько я вам должна, Михаил? — она полезла в старый кошелёк с металлической застёжкой, из которого торчали купюры мелкого достоинства, сложенные ровной стопочкой. Так складывают люди, для которых каждая из них на счету.

Я посмотрел на кошелёк. На купюры. На руки — тонкие, с выступающими венами, с дешёвым обручальным кольцом, которое, судя по потёртости, не снималось лет тридцать.

Потом посмотрел на Барсичку, которая мурчала на столе и, кажется, впервые за три дня чувствовала себя хорошо.

— Нисколько, Зинаида Павловна, — сказал я и мягко накрыл ладонью её руку с кошельком, опуская обратно к сумочке. — Я обещал вам, что осмотр бесплатный. А за консультацию по диете я денег не беру. Купите лучше Барсичке нормальный корм и коврик, это сейчас важнее.

Она замерла. Кошелёк застыл в руках, полуоткрытый, и я видел, как её подбородок дрогнул — совсем чуть-чуть, на долю секунды, но достаточно, чтобы понять: последний раз, когда ей что-то делали бесплатно и от души, был, вероятно, очень давно.

— Золотой вы человек, Михаил, — сказала она тихо. — Редкость в наше время. Большая редкость.

И я уверен, что она расскажет обо мне всем соседям, что будет очень хорошей рекламой.

Она бережно подняла Барсичку со стола — кошка мурчала и не сопротивлялась, тяжёлая, тёплая, со слегка подрагивающим животом, в котором три маленьких Ядра пульсировали ровно и сильно. И уложила обратно в плетёную корзинку. Постелила платочек. Поправила ленточку на ручке.

— Спасибо вам, — повторила она, и голос её дрогнул ещё раз.

— Всегда рад помочь, — улыбнулся я.

Зинаида Павловна направилась к двери, прижимая корзинку к груди. У входа она задержалась. Переложила корзинку из руки в руку, поправила плащ, зачем-то тронула столик у двери, который я использовал как подставку для таблички, и что-то зашуршало.

А потом колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

Тут из подсобки, как пуля из ствола, вылетела Маша.

Глаза горели. Щёки пылали. Косички торчали в разные стороны, потому что одну из них, судя по мокрому кончику, пожевал Пуховик, а вторую наэлектризовало от близости к Барсику, и она стояла дыбом, как антенна.

В руках Маша сжимала веник и совок, а откуда она их выудила с такой скоростью, оставалось загадкой, объяснимой только её сверхъестественной способностью находить любой предмет в любом помещении быстрее, чем его хозяин.

Она решительно направилась к столу, усеянному осколками от лампы, и занесла веник.

— Стоп, — велел я. — Положи инвентарь.

— Я уберу! Тут стекло везде!

— Именно поэтому положи. Стекляшки острые, порежешься. Эксплуатация детского труда запрещена конвенцией и моим личным кодексом.

Маша вцепилась в черенок веника с свирепой решимостью и посмотрела на меня снизу вверх взглядом, от которого, подозреваю, ломались и более стойкие люди, чем я.

— Вы меня не эксплуатируете! Я сама хочу! — заявила она с такой убеждённостью, что на секунду мне показалось, будто я спорю не с девочкой, а с председателем профсоюза. — Я же вам клиента привела! Зинаиду Павловну! А до этого я Пуховику воду поменяла, и подстилку перестелила, и Искорке сказку рассказала, она слушала и пузыри пускала! Я буду вашим помощником!

— Маша…

— Я аккуратно! Вот настолечко аккуратно! — она показала пальцами расстояние в миллиметр. — И бесплатно! Я не за деньги! Я за Пуховика!

Я посмотрел на неё и на веник в её руках, который был ей почти по рост.

Мне нужен был ассистент. Я это говорил себе уже три раза за сегодня, и каждый раз представлял кого-то взрослого, ответственного, с медицинским образованием и крепкими нервами.

А получил девочку с веником.

Жизнь, как обычно, имела своё мнение о моих планах. Ладно. Пускай сегодня мне поможет, но завтра я точно буду искать ассистента.

— Обувь закрытая, — сказал я, тяжело вздохнув. — В кедах по стеклу не ходить. Вон, возьми мои тапки у двери, они тебе велики, но хотя бы подошва толстая. Метёшь медленно, от себя. Осколки в совок, совок в ведро. Руками ничего не трогать. Если стекло попадёт под кожу, будем доставать пинцетом, а пинцет у меня один, и он мне нужен для пациентов, а не для тебя. Ясно?

Конечно, я бы достал. Но так она будет осторожнее.

Маша просияла так, будто я только что вручил ей диплом об окончании медицинского университета с отличием:

— Ясно!

И принялась мести с таким рвением, что осколки полетели не столько в совок, сколько во все стороны, и мне пришлось отойти на безопасное расстояние и начать искать что-нибудь, чтобы снять останки лампы с потолка, пока это не сделала за меня гравитация.

Стремянки у меня не было. Разумеется, была табуретка, и я забрался на неё, балансируя на шатком сиденье, и потянулся к плафону, который держался на одном проводе и раскачивался от каждого движения, как маятник.

Из подсобки донёсся тихий, довольный голосок:

«…громкая девочка вернулась… чешет за ухом… хорошо…»

А из таза — ответное бульканье саламандры.

Я выкрутил остатки лампочки из патрона, стараясь не порезаться, и подумал, что мой Пет-пункт на третий день работы представлял собой зрелище, которое любой инспектор Ассоциации Гильдий описал бы одним ёмким словом: безобразие.

Лампочку я нашёл в ящике под мойкой — запасную, обычную, шестидесятиваттную, из тех, что покупают впрок и забывают, а потом они лежат годами и ждут своего часа. Эта наконец дождалась.

Табуретка подо мной покачивалась при каждом движении, и я балансировал на ней, как канатоходец на проволоке, только вместо шеста в руках был оплавленный плафон, а вместо пропасти — пол, усеянный осколками, которые Маша сметала с таким энтузиазмом, будто от чистоты этого конкретного участка линолеума зависела судьба человечества.

Выкрутил останки старой лампочки. Вкрутил новую. Щёлкнул выключателем.

Свет залил приёмную. Стены перестали выглядеть угрожающе, чёрное пятно на линолеуме из зловещей дыры превратилось обратно в простое пятно, а новый шкаф с инструментами блеснул стеклянными дверцами, и на секунду мне показалось, что мой Пет-пункт выглядит почти прилично.

Почти. До «прилично» ему оставалось примерно столько же, сколько мне — до тридцать второго этажа «Северной звезды». Но направление было верным.

Я спустился с табуретки, отряхнул руки и посмотрел на Машу. Она стояла с совком, полным стекла, и ждала оценки с напряжением на лице.

— Молодец, — сказал я. И это было искренне, потому что пол действительно был чист, осколки собраны, а Маша при этом умудрилась не порезаться, не наступить на стекло и не разбить ничего дополнительно, что при её уровне энергии граничило с чудом. — Если честно, я тут один совсем зашиваюсь. Рук не хватает катастрофически.

Маша просияла. Не улыбнулась, не обрадовалась, а именно просияла — лицо вспыхнуло таким светом, что лампочка над головой, пожалуй, позавидовала бы.

— Я же говорила! — выпалила она. — Я полезная! Могу каждый день после школы приходить! И в выходные! И на каникулах вообще с утра до вечера!

— Каникулы далеко, — остудил я. — А уроки — близко. Так что только по выходным. И в нерабочее время. Договорились?

— Договорились! — она кивнула.

Маша понесла совок к ведру, а по дороге, проходя мимо столика у входной двери, вдруг остановилась. Наклонилась. И ахнула так, как ахают только дети — звонко, на весь Пет-пункт, с искренним изумлением, которого не подделаешь.

— Дядя Миха! Смотрите!

Она подняла со столика купюру. Хрустящую, сложенную вдвое, подсунутую под край тетради так аккуратно, что заметить можно было только если специально смотреть. Или если протирать пыль с рвением десятилетнего добровольца.

Пять тысяч рублей.

Я взял купюру из Машиных рук и повертел. Настоящая, без вопросов. И теперь мне стало ясно, зачем Зинаида Павловна так долго возилась у двери — перекладывала корзинку, поправляла плащ, шуршала у столика.

Она не могла уйти, не заплатив. И не могла принять помощь бесплатно, потому что люди её поколения и воспитания так не умели — для них взять и не отдать было невозможно, как для меня невозможно было пройти мимо больного зверя.

Пять тысяч из пенсионерского кошелька. Это продукты на неделю. Может, на две, если экономить так, как экономят люди, для которых каждый поход в магазин — арифметическая задача.

Маша смотрела на меня, и в её глазах был вопрос.

— Это Зинаида Павловна оставила, — сказал я. — Спасибо, что нашла.

— Много, — тихо сказала Маша. Она считать умела.

— Много, — согласился я и убрал купюру в карман халата.

Пять тысяч рублей. Первый честный заработок моего Пет-пункта, если не считать денег Золотарёва, которые были скорее данью, чем оплатой. А эти — настоящие.

Заработанные диагнозом, объяснением и двумя уколами. Оставленные женщиной, которая верила, что хорошая работа должна быть оплачена, даже если врач от денег отказывается.

В мире Синдикатов, где всё покупается и продаётся, а зверей списывают, как сломанные тостеры, интеллигентная пенсионерка тайком подсовывает купюру под тетрадку, потому что ей помогли и она хочет отблагодарить.

Нормальные люди ещё существуют. Хорошо бы не забывать об этом.

— Ладно, — сказал я, встряхнувшись. — Хватит сентиментальничать. У нас работа.

Маша вытянулась по стойке смирно, и я бы поклялся, что она чуть не исполнила воинское приветствие.

Работа была из тех, что приносят мне удовольствие. Не лихорадочное, адреналиновое, как экстренная операция, а тихое, глубокое, ремесленное. Удовольствие человека, который обустраивает пространство и видит, как из хаоса рождается порядок.

Я достал из угла три вольера, купленных у дочки Петровича на барахолке. Краска на рамах местами облупилась, сетка потускнела, но конструкция была крепкой, замки щёлкали с тем приятным металлическим звуком, который говорит о качестве точнее любого сертификата.

Первый вольер я собрал за десять минут. Рама встала ровно, боковые панели защёлкнулись, поддон выдвинулся и задвинулся без заеданий. Постелил на дно чистую тряпку, сложенную втрое, поверх — кусок пледа, того самого, пожёванного Пуховиком до состояния археологического артефакта, но ещё вполне годного.

Установил вольер в дальнем левом углу подсобки, у стены, где температура была чуть ниже, чем в остальном помещении, — снежному виду комфортнее в прохладе.

Потом подошёл к кушетке, где лежал Пуховик. Мелкий не спал, а смотрел на меня голубыми глазами, и по его мордочке было видно, что он следил за процессом сборки с живейшим интересом, как зритель в первом ряду.

«…тёплый человек что-то строит… интересно… а это мне?..»

— Тебе, — ответил я и осторожно поднял его.

Он пискнул, но не от страха, а скорее от неожиданности, и тут же ткнулся носом мне в ладонь. Задние лапки в фиксаторах коротко дёрнулись, и я почувствовал, как маленькие подушечки упёрлись мне в запястье — слабо, неуверенно, но упёрлись, чего два дня назад не было в принципе.

Я уложил его в вольер. Пуховик обнюхал пространство, ткнулся мордой в плед, узнал его по запаху, мгновенно вцепился зубами в угол и принялся жевать с таким блаженным выражением, что отбирать не поднялась рука.

Закрыл дверцу вольера. Замок щёлкнул мягко, надёжно. Пуховик даже не заметил — жевал, закрыв глаза.

Второй вольер я собрал быстрее, потому что руки уже запомнили последовательность. Этот поставил в противоположный угол подсобки, максимально далеко от первого, у стены, которая граничила с трубой отопления и была чуть теплее.

Огненному виду — тепло, снежному — прохладу. Элементарное зонирование, которое должно было быть с первого дня, но лучше поздно, чем с шаровой молнией.

Таз с саламандрой я переставил внутрь вольера целиком. Искорка приоткрыла один глаз, оценила новое жильё, решила, что таз остался тем же и вода нужной температуры, а значит, перемены носят косметический характер и паниковать не обязательно, — и закрыла глаз обратно.

«…переставили… ну и ладно… тепло, мокро, никто не трогает… нормально…»

Третий вольер я оставил пустым и поставил у стены между первыми двумя. Резервный. Для следующего пациента, который появится — а он появится, в этом я уже не сомневался.

Отступил на шаг и оглядел подсобку.

Два вольера по углам, каждый с пациентом. Между ними — расстояние в три с лишним метра, достаточное, чтобы утренний инцидент со снежинкой и паром не повторился. Шкаф с инструментами у стены, запертый на замок. Плитка на мойке, кастрюлька, чайник. Кушетка для меня. Чисто, светло, упорядоченно.

Не Фам-центр. Даже не клиника. Но и не бомжатник, которым это место было ещё утром, когда я варил кашу между двумя стихийными бомбами, а потом тушил подгоревшую овсянку.

Маша стояла в дверях и тоже смотрела, и на её лице было написано то самое чувство, которое я испытывал внутри, — чувство, что вещи наконец встают на свои места. Она всё это время с интересом наблюдала за мной.

— Красиво, — сказала она.

— Функционально, — поправил я.

— Красиво и функционально, — не сдалась она.

За окном стемнело. Питер зажигал неоновые огни — красные, синие, зелёные, они мигали вдалеке, за крышами панельных домов, как далёкие маяки мира, к которому я не хотел иметь отношения.

А здесь в полуподвале с оплавленным линолеумом, барсёнок жевал плед, саламандра пускала пузыри, и девочка с пластырем на лбу говорила «красиво», глядя на три железных клетки с облупленной краской.

Я надел куртку, затем протянул Маше её мокрые кеды со словами:

— Пойдём. Провожу тебя.

— Я сама дойду, тут рядом!

— Провожу, — повторил я тоном, не допускающим возражений.

Маша надулась, но послушалась. Мы вышли, я запер дверь, и мы пошли по мокрому асфальту, который блестел в свете фонарей.

Её подъезд был в соседнем доме — тридцать секунд ходьбы, но эти тридцать секунд Маша использовала на полную мощность. Тараторила без остановки, что свойственно детям в ее возрасте. Я терпеливо отвечал.

На обратном пути я завернул в ветаптеку — маленькую, тихую, на углу дома. Вывеска «Питер-Зоо», белая лапа на зелёном фоне. Внутри пахло кормом и опилками. Продавщица, молодая и сонная, с наушником в ухе, не удостоила меня даже взглядом.

Я прошёл между полок, нашёл нужное: большой мешок универсального корма для аномальной фауны, десятикилограммовый, марки «ВитаЯдро». Проверил состав — белок, клетчатка, минеральный комплекс, измельчённая чешуя для микроэлементов. Без синтетических стабилизаторов. Нормально.

Заплатил. Продавщица пробила чек, не вынимая наушника.

— Спасибо, — сказал я.

— Угу, — ответила она, и это было всё наше общение.

Я вышел на улицу с мешком на плече и поймал себя на странном ощущении: мне было хорошо. Просто хорошо, без подвоха. Обычный вечерний поход за кормом, обычная покупка, обычная продавщица, которой на меня плевать.

Иногда жизнь состоит из таких моментов — тихих, рутинных, никому не интересных, — и именно они, а не экстренные операции и погони по подворотням, держат тебя на плаву.

В клинике было тихо. Тепло. Пуховик спал в вольере, свернувшись клубком вокруг пожёванного пледа, и по белой шерсти пробегали слабые серебристые искры. Искорка лежала в тазу и тоже спала, хотя с саламандрами никогда нельзя быть уверенным.

Я поставил мешок корма в углу. Вымыл руки. Поставил чайник. Тот застонал, как и положено.

Чабрец, мята, шиповник. Четыре минуты под блюдцем, как и всегда.

Сел на кушетку с кружкой. Телефон завибрировал.

«Мих, сорян, не приду. Тут с Пухлежуем есть одна тема… Залёг на дно конкретно. Завтра наберу. Спи, дед.»

Я хмыкнул. Набрал ответ:

«Понял. Будь осторожен. И не корми Пухлежуя ничем. Вообще ничем. Особенно по акции.»

Отправил. Допил чай. Вымыл кружку. Расстелил на кушетке чистую простыню, положил под голову свёрнутый свитер и лёг.

Потолок. Трещина, длинная, ветвистая. Вчера я видел в ней карту далёкой страны. Сегодня страна казалась ближе.

Заснул мгновенно.

А потом в темноту ворвался стук.

Громкий, настойчивый, ритмичный — тук-тук-тук — по стеклянной двери, от которого задребезжали рамы и Пуховик в вольере издал растерянный писк.

Я открыл глаза и в них ударил свет. Утренний, серый.

Посмотрел на браслет. Девять сорок две. Сорок две минуты после начала приёма.

Проспал.

Вскочил. Натянул мятую футболку — задом наперёд, но разбираться было некогда. Споткнулся о табуретку, чуть не впечатался в дверной косяк.

— Иду! Секунду! — воскликнул я.

Повернул замок. Дёрнул дверь.

На пороге стояла женщина лет тридцати пяти в дождевике, с пластиковой переноской, из которой доносилось приглушённое ворчание. Она окинула взглядом моё помятое лицо, футболку задом наперёд и отпечаток шва на щеке и вежливо спросила:

— Пет-пункт Покровского? Вы доктор?

— Да, — сказал я. — Извините за задержку. Проходите.

И посмотрел ей за плечо.

Вдоль стены здания, от моего крыльца и дальше, мимо двери Валентины Степановны и почти до угла, тянулась очередь. Люди с клетками, корзинками, переносками, свёртками.

Кто-то держал на руках что-то в полотенце, кто-то вёл на поводке приземистую тварь, похожую на помесь таксы и дикобраза, кто-то прижимал к груди аквариум, в котором медленно вращалось нечто светящееся.

Человек десять. Может, двенадцать…

Ближайший пожилой мужчина в кепке поймал мой взгляд и объяснил происходящее:

— Нам Зинаида Павловна сказала. Молодой доктор, лечит голыми руками, драконов не боится.

Сарафанное радио спального района. Древнейшая и сильнейшая реклама в истории!

Желудок напомнил, что завтрака не было. Голова — что кофе тоже. Зеркало, если бы оно у меня было, напомнило бы, что я выгляжу как человек, которого только что откопали.

А в очереди ждали двенадцать зверей. И каждый из их хозяев верил, что я помогу.

— Проходите, — повторил я женщине с переноской и отступил в сторону. — Сейчас начнём!