Лекарь Фамильяров

Глава 2

Жар ударил в лицо раньше, чем я успел подумать, что делать, но тело сработало само, потому что сорок лет рефлексов не спрашивают разрешения. И мне очень повезло, что они каким-то чудом перенеслись вместе со мной в прошлое.

Стальной таз взлетел перед лицом, и поток пламени обтёк его по краям, как вода обтекает камень, брызнул в стороны, лизнул стену и опалил мне пальцы. Волоски на запястьях свернулись в пепельные колечки, а линолеум под клеткой почернел, вздулся пузырями и начал оплывать, обнажая бетон.

— Маша, вернись, обратно в подсобку! — прорычал я. Она испугалась и тут же юркнула обратно.

А я перехватил таз покрепче и выглянул из-за края.

От клетки осталось немного. Титановые прутья разошлись наружу уродливым веером, замок был вырван с мясом, термозащитное покрывало догорало на полу бесформенным чёрным комом.

И посреди всего этого безобразия сидела… тварь.

Голова непропорционально большая для тела, с тупой вытянутой мордой и широкой нижней челюстью, из-за которой зверь выглядел вечно обиженным на весь мир.

Огромные выпуклые глаза, мутно-оранжевые, как два тлеющих уголька. Кожа тонкая, влажная, бугристая, тёмно-бордовая с чёрными пятнами. Не чешуя, а именно кожа, лягушачья, и по ней пробегали всполохи, будто внутри что-то мерцало и никак не могло погаснуть.

Размером зверь был с небольшую кошку, лапы толстые, растопыренные, с присосками-подушечками, а длинный сплющенный хвост нервно подрагивал.

Огненная саламандра.

Самая обыкновенная, из тех, что продаются в любом Пет-магазине между кормами и светящимися поводками. На каждой третьей рекламе сидит такая же мордатая тварь и держит в лапках баночку «ОгнеВита».

Обычно они тихие, флегматичные, управляемые, идеальный питомец для студента или одинокого бухгалтера.

Вот только эта конкретная «идеальная» саламандра минуту назад чуть не спалила мне лицо и планомерно превращала приёмную в филиал крематория.

Зверь разинул пасть, обнажив мелкие загнутые зубы и ярко-алый язык, и завизжал, издав высокий металлический звук, от которого заныли зубы.

И тут в голове появился голос.

Я привык, что они приходят по-разному. Барсёнок шептал еле слышно, как умирающее радио. Боевые грифоны, бывало, орали так, что черепную коробку распирало. Этот голос тоже кричал, но не от злости.

«ГОРЯЧО!!! ГОРЯЧО ВНУТРИ!!! ВСЁ ГОРИТ!!! НЕ МОГУ ОСТАНОВИТЬ!!! ПОМОГИТЕ!!!»

Ни грамма агрессии. Ни намёка на «убью, сожру, растопчу».

Это был визг ребёнка, который сунул руку в кипяток и не может её вытащить. Каждый выброс пламени не оружие, а судорога, как кашель у человека с пневмонией: тело пытается выбросить то, что его убивает.

Ну вот. Теперь всё понятно.

У огненных саламандр есть система внутреннего охлаждения, сеть тонких терморегуляционных каналов, которые распределяют жар по телу и не дают температуре скакнуть, что-то вроде радиатора в двигателе.

Когда каналы здоровы, зверь контролирует огонь. Когда забиты или воспалены, жар копится, давит и прорывает, где тоньше. Обычно в пасти. Чайник с заваренным носиком.

Я навёл браслет.

[Вид: Саламандра огненная |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 2

Сила: 5 — Ловкость: 3 — Живучесть: 7 — Энергия: 9

Состояние: Перегрев Ядра, воспаление терморегуляционных каналов, острый болевой синдром, панические выбросы]

Энергия девять при втором уровне Ядра.

Это как давление двести на сто пятьдесят у человека с маленьким сердцем. Энергии столько, что нормальная саламандра освещала бы комнату ровным контролируемым пламенем. А у этой всё уходит в неуправляемые выбросы, потому что каналам некуда сбрасывать.

Причин могло быть несколько, но я бы поставил на дешёвый синтетический корм, стимуляторы для форсированного роста, или, зная наших гильдейских умельцев, коктейль из того и другого.

Накачали, сломали, привезли усыплять.

Конвейер! Тьфу…

Саламандра тем временем забилась в угол между стеной и опрокинутой клеткой. Дрожала, по коже пробегали судорожные оранжевые всполохи, пасть была приоткрыта, между зубами вился дымок, а глаза метались из стороны в сторону.

Готовилась к следующему спазму.

Любой нормальный фамтех на моём месте достал бы духовую трубку с транквилизатором и вколол с безопасной дистанции. Протокол, параграф шестой, всё по учебнику.

Я поставил таз на пол и сел на корточки. На уровне глаз зверя.

Саламандра зашипела, пасть раскрылась шире, и из горла вырвался ещё один язык пламени, короткий, слабый, в стену, левее на полметра. Чётко не в меня.

Это важно. Напуганный зверь, который хочет убить, бьёт в цель. А тот, который просит оставить его в покое, бьёт мимо. Полметра разницы, но для диагноста это пропасть.

— Тише, мордатая, — сказал я негромко. — Тише, тише. Никто не тронет.

Слов она, конечно, не понимала, но тон работал, низкие частоты гасят тревогу у рептилоидных видов. А кроме тона я добавил ещё кое-что, чего ни один фамтех повторить не сможет, просто потому что не умеет.

Я толкнул через эмпатию ощущение покоя. Не слова, не мысли, а именно ощущение, как будто осторожно, не давя, накрываешь кого-то тёплым одеялом.

«Горячо… горячо…» — голос в голове ещё дрожал, но уже не кричал.

Всполохи под кожей замедлились, ещё не погасли, но перестали метаться и перешли на ровное мерцание. Пульс, который раньше зашкаливал, обрёл хоть какой-то ритм.

Саламандра закрыла пасть, перестала шипеть и уставилась на меня огромными оранжевыми глазами, неподвижно и оценивающе.

Я медленно протянул руку. Без перчатки, потому что перчаток не было. А почему не было? Потому что их закупить я попросту не успел. Заказывал вместе с мембранами, но потом проиводитель сообщил, что перчатки на складе закончились. Великолепный первый рабочий день, просто образцовый.

Саламандра дёрнулась, когда ладонь оказалась рядом, пасть приоткрылась рефлекторно, но огня не было. Только тёплый воздух с неожиданным привкусом карамели, побочный продукт горения слизистой. В другой ситуации было бы почти приятно.

Я коснулся шеи. Семьдесят градусов, может семьдесят пять.

Обжигало так, что первый инстинкт был отдёрнуть руку, но я не отдёрнул. За сорок лет мои пальцы касались раскалённой чешуи боевых драконов и кислотной слизи арахнидов, от которой стандартные перчатки расплавлялись за секунду.

Благо, в случае с саламандрой до ожога было ещё далеко. Максимум покраснение себе заработаю, которое сойдёт за пару дней.

Пальцы скользнули вниз по шее и нашли два бугорка по бокам горла, под линией челюсти, терморегуляционные узлы. У здоровой саламандры они мягкие, еле прощупываются, а у этой были твёрдые, раздутые, горячее остальной кожи градусов на десять. Я надавил чуть сильнее, и саламандра пискнула.

«Ой!.. Там болит!.. Не трогай там!..»

— Знаю, что болит. Потерпи.

Диагноз окончательный.

Воспаление каналов, обструкция узлов, вторичный перегрев. Лечится точечным дренажом, стандартная методика, вторая глава учебника Корнеева. Ничего секретного, никакого знания из будущего, любой грамотный фамтех справился бы, если бы захотел.

Вот только щёголь в дорогих кроссовках не захотел. «Усыпите» — и хлопнул дверью. Дешевле новую купить, чем возиться.

Ладно. Работаем.

Я потянулся к стеллажу свободной рукой, не вставая и не убирая пальцев с шеи зверя. Шприц с тонкой иглой, тот же универсальный набор, раствор стандартный, противовоспалительный. Полтора килограмма живого веса — значит, ноль три кубика на узел.

Левой зафиксировал голову, правой ввёл иглу в первый узел. Саламандра тоненько пискнула, скорее обиженно, чем жалобно, что было уже прогрессом. Переставил иглу на второй узел, ещё один писк.

«Ой!.. А… а стало легче… ещё горячо, но… полегче…»

Я убрал шприц и просто держал ладони на её шее. Пальцы горели, завтра будут волдыри, но это было уже совершенно неважно. Кожа быстрее огрубеет.

Всполохи начали гаснуть. Сначала на хвосте, потом на боках, потом на спине, последними потухли точки на морде. Температура поползла вниз: семьдесят, шестьдесят пять, шестьдесят. Каналы начали пропускать, узлы сдулись, и избыточная энергия потекла по телу так, как ей и полагалось.

Саламандра обмякла. Лапы разъехались, хвост лёг на пол, глаза полуприкрылись. Впервые за бог знает сколько времени она перестала гореть изнутри.

«…не горячо… почему не горячо?.. хорошо…»

Я поднялся, подошёл к мойке, взял тот самый таз, который минуту назад служил мне щитом, протёр, постелил на дно чистую тряпку и пустил тёплую воду. Ни в коем случае не холодную, резкий перепад у огненного вида вызывает термошок, каналы схлопнутся навсегда. Тридцать восемь градусов. Набрал на два пальца.

Саламандра в моих руках оказалась обманчиво тяжёлой: плотные кости, мощные мышцы в коротких толстых лапах. Боевая порода, даже рядовая, всё-таки создавалась с определённой целью.

Просто никто не сообщил этой конкретной саламандре, что она должна быть грозной, потому что она лежала в моих ладонях и тихо сопела, как резиновая игрушка с дырочкой.

Я опустил её в воду. Одна короткая судорога — и всё. Лапы расслабились, хвост свернулся кольцом, сплющенная морда легла на край тряпки, глаза закрылись.

«…тепло… мягко… не горит… хорошо…»

Воспаление терморегуляции. Лечится за пятнадцать минут. Три укола и тёплая ванна. Вторая глава учебника, первый курс. А он — «усыпите». Коновалы.

Из подсобки донеслось тихое:

— Дядя, а уже можно выходить?

Маша. Я про неё, к своему стыду, начисто забыл.

— Можно. Только осторожно, пол местами горячий.

Дверь приоткрылась. Показался один глаз, потом второй, потом вся Маша целиком, с барсёнком на руках, замотанным в пелёнку, как младенец. Белая мордочка торчала из свёртка и с интересом вертелась по сторонам.

Маша застыла, переводя ошарашенный взгляд со стального таза на оплавленный чёрный линолеум, затем на покорёженные прутья клетки и, наконец, на мои покрасневшие руки.

— Это дракон? — осторожно спросила она.

— Саламандра.

— А она больше не будет плеваться огнём?

— Не будет.

— А Пуховику она ничего не сделает?

Я посмотрел на барсёнка в её руках.

Снежный вид, генератор холода. Огненная саламандра, генератор жара. Два противоположных полюса. По всем правилам их нужно держать в разных концах здания, но у моего здания разных концов не было, только одна приёмная, подсобка и то, что я из вежливости называл операционной.

— Не сделает. Подружатся, — улыбнулся я.

Маша одарила меня тем специфическим детским взглядом, который ясно говорил: «ты мне врёшь, но я, так и быть, промолчу». Умная девочка. Убежала, обратно в подсобку.

Теперь два пациента спали.

Барсёнок в подсобке, на кушетке, в пелёнке. Саламандра в тазу, по шею в тёплой воде. Приёмная пахла гарью, палёным линолеумом и горелой синтетикой. Руки чуть подрагивали, адреналин отпускал, и это молодое тело, ещё не привыкшее к таким перегрузкам, настойчиво требовало хоть чего-нибудь тёплого внутрь.

Чайник. Мне срочно нужен чайник.

Моей единственной бытовой роскошью был электрический чайник, купленный на барахолке за триста рублей. Маленький, белый, с треснувшей крышкой и замотанным изолентой шнуром. Он закипал с таким надрывным воем, словно его лично оскорбляли каждый раз, когда заставляли работать.

Я воткнул штекер. Чайник застонал и принялся за дело.

Пока он мучился, я достал из верхнего ящика жестяную банку.

Потёртую, круглую, с облупившимся рисунком: когда-то на ней был парусник, но остался только призрак кормы и кусок мачты. Банку я забрал из дома родителей.

Точнее, сбежал с ней, потому что смотреть на живых маму и папу, зная то, что я знаю, и делать вид, что всё нормально, пока не получалось. К этому надо привыкнуть.

А пока забрал чай и съехал. Они к таким выходкам привыкли, всегда были понимающими.

Открыл крышку.

Внутри находилась смесь, которую я составлял годами. Чёрный крупнолистовой как база, сушёный чабрец для тепла и горчинки, щепотка мяты для свежести, несколько ягод шиповника для кислинки и цвета, от них настой делался красноватым, закатным.

В прошлой жизни я добавлял ещё лаванду, она давала финальную ноту, но здесь нормальной лаванды пока не нашёл. На рынке продавали труху, пахнущую стиральным порошком.

Заварника не было. Я бросил ложку смеси в тяжёлую зелёную кружку со сколотой ручкой и плеснул крутого кипятка. Чайные листья закружились, разбухший шиповник всплыл и тут же начал тонуть. Привычным движением накрыл кружку блюдцем.

Четыре минуты. Не три, не пять. Четыре.

Эту цифру я вывел эмпирически лет двадцать назад и с тех пор не менял. Некоторые константы не нуждаются в пересмотре.

Двести сорок секунд. Снял блюдце.

Пар поднялся, и в приёмной, пропахшей гарью, вдруг запахло чабрецом и мятой. Маленькое портативное чудо в кружке со сколом.

Первый глоток: горячий, горький, с кислинкой на выдохе. Я закрыл глаза, и на секунду шестидесятиоднолетний старик внутри молодого тела позволил себе просто выдохнуть. Не как врач и не как регрессор, а как человек, которому за утро удалось никого не потерять.

Второй глоток — плечи опустились. Третий — руки перестали дрожать.

Заглянул в подсобку.

Маша сидела на кушетке, подобрав ноги. Пуховик лежал клубком у неё на коленях, мордочка уткнулась в ладошки, спал. По белой шерсти пробегали слабые серебристые искорки — Ядро восстанавливалось.

Задние лапки коротко, рефлекторно подёргивались во сне, хороший знак, значит, нервные пучки начали оживать и пропускать сигнал. Пока только во сне, но начало было положено.

Маша гладила его по спинке и шептала:

— … и тут тепло, и дядя хороший, он тебя починит. И лапки будут работать, и ты будешь бегать. А я буду приходить каждый день…

Я постоял в дверном проёме, послушал. Потом тихо вернулся в приёмную.

Поставил чайник заново. Достал вторую кружку, синюю, чуть поменьше, с трещиной на донышке, замазанной эпоксидкой. Покупал на той же барахолке, «на всякий случай». Вот и случай.

Тот же чабрец, та же мята, побольше шиповника, но без чёрного чая, ребёнку ни к чему. Достал баночку мёда, маленькую, двести граммов, из супермаркета по акции. Положил полную ложку, и мёд растворился медленно, тягучими янтарными нитями.

— Маша, иди сюда.

Она появилась с барсёнком на руках. Пуховик не проснулся.

— Сядь. Держи, только осторожно, горячий.

Девочка приняла тяжёлую кружку обеими руками, и её крошечные ладони не смогли обхватить её целиком. Осторожно понюхала горячий пар, и глаза изумлённо округлились.

— Вкусно пахнет. А что это?

— Чай с чабрецом и мёдом.

Она сделала глоток, ещё один, прижала кружку к груди и посмотрела на меня поверх края.

— Дядя…

— Мне двадцать один. Я не дядя.

— А почему вы такой серьёзный?

Потому что внутри мне шестьдесят, девочка. Потому что я прожил жизнь, которая ещё не случилась, и это, поверь, не располагает к легкомыслию.

— Работа такая, — просто ответил я.

Она кивнула. Дети иногда мудрее взрослых: не лезут туда, куда не звали.

Маша сидела на стуле и пила чай, Пуховик спал, саламандра дремала в тазу, и при каждом её выдохе на поверхности воды вспухал и лопался крошечный пузырёк пара. За окном шёл дождь, косые серые штрихи расчерчивали стекло.

Внутри было тепло. Вот ради этого всё и затевалось.

Ни один многомиллионный контракт Гильдии, ни один рёв переполненных трибун Национальной Лиги не стоил этой банальной тишины. Просто тёплый чай, шум дождя за стеклом и два живых существа, которые час назад собирались умереть, а теперь мирно спят, потому что у одного больше не горят каналы, а у другого впервые в жизни не болят лапки.

Момент длился секунд тридцать. Потом я допил чай и вернулся на землю.

И на земле было невесело.

Но фамтех я или кто?

Маша шептала что-то Пуховику, а я обводил взглядом свой Пет-пункт глазами профессионала, который сорок лет проработал в лучшем Фам-центре страны.

Там сканеры глубинных каналов рисовали трёхмерную карту Ядра в реальном времени, хирургические столы с антигравитационной подвеской держали зверя в магнитном поле без давления на рану, а этажи вольеров с индивидуальным климатом могли обеспечить что угодно, от арктического холода до вулканической жары.

А тут один смарт-браслет, базовая студенческая модель, которая глубокий скан не тянет. Мембраны для него мокнут на улице и, скорее всего, уже мокнут напрасно, а стационарный сканер стоит как полгода аренды.

Хирургия — стол да лампа. Инструменты я кипячу в кастрюле на плитке, как полевой хирург в окопе. И если завтра привезут зверя с разрывом Ядра, а это, в общем-то, вопрос «когда», а не «если», я буду стоять над ним и точно знать, что делать. Каждый шаг и каждый разрез. И не смогу ничего, потому что руками без оборудования полостную операцию не проведёшь.

Стационар — подсобка три на четыре. Один вольер, и тот картонная коробка. Снежный барсёнок, которому нужен холод, и огненная саламандра, которой нужно тепло, находятся в одном помещении, а третьего пациента класть физически некуда. Разве что на себя.

Медикаментозный арсенал — сиротливо полупустой шкафчик. Базовые обезболивающие, простейший антисептик и шесть шприцев, из которых четыре я уже сегодня потратил. Никаких сложных алхимических растворов для стабилизации Ядра, никаких профильных препаратов под конкретные виды, а литровая банка даже самого паршивого ядерного раствора стоит не меньше пяти тысяч.

Чтобы довести это место хотя бы до уровня скромной районной Пет-клиники, мне нужны деньги, которых нет и в ближайшее время не предвидится. При текущем раскладе, два пациента в день по прейскуранту, я выйду на нормальное оснащение примерно… никогда!

Ну, в окопах, наверное, было хуже. Так говорят. Я там не был, но звучит убедительно.

Вдруг дверь отлетела внутрь с таким ударом, что штукатурка над косяком просыпалась белой крошкой, а колокольчик сорвался с гвоздика, отскочил от стены и укатился под стеллаж.

На пороге стоял Панкратыч. Мой арендодатель.

Широкий, квадратный мужик за шестьдесят, из тех, кого природа лепила не по чертежу, а по принципу «побольше и покрепче». Коротко стриженный седой ёжик, красное обветренное лицо, пальцы размером с сардельку каждый.

Бывший военный, это читалось по всему: по осанке, по тому, как стоит, ноги на ширине плеч, будто его сейчас начнут обстреливать. Клетчатая фланелевая рубашка, заправленная в брюки с подтяжками, а на ногах калоши поверх домашних тапок. Выскочил как был.

Он набрал воздуха. Я видел, как грудная клетка расширилась под рубашкой, и заранее пожалел о барабанных перепонках.

— ПОКРОВСКИЙ!!!

Стёкла в рамах дрогнули. Вода в тазу с саламандрой пошла рябью.

— Ты что тут натворил⁈ Мне Валентина Степановна звонит, орёт, что у тебя звери воют, дым валит и линолеум горит! Первый день, Покровский! Первый!

Валентина Степановна снимала у Панкратыча помещение по соседству.

Шагнул внутрь. Калоши чавкнули по полу. Маленькие глазки обежали приёмную, зацепились за чёрное пятно на полу, за раскуроченную клетку, за копоть на стене.

— Это что⁈ — палец ткнул в оплавленный линолеум. — Это мой линолеум, Покровский⁈ Который я стелил⁈

— Семён Панкра…

— Молчать! Я тебе помещение сдал под лазарет! Тихий! Мирный! А ты устроил крематорий! У тебя через стенку Валентина Степановна пекарню держит, а у неё от твоего дыма безе осело и вся витрина горелым пластиком провоняла! Безе, Покровский!

Безе. Ну разумеется. Похоже, Валентина Степановна наговорила ему по телефону всякого, а он, будучи человеком вспыльчивым и военным, поверил и примчался карать.

Ещё шаг. Панкратыч вблизи производил впечатление надвигающегося платяного шкафа.

— Одна жалоба ещё, Покровский, одна! И я тебя вместе с твоим пунктом выкину на мороз! Со всеми потрохами! Усёк⁈

Он ждал, что я начну мямлить. Стандартная реакция гражданского на командный ор. Я спокойно подождал, пока словесный шторм отгремит, и только потом заговорил, ровно и негромко:

— Семён Панкратыч. Инцидент локализован, повторения не будет. Линолеум заменю за свой счёт. Перед Валентиной Степановной извинюсь лично. Безе компенсирую.

Он моргнул. Рот, открытый для очередного залпа, закрылся. Мой тон его не успокоил, но сбил прицел. Он готовился к перепалке, а получил сухой рапорт, как от подчинённого, который накосячил, признаёт это и готов исправить.

Панкратыч хмыкнул и нахмурился, потому что ему не дали повода продолжать, а останавливаться на полуслове он не привык.

— Линолеум — за свой! — рявкнул он уже по инерции. — Соседям — извинения! И чтоб тихо! Я тебя предупредил, Покровский!

— Понял, Семён Панкратыч.

— И если завоняет дымом, гарью или ещё чем, я не инспекцию вызову, я сам приду! А методы у меня покруче инспекции!

— Всё ясно. — кивнул я понимающе, выдерживая его взгляд.

Мой арендодатель постоял ещё секунду, сверля меня взглядом. Не нашёл, к чему прицепиться. Развернулся, перешагнул через колокольчик и вышел, хлопнув дверью так, что с полки упал рулон бинта.

Тяжёлые шаги по ступеням. Чавканье калош. Хлопок подъездной двери.

Колокольчик на полу качнулся и тихо дзынькнул, словно провожая.

— Дядя… — тоненький голос за спиной.

Маша стояла в дверях подсобки, прижав Пуховика так крепко, что тот пискнул. Глаза огромные.

— Он вас выгонит?

— Нет. Он так здоровается. Привычка с работы.

Маша посмотрела на дверь, потом обратно на меня.

— У него очень громкое здрасте.

В тазу булькнуло. Саламандра приоткрыла один глаз, лениво глянула в сторону двери, решила, что ради этого просыпаться не стоит, и закрыла обратно.

Я подобрал колокольчик и повесил на гвоздик. Подобрал бинт, положил на полку. С соседями надо что-то решать: если они будут жаловаться на каждый чих, работать здесь станет невозможно. Впрочем, это проблема завтрашнего дня, а у сегодняшнего их и без того хватало.

Мой блуждающий взгляд упёрся в покорёженную клетку на полу.

Парень в дорогих кроссовках. Что он сказал напоследок? «Счёт Гильдии пришлёшь, лепила.» Значит, зверь на балансе. А где баланс, там документы, а где документы, там деньги.

Деньги мне нужны сейчас, позарез, ещё вчера. Мембраны, медикаменты, линолеум, безе Валентины Степановны, будь они неладны.

Я поднял искорёженную клетку и повернул к свету. На уцелевшей боковой панели тускло блеснула заводская бирка с эмблемой — стилизованный клинок, вписанный в круг, а под ней выштамповка:

«Гильдия „Стальные Когти“. Рег. №: БЛ-2247-СПб. Инв. код: ОС-017. Дата постановки: 14.03. Штаб-квартира: ул. Литейная, д. 8, корп. 2»

Достал телефон с трещиной на экране и набрал в поисковике: «Стальные Когти, Санкт-Петербург.»

Результатов было негусто. Профиль на портале Бронзовой Лиги. Мёртвая страница в соцсети с последним постом полугодовой давности. Короткая заметка: «„Стальные Когти“ выбывают из четвертьфинала регионального кубка после разгрома от „Алых Вепрей“».

Мелкая Гильдия. Бронза — самое дно официальной иерархии. Штат маленький, имён нет, бюджет околонулевой. Середнячки, каких десятки в каждом городе.

Адрес — Литейная, 8. Два квартала от моего Пет-пункта. Кто бы мог подумать.

Мелкая Гильдия по соседству — палка о двух концах. С одной стороны, потенциальный клиент, регулярный поток. С другой, мелкие бронзовые Гильдии — самые скверные заказчики: денег мало, гонора много, платить не любят. У крупных есть репутация, которую боятся потерять, а у этих терять нечего.

Но саламандра вылечена. Это оказанная услуга. Экстренная помощь, дренаж, снятие синдрома. По закону я имею полное право выставить счёт, зверь маркирован, и Гильдия — плательщик.

Я подошёл к тазу. Саламандра уже не дремала, лежала в воде и моргала огромными оранжевыми глазами. Когда я наклонился, она подняла голову и посмотрела на меня спокойно и внимательно, как кот, который следит за хозяином и пытается понять, ты к холодильнику идёшь или мимо.

«…тёплый человек… не больно… хорошо тут…»

Я стоял с покорёженной клеткой в руке.

— Извини, мордатая. Ты не моя. Надо тебя вернуть.

Она, конечно, не поняла слов, но голова медленно опустилась обратно в воду.

Когда я подвёл ладони под её живот, саламандра даже не попыталась сопротивляться, ни зашипела, ни дёрнулась, чтобы укусить. Но и помогать не стала. Просто обмякла в моих руках, повиснув тяжёлой мокрой варежкой. Абсолютная апатия зверя, который больше не хочет драться, но и сотрудничать не собирается.

«…нет… здесь хорошо… туда не хочу… там плохо было…»

Я положил её в клетку. Прутья погнуты, но дно целое. Постелил чистую тряпку. Саламандра свернулась клубком и отвернулась мордой к стенке.

Закрыл клетку быстрее, чем успел передумать. Ты врач, Покровский. Лечишь и отпускаешь. Привязываться к каждому пациенту — прямой билет в выгорание, ты это знал сорок лет назад. Не помогает, но делаешь вид, что помогает, и идёшь дальше.

— Маша.

Она стояла в дверях подсобки и смотрела, как я беру клетку.

— Мне нужно уйти. Отнесу саламандру хозяевам, заберу деньги за лечение.

— Она не хочет, — тихо сказала Маша. — Она вон к стенке отвернулась.

Девчонке десять лет. Нет ни эмпатии, ни корпоративного браслета, ни сорока лет въевшегося в кровь стажа, а видит ровно то же самое.

— Знаю. Но она не моя, а мне нужны деньги на лекарства для таких, как Пуховик.

Довод подействовал. Маша сжала губы, но кивнула.

— Слушай внимательно. Никому не открывай. Если постучат, скажи через дверь, что доктор скоро вернётся. Ничего не трогай, особенно шкаф с лекарствами, там иглы. Понятно?

— Понятно. Никому не открывать, ничего не трогать, шкаф особенно не трогать, — отбарабанила она и добавила от себя: — Сидеть тихо и активно гладить Пуховика.

— Именно.

Я взял клетку, накинул другую куртку, благо была запасная, и вышел.

Дождь встретил как родной: влез за шиворот, мазнул по лицу и принялся барабанить по клетке. Саламандра внутри молчала и, судя по тишине в моей голове, дулась на меня всерьёз.

Два квартала. Мимо продуктового, через двор с детской площадкой, где качели скрипели на ветру, как неприкаянные.

Я шёл и считал. Экстренная помощь по прейскуранту — четыре сто. Расходники — четыреста. Диагностика — пятьсот. Итого пять тысяч. Смешная сумма, в прошлой жизни я оставлял больше на чай. Но здесь и сейчас эти пять тысяч — разница между «закупить пару мембран» и «сосать лапу до конца месяца».

Район вокруг был тихий, сонный и бедный. Панельные пятиэтажки, мокрые деревья, магазин «Всё по 49» с выцветшей вывеской. Вдалеке, за крышами, за серой пеленой мигали неоновые огни центра, красовались рекламы Синдикатов, баннеры Гильдий, афиши турниров. Другой мир. Полчаса на метро, а по ощущениям — другая планета.

Два квартала кончились быстро.

Бывший склад, переделанный под базу. Серый бетон, плоская крыша, узкие окна, железные ворота с эмблемой: тот же клинок в круге, но крупнее, чёрной краской, которая местами облупилась. Рядом дверь с домофоном, а над ней вывеска: «Гильдия „Стальные Когти“. Бронзовая Лига. Официальный член Ассоциации Гильдий СПб».

Буква «ч» в слове «член» не горела.

Мелкая бронзовая Гильдия на минимальном бюджете. Но всё-таки Гильдия, официальная, с лицензией. Для моего Пет-пункта с криво заламинированной табличкой — другой уровень. Не по качеству, а по статусу.

Нажал домофон. Треск, бормотание. Нажал ещё раз. Где-то внутри доносились голоса, лязг, глухие удары, видимо, шла тренировка.

Дверь открыл парень лет двадцати с лишним. Худощавый, с вытянутым лицом и ленивыми глазами. Форменная куртка «Стальных Когтей», потёртая эмблема на груди, свежее пятно от кетчупа на рукаве. Жвачка во рту двигалась по кругу медленно и задумчиво, как бетономешалка.

Посмотрел на меня сверху вниз.

— Те чё?

— Добрый день. Покровский, Пет-пункт на Садовой. Ваш сотрудник сегодня доставил к нам саламандру с вашей маркировкой, запросил эвтаназию. Я провёл осмотр и экстренное лечение. Животное стабильно. Вот зверь, вот клетка, вот счёт за услуги.

Говорил я ровно, по-деловому, достаточно формально, чтобы это не звучало как просьба.

Парень слушал вполуха. Взгляд зацепился за эмблему на клетке, жвачка остановилась.

— О, — он перехватил клетку за ручку и потянул к себе, просто забрал из моих рук, как свою вещь из химчистки. — Борькина ящерка. Он говорил, в утиль снёс. Стабильная, что ли? Реально больше огнем не рыгает! Ну, окей. Спасибо, чувак.

Шагнул назад, потянул дверь и захлопнул её перед моим носом.

Я постоял под дождём, глядя на закрытую дверь с облупившейся эмблемой. Капли стекали по лицу, за шиворот и дальше, в те места, куда питерский дождь считает своим священным долгом добраться.

Нет. Так не пойдёт.