Лекарь Фамильяров

Глава 19

Тишина стала другой. Из невыносимой — ледяной.

Улыбка сползла с лица Золотарёва. Не сразу, а послойно — сначала погасли глаза, потом разгладились морщинки у рта, потом губы сомкнулись, и то, что осталось, было уже не лицом человека, а маской. Гладкой, неподвижной, за которой происходила работа, о характере которой я мог только догадываться, и догадки мне не нравились.

— Повтори, — произнёс он.

— Саламандра умерла, — повторил я. — Ночью, около трёх часов. Ядро коллапсировало. Я пытался стабилизировать, но…

— Мой пет, — сказал Золотарёв медленно, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец, — за сто тысяч рублей. Сдох. В твоём полуподвале.

— Да.

Он замолчал. Постучал пальцем по набалдашнику трости — один раз, два, три. Потом перестал стучать, и это было хуже, чем стук, потому что когда Золотарёв замирал, значит, внутри у него что-то дозревало, и дозревшее обычно вылетало наружу с последствиями.

Оно и вылетело.

Он кивнул. Коротко, одним движением подбородка, и Клим с безымянным сорвались с места одновременно, как две боевые собаки, которым наконец скомандовали «фас».

Клим шагнул к стеллажу с медикаментами и одним движением руки смахнул с полки всё, что там стояло. Флаконы, шприцы, упаковки бинтов, пузырьки с антисептиком — всё полетело на пол с таким звоном и грохотом, что Пуховик в подсобке взвизгнул, а Саня дёрнулся к двери, но тут же остановился, стиснув зубы.

Безымянный пнул стул. Тот пролетел через приёмную и врезался в стену, отломив ножку. Потом он сгрёб со стола мой блокнот с белочкой, бумаги, ручки. Всё на пол, и наступил сверху, вдавив в россыпь стекла от разбитого флакона.

— Э! — Саня рванулся вперёд. — А ну отошли! Чё вы делаете⁈ Совсем о… ели⁈

Клим даже не обернулся. Безымянный тоже, но когда Саня попытался оттащить его от стола, амбал перехватил Санину руку, завернул за спину одним коротким, профессиональным движением. Так заламывают не в уличных драках, а на специальных курсах, где людей учат контролировать других людей быстро и без лишних телодвижений, и прижал лицом к столу.

Саня захрипел. Пухлежуй вывалился из-за пазухи, шлёпнулся на пол и укатился под стеллаж, испуганно пища.

Я бросился к Сане, потому что рефлекс сработал раньше мозга, тело двинулось само, но не добежал.

Клим поймал меня за ворот халата, развернул и вжал спиной в стену, и сделал это одной рукой, легко, будто вешал картину. Вторую руку он положил мне на плечо, и давление было таким, что ключица заныла, а позвоночник вошёл в холодную штукатурку.

Лицо Клима было в тридцати сантиметрах. Парфюм с кедром и амброй. Капилляры на белках глаз. И абсолютное, полное безразличие ко всему, что я мог сказать, сделать или подумать.

Золотарёв встал. Медленно, не торопясь, подобрал трость, подошёл ко мне и остановился. Набалдашник с волчьей головой оказался на уровне моего подбородка, и серебряные глаза волка смотрели на меня снизу вверх с выражением, которое, будь волк живым, означало бы «сочувствую, но ничего личного».

— Раз мой пет сдох, — Золотарёв говорил негромко, и от этого негромкого голоса по спине прокатился холод, — значит, ты, лепила, задолжал мне. Стоимость актива. Всю, до копейки.

— Вениамин Аристархович, — прохрипел я, потому что Клим давил на плечо так, что говорить получалось только сквозь зубы, — поймите меня. Это не моя вина. Вопросы — к вашим людям.

Золотарёв чуть приподнял бровь. Еле заметно, на миллиметр, но я уловил, потому что за шестьдесят лет научился читать лица так, как другие читают книги.

— К каким людям? — спросил он.

— К вашим, — повторил я. — Велите этому отпустить, я покажу.

Золотарёв помолчал. Потом кивнул Климу. Тот разжал руку и отступил на полшага, по-прежнему перекрывая мне путь к двери, хотя бежать я не собирался. Бежать было не в плане.

Я расправил халат. Поправил ворот, одёрнул полу. Не потому что мне было важно, как я выгляжу, а потому что жест был нужен. Секунда паузы, глоток воздуха, переключение из режима «тебя прижали к стене» в режим «ты контролируешь ситуацию», даже если контроль этот тоньше папиросной бумаги.

Повернулся и посмотрел на безымянного амбала, того самого, который вчера тащил таз с Искоркой. Тот стоял, по-прежнему удерживая Саню, и на его лице было написано ровно ноль мыслей, как на чистом листе бумаги.

Я поднял руку и указал на него.

— Вчера вечером, — сказал я, обращаясь к Золотарёву, — этот человек явился сюда, чтобы забрать саламандру раньше срока. Я объяснил, что термо-каналы нестабильны и зверя трогать нельзя. Он меня не послушал. Схватил таз, встряхнул, потащил к двери. Я его остановил, он поставил обратно, но было поздно — от тряски терморегуляционные узлы, которые я двое суток восстанавливал, разошлись. Каналы дали спазм, Ядро пошло в перегрев, и к трём ночи я его потерял.

Я говорил спокойно, размеренно, чётко проставляя паузы между фразами, как ставят запятые в медицинском заключении. Факты. Хронология. Причинно-следственная связь. Всё то, что отличает профессиональный отчёт от истерики.

Амбал отпустил Саню и повернулся ко мне. На его лице наконец появилось выражение — тревога, — и он открыл рот, чтобы возразить, но я не дал.

— Я уважаю вас, Вениамин Аристархович, — продолжил я, глядя на Золотарёва. — И мне нужна была ещё одна ночь, чтобы каналы саламандры зажили. Одна ночь. Но ваш человек решил иначе, и вот результат.

— Это он гонит! — подал голос амбал, и в голосе его уже не было ленивого равнодушия — была паника. — Босс, я её аккуратно нёс! Я даже воду не расплескал!

— Ты таз от пола оторвал так, что вода через край хлестнула, — ответил я, не повышая тона. — Саламандра забилась на дно и ушла в термический шок. Мне пришлось полночи откачивать. Не откачал.

— Врёт! — амбал повысил голос и шагнул ко мне, но Клим перехватил его за локоть и молча вернул на место. Клим понимал расклад лучше.

Золотарёв молчал. Смотрел на меня, потом на амбала, потом снова на меня, и глаза его были такими, в каких я бы не хотел видеть своё отражение.

— Покажи, — сказал он.

Я кивнул. Прошёл в подсобку, снял таз с подставки, вынес его в приёмную и поставил на смотровой стол, под свет лампы.

Искорка лежала на дне. Неподвижная. Лапы раскинуты, хвост вытянут, глаза приоткрыты и закатились так, что видна была только полоска белка под оранжевой радужкой. Кожа, обычно тёмно-бордовая с чёрными пятнами, посерела и приобрела тусклый, восковой оттенок.

Всполохов не было — ни одного, и это было самым страшным, потому что у огненной саламандры отсутствие всполохов означает то же, что у человека отсутствие пульса.

Она не дышала. Не двигалась. Не подавала признаков жизни.

— Вот, — сказал я. — Можете провести любое сканирование. Любые проверки. Ядро погасло.

Золотарёв встал со стула, подошёл к столу и посмотрел на Искорку. Долго, секунд десять, и по его лицу ничего нельзя было прочитать, потому что он умел прятать мысли так же хорошо, как я умел прятать дрожь в руках, — профессиональный навык людей, чья работа связана с деньгами и чужими жизнями.

Потом он навёл смарт-браслет на саламандру. Голограмма развернулась — маленькая, тусклая, с мигающим красным индикатором:

[Вид: Саламандра огненная — Класс: Пет — Ядро: — Состояние: КРИТИЧЕСКОЕ. Признаки жизнедеятельности не обнаружены]

Золотарёв свернул голограмму. Повернулся к амбалу.

Тот стоял у стены, и лицо у него было серым — чуть светлее, чем у мёртвой саламандры, но ненамного.

— Босс, — начал он, — я…

— Заткнись, — сказал Золотарёв.

Амбал заткнулся. В приёмной стало так тихо, что я слышал, как в подсобке Пуховик испуганно дышит.

Я выждал ещё секунду и вступил в разговор. Мягко, осторожно, как вступают на тонкий лёд.

— Вениамин Аристархович, — сказал я. — Я понимаю ваш гнев. Но справедливости ради — он действовал по вашему приказу. Вы велели забрать зверя. Он пришёл забирать. Я пытался его остановить, он меня не послушал, но приказ был ваш. Он солдат, выполнял команду.

Золотарёв перевёл взгляд на меня. Медленно, тяжело, как разворачивается ствол орудия.

— Ты мне тут адвоката не включай, лепила, — произнёс он, и в голосе зазвенела та нота, от которой у нормальных людей подгибаются колени. — Мой пет стоит сто тысяч. Мёртвый. Кто-то за это ответит.

Он постоял, глядя на мёртвую Искорку, потом на амбала, потом на меня. И я видел, как за его глазами работает безжалостный калькулятор, считающий убытки и определяющий, с кого их взыскать.

— Вы оба, — сказал он наконец. — Он, — кивок на амбала, — потому что угробил актив своими руками. И ты, лепила, потому что зверь был на твоём попечении и ты его не спас.

— Я делал всё возможное… — напомнил я.

— Значит, делал хреново, — отрезал Золотарёв. — Стоимость саламандры поделите на двоих. Каждый отработает свою половину. Жди долга, лепила. А эту… — он брезгливо кивнул на таз, — утилизируй сам. Мне труп не нужен.

Он надел шляпу, взял трость и пошёл к двери. Амбалы потянулись за ним — Клим первый, безымянный последний, и тот шёл так, как ходят люди, которые знают, что через час их ждёт разговор, после которого они очень пожалеют о вчерашнем вечере.

На пороге Золотарёв обернулся.

— И ещё, лепила, — сказал он. — Если ты думаешь, что этот долг можно забыть или оттянуть — не думай. Я найду тебя. Я всегда нахожу.

Дверь хлопнула. Штукатурка над косяком снова осыпалась, и мне подумалось, что скоро этот косяк станет совсем голым, а может, и рухнет, но это были мысли из тех, что приходят в голову, когда мозг ещё не отпустил стресс и цепляется за мелочи, как утопающий за щепки.

Шаги по крыльцу. Хлопок дверей. Мотор. Тишина.

В приёмной был разгром. Стул — без ножки, у стены. Бинты на полу, в россыпи стекла от разбитых флаконов. Антисептик растёкся лужицей, от которой пахло спиртом и бедой.

Мой блокнот с белочкой лежал растоптанный, и белочка на обложке смотрела на меня с выражением, которое я бы описал как «ну, я предупреждала».

Саня сидел на полу, привалившись к стене, и потирал правое плечо, которое амбал заломил так, что оно заметно провисало.

— Вот черт, — произнёс он хрипло. — Козлы. Нет, ну козлы же, а? — он покрутил плечом, скривился и добавил тише: — Хоть ушли живыми. Жаль Искорку. Классная была ящерица.

Из-под стеллажа вылез Пухлежуй, отряхнулся, посмотрел на Саню, потом на меня, потом на разгром вокруг и с достоинством обслюнявил ближайший обломок стула.

Я молчал. Стоял посреди приёмной, засунув руки в карманы халата и ждал, пока вернётся дыхание, пока отпустит горло, пока сердце сползёт из района кадыка обратно в грудную клетку, где ему положено находиться.

Потом улыбнулся.

Медленно, краешком рта, той особой улыбкой, которая бывает у людей, чей блеф только что прошёл, и они это знают, но ещё не до конца верят.

— Почему «была»? — сказал я. — Есть.

Саня поднял голову. Посмотрел на меня, потом на таз, где лежала мёртвая Искорка, потом опять на меня.

— Миха, ты чего? — голос у него дрогнул. — Она же… там… всё…

Я подошёл к шкафу. Нижняя полка, правый угол. Маленький пузырёк с мутноватой жидкостью — тот самый, о котором я вспомнил вчера ночью. Набрал шприц. Ноль два кубика, ровно столько, сколько нужно на полтора килограмма живого веса.

Вернулся к столу. Искорка лежала в тазу, серая, восковая, неподвижная. Мёртвая.

Я ввёл иглу в мягкую ткань под челюстью, туда, где терморегуляционные узлы, и медленно нажал на поршень.

Потом убрал шприц и осторожно провёл пальцем по подбородку саламандры. Мягко, ласково, по тому месту, где кожа самая тонкая и чувствительная.

— Давай, мордатая, — прошептал я. — Просыпайся.

Пять секунд ничего не происходило, и они были самыми длинными в обоих моих жизнях.

Потом серая кожа дрогнула. По ней пробежала волна — слабая, еле заметная, как рябь на воде от упавшего листа. Потом вторая, ярче, и в ней уже мелькнул оранжевый — тусклый, робкий, как огонёк свечи за грязным стеклом.

Искорка вздрогнула.

Всем телом, одним длинным судорожным движением, как вздрагивает человек, которого вырвали из глубокого сна. Лапы подобрались, хвост шлёпнул по дну таза, и из приоткрытой пасти вырвался маленький, нелепый, совершенно живой пузырь, который поднялся к потолку, покачиваясь, и лопнул под лампой с тихим щелчком.

Один оранжевый глаз открылся. Лениво, медленно, как открывается дверь в квартиру, хозяин которой проспал будильник.

Искорка посмотрела на меня из таза, и в этом взгляде было столько сонного, обиженного недоумения, что я коротко, невольно фыркнул потому что удержаться было невозможно.

«…спала хорошо… зачем разбудил… где тёплая вода… хочу обратно спать…»

— Доброе утро, мордатая, — сказал я. — Я только что купил тебя. В рассрочку.

За спиной раздался звук, который я бы описал как попытку человеческой челюсти достичь пола. Не достигла, но была близка.

— Как⁈ — Санин голос сорвался на фальцет. — Миха… как ты это сделал⁈