Лекарь Фамильяров

Глава 24

Вместе…

Шведская семья что ли? Я на такое не подписывался! Мне чужды всякие извращения…

Видимо, на моём лице это отразилось, от чего Кирилл отшатнулся и замахал руками.

— Вы не так поняли! — выпалил он, и голос подскочил на октаву. — Не в том смысле! Мы с девушкой снимаем двушку. Занимаем одну комнату. Из второй на днях съехал жилец — парень, который тут со мной работал, он в Москву свалил, и хозяйка заявила, что если мы не найдём замену до конца месяца и не будем платить за всю квартиру целиком, то мы вылетаем. А у нас таких денег нет.

Он выпалил это одним духом, сбиваясь, глотая окончания, и к концу фразы уже не говорил, а почти умолял, и руки его рисовали в воздухе какие-то лихорадочные схемы, призванные объяснить геометрию квартирного вопроса.

Я медленно выдохнул. Тик на левом веке затих.

Не вместе. Не в одной комнате. Не с ним.

А в соседней комнате, в съёмной двушке, где уже живёт пара.

Коммуналка, по сути.

Классический питерский формат — полтора века истории, от дореволюционных доходных домов до современных съёмных квартир, и суть одна: общая кухня, общий коридор, чужие люди через стенку.

Шестидесятилетний интроверт внутри меня скривился. Коммуналка — это утренняя очередь в ванную, когда тебе нужно в клинику к девяти, а кто-то за дверью решил принять ванну с пеной и провести там сорок минут.

Это чужие волосы в стоке душа. Чужая музыка через стенку. Чужой запах готовки на общей кухне. Чужие разговоры, которые слышишь, даже когда не хочешь. Это всё, чего я избегал последние тридцать лет той, прежней жизни, где у меня была отдельная квартира и блаженная, абсолютная тишина.

Но та жизнь кончилась. А в этой я сплю на продавленной медицинской кушетке, от которой у меня хрустит позвоночник, и каждое утро встаю с ощущением, что меня пропустили через мясорубку.

Рынок аренды — настоящая пустыня. Нормальных вариантов — ноль. Дешёвые выглядят как клоповники. Нормальные стоят космических денег. И вблизи нет ничего подходящего. Дальние же рассматривать нет смысла.

А тут — свободная комната в двушке. В пешей доступности, ведь салон связи недалеко от моего района. И если цена вменяемая…

Покровский, включи прагматизм. Ты шестьдесят лет принимал решения, исходя из того, что есть, а не из того, что хочется. Хочется — отдельную квартиру с видом на Неву. Но есть только кушетка с пружиной в ребро или комната с соседями на выбор.

— Мне нужно посмотреть на условия, — сказал я сухо, не снимая маски строгого взрослого, потому что маска была полезная: она держала дистанцию. — Я привык к тишине.

Кирилл выдохнул с таким облегчением, будто ему только что отменили смертный приговор.

— Да, конечно! Пойдёмте, это десять минут пешком, я покажу! Квартира нормальная, честно, мы с Лисой чистоплотные, я вам клянусь! — заверил он.

С Лисой. Его девушка судя по всему. Что ж…

Он уже выскакивал из-за прилавка, хватал куртку с вешалки, выключал кассовый аппарат и гасил витрину одновременно.

Я стоял и смотрел, как двадцатидвухлетний парень закрывает салон связи, путаясь в ключах и не попадая в замочную скважину от волнения, и думал: а ведь мне самому двадцать один.

По паспорту.

Для Кирилла я — ровесник, может, чуть старше, обычный молодой человек в мокрой куртке. Он не видит шестьдесят лет за этим лицом. Он видит потенциального соседа, который, кажется, нормальный и платёжеспособный.

Ладно. Посмотрим.

Десять минут пешком превратились в двенадцать, потому что Кирилл шёл быстро, срезал дворами, а я за ним не поспевал — не от усталости, а потому что дворы были тёмные, мокрые, и в одном из них я наступил в лужу, которая оказалась глубже, чем выглядела.

По дороге Кирилл расслабился. Снял с себя продавца, как снимают рабочую форму, и под ней обнаружился нормальный, живой, усталый парень, который говорил быстро, перескакивал с темы на тему и жестикулировал даже в темноте, хотя жесты его никто не видел.

— Я вообще-то в этом салоне временно, — рассказывал он, обходя припаркованный фургон. — Учусь заочно на логиста, но работа нужна сейчас, а не через два года, когда диплом дадут. Лиса моя в кофейне работает, бариста, смены по двенадцать часов, ног к вечеру не чувствует. Мы сюда из Твери перебрались полгода назад, думали — Питер, перспективы, всё такое. Перспективы есть, только платят за них в три раза меньше, чем они стоят.

Я слушал, кивал и думал, что история стара как мир: молодые переезжают в большой город, город жуёт их и выплёвывает, а они упрямо ползут обратно и просят добавки. Кирилл был из тех, кто ползёт. Это располагало.

— Мы, кстати, хотели пета завести, — сказал он вдруг, и голос потеплел. — Лиса мечтает о миниатюрном грифончике, знаете, такие маленькие, пушистые, с кисточками на ушах. Но хозяйка категорически запретила. Сказала: «Никаких тварей в квартире, от них шерсть и вонь». Тварей! Так и сказала!

Он произнёс это с обидой, и я подумал, что в мире, где аномальная фауна стала частью жизни и быта, назвать пета «тварью» — примерно как назвать чьего-то ребёнка «существом». Формально допустимо, по сути — оскорбление.

— А вы, кстати, чем занимаетесь? — спохватился Кирилл. — Вы сказали — хирург?

— Фамтех. Лечу аномальных животных. У меня Пет-пункт в этом районе.

Кирилл остановился посреди двора и посмотрел на меня так, будто я сказал, что владею замком на Луне.

— Серьёзно⁈ Вы — фамтех? Прямо настоящий?

— Прямо настоящий. С лицензией и кушеткой, на которой сплю, потому что квартиры нет, — кивнул я.

— Офигеть, — сказал Кирилл с искренним уважением. — Лиска обалдеет. Она вообще фанатка петов, у неё вся лента в этих видео, знаете, где пушистые грифончики делают «мур-мур».

Я не знал, но промолчал.

Дом оказался панельной девятиэтажкой — типовой, серой, из породы тех, что строили в семидесятых и которые с тех пор стоят, как часовые, которых забыли сменить. Подъезд чистый — кто-то следил. Лифт работал. Четвёртый этаж, квартира направо.

Кирилл открыл дверь, и я шагнул внутрь, мысленно приготовившись к худшему. Опыт учил: когда двадцатидвухлетний парень говорит «квартира нормальная», это может означать что угодно, от «относительно пригодна для жизни» до «крысы ушли только на прошлой неделе».

Худшего не случилось.

Прихожая узкая, но аккуратная: вешалка, полка для обуви, зеркало. На полу — чистый ламинат, не новый, но целый. Стены покрашены в светло-серый, без потёков и пятен. Пахло чем-то цитрусовым — то ли освежитель, то ли остатки моющего средства.

Я заглянул на кухню. Маленькая, метров шесть, но опрятная: плита газовая, холодильник гудит ровно, раковина блестит, на столе — ни крошки. Над раковиной располагалась сушилка с двумя чистыми тарелками и кружкой.

Ванная крошечная, как и положено в хрущёвском наследии, но сантехника рабочая, плитка целая, душ настоящий, с лейкой, с горячей водой. Я покосился на кран и мысленно произнёс слово «горячий душ» с такой нежностью, с какой в прошлой жизни произносил имена близких.

— А вот комната, — Кирилл открыл дверь направо.

Комната была небольшая — метров двенадцать. Окно выходило во двор, и за стеклом виднелся тихий, пустой двор с детской площадкой, а не помойка и не стена соседнего дома. Обои — нейтральные, бежевые. Розетки — две, рабочие. Плафон на потолке был целый.

И кровать.

Двуспальная, широкая, с матрасом, который при нажатии ладонью мягко прогнулся и мягко вернулся на место, и пружины внутри не скрипнули, не хрустнули и не попытались воткнуться мне в руку.

Я стоял и смотрел на эту кровать, как моряк смотрит на берег после трёх месяцев в открытом море. Матрас. Мягкий. Широкий. Без пружин, торчащих наружу, без продавленной середины, без запаха медицинского спирта.

— Сколько? — спросил я, и голос прозвучал ровнее, чем я чувствовал.

— Тридцать тысяч в месяц, — сказал Кирилл. — Плюс коммуналку делим пополам, это ещё плюс три-четыре. Интернет включён. Стиралка общая, она в ванной.

Тридцать тысяч. В этом районе, где однушки начинались от сорока пяти и уходили в небеса, тридцать за комнату со свежим ремонтом, тишиной и кроватью, на которой можно спать, не рискуя сколиозом, — это был подарок. Не идеальный — таковым была бы отдельная квартира, но идеального я ждал бы ещё месяц, а позвоночник ждать отказывался.

— Соседи шумные? — спросил я.

— Мы с Лисой? Нет. Она после смен падает и спит. Я после салона — то же самое. Мы тихие, реально. Телевизора нет, музыку не слушаем. Максимум она иногда подкаст включает перед сном, но в наушниках.

Я обошёл комнату по периметру, трогая всё, до чего дотягивались руки, как покупатель на рынке, который не верит продавцу и проверяет товар сам.

Окно открылось легко, без скрипа, закрылось плотно, и из щелей не сквозило, что для питерской панельки граничило с фантастикой. Батарея под подоконником грела ровно и уверенно, я подержал на ней ладонь секунд пять и убедился, что тепло настоящее, а не остаточное.

Шкаф в углу оказался пуст и чист, предыдущий жилец не оставил после себя ничего — ни забытой вешалки, ни пыльного носка на верхней полке. Я воткнул зарядку от нового телефона в розетку у кровати, и индикатор послушно загорелся зелёным.

Всё работало. Всё было чистым. И всё стоило тридцать тысяч.

— Годится, — сказал я. — Беру.

Кирилл расплылся в широкой улыбке и на секунду стал похож не на измотанного продавца, а на нормального двадцатидвухлетнего парня, у которого жизнь наконец подкинула что-то хорошее.

Отличный вариант перекантоваться, пока клиника окончательно не встанет на ноги. Комната, душ, кровать. Здесь можно существовать как человек, а не как приложение к медицинской кушетке.

Я вернулся в Пет-пункт.

Было уже поздно — за десять вечера, улица опустела, только дождь шелестел по карнизам, мелкий, ровный, привычный, как дыхание спящего города. Открыл дверь, включил свет в подсобке.

Пуховик поднял голову и моргнул — сонно, лениво, одним ухом дёрнул, узнавая мои шаги. Фиксаторы на лапках мигали зелёным. Дыхание ровное, температура в норме. Я сменил ему воду, подсыпал в кормушку специальную смесь — рыбный концентрат с минеральной добавкой, рассчитанной на укрепление костной ткани, и почесал за ухом. Барсёнок ткнулся носом в ладонь и снова уронил голову на лапы.

Искорка спала в тазу, высунув кончик морды над водой. Пузырь — один в минуту, замедленный ночной режим. Температура воды — тридцать семь, чуть ниже дневной нормы, и я долил тёплой из чайника, чтобы выровнять. Саламандра не проснулась, только оранжевое мерцание под кожей чуть усилилось, а потом снова угасло.

Феликс сидел в клетке под покрывалом и молчал. Когда я поднял край, чтобы поставить внутрь миску с нарезанной курятиной, янтарный глаз уставился на меня из темноты, и клюв щёлкнул — коротко, тихо, почти задумчиво. Забрал мясо и отвернулся.

— Веди себя прилично, — сказал я. — Я вернусь утром.

Щелчок клюва. Молчание.

Я проверил замки, выключил свет и вышел. Впервые за две недели ушёл из Пет-пункта на ночь, оставив зверей одних. Сердце кольнуло. Привычка быть рядом, держать руку на пульсе, и отпускать её было тяжелее, чем я ожидал.

Но звери стабильны, вольеры заперты, температура в подсобке держится, и если что-то случится — новый телефон лежит в кармане, а от квартиры до клиники десять минут быстрым шагом.

Справятся. И я справлюсь.

Кирилл встретил меня у двери квартиры с таким видом, будто боялся, что я передумаю по дороге.

— Я уже позвонил хозяйке, — сообщил он, впуская меня в прихожую. — Сказал, что нашёл жильца. Она обрадовалась. Говорит, аванс нужен до конца недели.

— Аванс будет после договора, — сказал я, ставя сумку с вещами на пол.

— В смысле?

— В прямом. Никаких денег без договора субаренды. Завтра решаешь вопрос с хозяйкой: я, она и ты садимся, подписываем бумаги — сроки, сумма, права, обязанности, условия расторжения. После подписания я перевожу деньги. Всё по закону, с датами и подписями.

Кирилл посмотрел на меня с выражением человека, которому предложили решить задачу по высшей математике посреди ночи.

— Это… обязательно? — уточнил он.

— Обязательно. Ты платишь хозяйке по договору?

— Ну… да, у нас бумага есть.

— Отлично. Значит, в эту бумагу вписывают меня, или составляют отдельный договор субаренды. Без этого я не плачу, не заезжаю и не распаковываю сумку. Это не каприз, Кирилл. Это здравый смысл. Сегодня мы договорились, а завтра хозяйка передумала и выставляет меня без возврата аванса, и я останусь с пустым кошельком и кушеткой.

Он вздохнул. Потёр затылок. Кивнул.

— Ладно, завтра позвоню ей. Она тётка нормальная, должна согласиться.

— Вот и отлично, — слегка улыбнулся я.

Потом огляделся. Квартира была тихая — из-за закрытой двери соседней комнаты не доносилось ни звука.

— А где твоя девушка? Познакомиться бы, — сказал я.

— Лиса? Спит уже. У неё завтра смена с шести утра, она в десять отрубается. Познакомитесь утром, она нормальная, вы подружитесь.

Я пожал плечами. Утром так утром. Навязываться незачем, потому что разбудить человека, чтобы представиться, это не знакомство, а хамство.

— Полотенце в ванной — голубое, это ваше, — Кирилл показал рукой. — Наши — белые. Горячая вода есть, напор хороший. Если что — я в соседней комнате.

Я кивнул, взял из сумки смену белья, зашёл в ванную и закрыл дверь.

Горячая вода ударила в плечи, и я простоял под душем минут пятнадцать. Дольше, чем следовало, дольше, чем позволял здравый смысл, но плевать на него, потому что это был первый нормальный горячий душ за две недели.

Не ледяная струйка из ржавого крана в подсобке, не влажные салфетки и раковина, а настоящий, полноценный, обжигающий поток, от которого кожа краснела и мышцы отпускало, и напряжение, скопившееся в спине за четырнадцать ночей на кушетке, медленно стекало вниз вместе с водой.

Я вышел из ванной, прошёл в комнату, закрыл дверь.

Ох, какой же кайф!

Кровать стояла у стены, широкая, застеленная чистым бельём, и матрас чуть прогнулся, когда я сел на край, и пружины не скрипнули, и ничего не впилось в спину, и простыня пахла стиральным порошком, а не антисептиком.

Я лёг. Вытянулся во весь рост. Закрыл глаза.

Спина… Та самая спина, которая молила о пощаде и получала в ответ только пружину между лопаток, расправилась, каждый позвонок встал на место, мышцы обмякли, и по телу прошла волна такого чистого, абсолютного, почти религиозного облегчения, что я непроизвольно выдохнул вслух.

Настоящая кровать. Горячий душ за стеной. Тридцать тысяч в месяц. Соседи за стенкой, но тихие. Десять минут до клиники.

Жить можно.

Я закрыл глаза и мгновенно провалился в сон, как камень в воду, без мыслей, тревоги и без пружины в ребро.

Проснулся я от тишины.

Квартирной, мягкой, настоящей тишины, в которой единственным звуком было тиканье часов где-то в коридоре и далёкий, еле различимый гул города за окном.

Потолок был белый. Не потолочная плитка подсобки с жёлтыми пятнами от протечки, а нормальный, ровный, покрашенный потолок. Свет сочился сквозь шторы — серый, питерский, но всё равно утренний, и в нём плавали пылинки, ленивые и спокойные.

Я пролежал так с минуту, просто привыкая. Спина молчала. Впервые за две недели — молчала, будто её подменили, и каждый позвонок стоял там, где ему полагалось, а мышцы вдоль хребта были расслаблены, и ничего нигде не хрустело.

Встал. Квартира похоже пустая — из-за двери Кирилла не доносилось ни звука. Ушли на работу, оба: он в свой салон, Лиса, которую я так и не видел, в кофейню к шести утра. Часы в коридоре показывали семь сорок.

Живот напомнил о себе утробным, настойчивым ворчанием. Последний раз я ел вчера днём — пирожок от Валентины Степановны и чай, с тех пор прошло восемнадцать часов, и организм эти восемнадцать часов пересчитал, сопоставил с энергозатратами и предъявил счёт.

Кухня. Холодильник чужой.

Я открыл дверцу и заглянул. Яйца — десяток, почти полный. Масло в маслёнке. Паштет в стеклянной баночке, куриный. Хлеб — нарезной батон в пакете, свежий. Молоко. Сыр, кусок, в пищевой плёнке.

Чужое. Всё чужое. Кирилла и Лисы, купленное на их копеечные зарплаты. Блин… дилемма!