Лекарь Фамильяров

Глава 23

Феликс шёл на второй заход. Белая тень мелькнула под потолком, крылья хлопнули. Лампа качнулась и по стенам побежали бешеные тени.

Феликс спикировал к стеллажу с медикаментами, задев когтями верхнюю полку. Два флакона с антисептиком покатились к краю, один упал и разбился, второй чудом удержался.

— Ловите его! — крикнула Ксюша и бросилась вперёд, размахивая руками так, будто пыталась отогнать стаю ворон от огорода.

Феликс заложил вираж. Левое крыло, повреждённое, работало хуже правого, и птицу заносило на поворотах, но скорости это не убавляло. Он облетел приёмную по кругу, едва не задев меня по макушке, и вдруг резко набрал высоту, завис под потолком и открыл клюв.

Я ждал очередного лозунга.

Вместо этого вниз полетели капли. Мелкие, прозрачные, похожие на слюну, но гуще. Феликс выплёвывал их частыми рывками, как дождевальная машина, вертя головой из стороны в сторону, и капли разлетались веером — на линолеум, на стол, на мой халат, на раскрытую тетрадь с карточками.

Первая капля упала мне на рукав.

Я инстинктивно отдёрнул руку, ожидая боли — кислотный плевок, щелочной ожог, нервно-паралитический секрет, любой из тридцати известных мне вариантов биологического оружия пернатых аномалий. Но боли не было.

Зато был звук.

Капля на рукаве зашипела, как вода на раскалённой сковородке, вспучилась мутным пузырём и лопнула, выпустив густой клуб белого дыма. Одновременно зашипели капли на полу. Десятки капель, и каждая выстрелила в воздух столб тумана, и столбы слились, и за три секунды приёмная утонула в белой мгле.

Видимость — ноль. Потолок исчез. Стены исчезли.

Стол, стул, клетка — всё растворилось в молочной каше, и только хлопанье крыльев где-то наверху и хриплый, торжествующий хохот указывали, где находится источник катастрофы.

Я задержал дыхание и напрягся, ожидая удушья. Три секунды, пять, десять — ничего. Лёгкие не горели, глаза не слезились, кожа на руке, куда попала капля, даже не покраснела. Я осторожно вдохнул.

Озон. Лёгкий, чистый запах, как после грозы, с оттенком сухой каменной пыли. Дым не был ядовитым, не был раздражающим и, судя по всему, не нёс вообще никакой угрозы, кроме того, что в нём ни черта не было видно.

Природный защитный механизм. Дымовая завеса. Как у каракатицы чернильное облако, только вместо чернил — летучий аэрозоль, мгновенная испаряющаяся слюна.

Феликс, ты хитрая скотина.

— Михаил Алексеевич! — голос Ксюши донёсся откуда-то слева, сдавленный и растерянный. — Я ничего не вижу! Где он⁈

— Стой на месте! — рявкнул я. — Не двигайся, пока не скажу!

Из подсобки раздался звонкий чих. Потом ещё один, и ещё. Пуховик. Дым просочился через приоткрытую дверь, и барсёнок, чья дыхательная система была заточена под ледяной горный воздух, отреагировал на раздражитель единственным доступным способом — чихнул и выпустил облако снежинок. Я услышал, как они зашуршали, оседая на пол подсобки.

Искорка, судя по негромкому бульканью, благоразумно нырнула в свой таз и пережидала апокалипсис под водой. Самый умный зверь в этом Пет-пункте — саламандра. Кто бы мог подумать.

Хлопанье крыльев сместилось вправо. Феликс летел низко. Я слышал, как воздух рассекается совсем рядом, на уровне головы. Он хохотал, заливисто, с присвистом, как старик, которому наконец удалась шутка, которую он готовил всю жизнь.

Я сбросил халат, перехватил его за ворот и рукава, растянув как сеть. Глаза бесполезны — дым слишком густой. Но уши работали, а за сорок лет я научился определять положение зверя по звуку крыльев с точностью до полуметра.

Хлопок слева. Разворот. Снижение — перья зашуршали ближе, ниже, он шёл на бреющем, почти задевая стол.

Сейчас.

Я шагнул вперёд, взмахнул халатом и почувствовал, как ткань накрыла что-то тяжёлое, бьющееся, отчаянно хлопающее крыльями. Халат натянулся, дёрнулся, и я обхватил свёрток обеими руками, прижимая к груди.

— Пусти! — заорал Феликс из-под ткани, и голос его, приглушённый слоем хлопка, звучал как из бочки. — Свободу пролетариям! Руки прочь от свободной птицы! Дух революции не сломить!

Он бился в руках — сильно, отчаянно, когти скребли по ткани, клюв клевал через халат, попадая мне в рёбра, и каждый удар был точный, болезненный, профессиональный.

— Ксюша! — крикнул я сквозь зубы. — Клетку! Открой дверцу!

— Я не вижу клетку! — донеслось из тумана.

— На столе! Справа от тебя!

Грохот. Что-то упало. Потом ещё что-то.

— Нашла!

Я двинулся на голос, держа бьющийся свёрток на вытянутых руках. Феликс переключился с рёбер на философию:

— Вы сатрапы Синдикатов! — надрывался он из-под халата, и пафос его не убывал, а только рос с каждой секундой. — Но наши когти вонзятся в ваше горло! Тирания падёт! Оковы будут…

— Разбиты, — закончил я за него, добрался до стола, нащупал прутья клетки и впихнул свёрток внутрь. Развернул халат — Феликс оказался на жёрдочке, перья дыбом, глаза горят, клюв открыт для следующей тирады, — и захлопнул дверцу. Засов щёлкнул.

— Оковы будут разбиты! — закончил Феликс с секундной задержкой и щёлкнул клювом так, словно поставил точку.

Покрывало. Где покрывало? Я пошарил по столу, нашёл его на полу — сбил, когда ловил птицу, — поднял и набросил на клетку.

Дым уже редел — удивительно быстро, как будто у него был встроенный таймер. Через минуту я различил контуры стола, через две — Ксюшу, которая стояла у окна и вцепилась в створку, распахнутую настежь. Холодный ночной воздух тянул с улицы, вытягивая остатки белой мглы.

Вторую створку она тоже успела открыть. И дверь в подсобку прикрыла, чтобы дым не шёл к зверям. Молодец. Среди паники сообразила.

Я стоял посреди приёмной, тяжело дышал, держал в руке мокрый от совиной слюны халат и чувствовал, как колотится сердце.

Приёмная выглядела так, будто в ней провели военные учения. Флаконы на полу, разбитый стакан с антисептиком, карточки пациентов разлетелись веером, тетрадь с утёнком на обложке лежала раскрытая страницами вниз в луже дымящейся жидкости. На потолке зияла полоса от когтей, где Феликс заходил на первый вираж.

Ксюша медленно повернулась ко мне.

Очки сидели криво. Волосы растрепались. На щеке — белый мазок от дыма. И в глазах — такая искренняя вина, что ей можно было бы удобрять поля.

— Михаил Алексеевич, — голос дрогнул, — я… простите. Я не думала, что он…

— Именно, — сказал я. — Не думала. В этом и проблема.

Она вжала голову в плечи.

Я повесил мокрый халат на спинку стула, провёл рукой по лицу — пальцы пахли озоном и каменной пылью — и посмотрел на Ксюшу. Не злился. Злиться на неё было бесполезно, как злиться на погоду: результат тот же, а энергии тратишь больше. Но объяснить следовало, и объяснить так, чтобы врезалось.

— Ксюша, сядь.

Она села на табурет, сложив руки на коленях, как первоклассница на линейке.

— Правило номер один, — я заговорил спокойно, размеренно, тоном, которым когда-то читал лекции интернам в Фам-центре «Нева», за двадцать лет до того, как этот центр построят. — Никогда, ни при каких обстоятельствах, не открывать клетку с аномальным существом без моей прямой команды. Даже если зверь плачет. Даже если цитирует Маркса. Даже если обещает золотые горы и вечную дружбу. Ты сначала спрашиваешь меня. Я говорю «да» — открываешь. Я говорю «нет» — не открываешь. Я молчу — не открываешь. Всё, что не «да», — это «нет». Ясно?

— Ясно, — прошептала она.

— Правило номер два. Дымовая завеса, которую ты только что наблюдала, — это защитный механизм. Безобидный. Но ты этого не знала. Я этого не знал. Могла быть кислота. Мог быть нервно-паралитический газ. Мог быть нейротоксин, от которого лёгкие схлопываются за тридцать секунд. У нас в приёмной два зверя, каждый со своей реакцией на стресс: Пуховик мог войти в криогенный сон, Искорка — полыхнуть. Ты могла устроить цепную реакцию, которая сожгла бы Пет-пункт к чертям.

Ксюша побледнела.

— Я этого не хотела…

— Знаю, что не хотела. Именно поэтому существуют правила, Ксения. Они написаны не для злых людей. Они написаны для добрых, которые открывают клетки, потому что «птичке грустно».

Она опустила глаза. Нижняя губа дрогнула, и на секунду мне показалось, что сейчас заплачет, но она не заплакала. Сжала зубы, кивнула и посмотрела на меня с выражением человека, который принял удар и остался на ногах.

Крепкая. Это хорошо.

Я подошёл к шкафу в углу приёмной, где хранились справочники и каталоги, и вытащил толстый том в синей обложке — «Аномальная фауна: классификация, физиология и протоколы безопасности», издание Петровской академии, восемьсот сорок страниц убористого текста с иллюстрациями.

Положил перед Ксюшей на стол. Книга приземлилась с тяжёлым, внушительным стуком.

— Это тебе на дом. Читать до просветления. Начни с раздела три: «Защитные механизмы аномальных видов». Там двести страниц, но для начала хватит первых пятидесяти. К концу недели я спрошу. Если не ответишь — будешь перечитывать. Если ответишь — дам второй том.

Ксюша взяла книгу обеими руками, прижала к груди и кивнула. Серьёзно, без улыбки.

— Хорошо, Михаил Алексеевич. Я прочитаю.

— Верю. А теперь иди домой. Завтра в девять.

Она встала, надела пальто, подхватила сумку и остановилась у двери. Обернулась.

— А Феликс? Он в порядке?

Я покосился на накрытую покрывалом клетку, из-под которой не доносилось ни звука. Революционер угомонился.

— В порядке. Дышит, сидит, молчит. Совесть, надеюсь, мучает, хотя сильно сомневаюсь, — ответил я.

Ксюша почти улыбнулась, но удержалась, потому что момент был не для улыбок. Сказала «до свидания» и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Стекло даже не дрогнуло.

Прогресс.

Я заглянул в подсобку. Пуховик лежал в вольере и моргал — по шёрстке ещё таяли последние снежинки, которые он начихал в дыму, но фиксаторы мигали зелёным, дыхание ровное, пульс в норме. Я почесал ему за ухом, и он ткнулся мокрым носом в ладонь.

— Извини за шум, мелкий. Пернатый сосед немного буйный, но мы над этим работаем, — улыбнулся я.

Искорка торчала из таза, высунув голову над водой. Глаза оранжевые, спокойные, температура воды тридцать восемь — тазик я пощупал снаружи. Мыльные пузыри — два в минуту. Штатный режим. Саламандра мудро переждала бурю на дне и теперь смотрела на меня с выражением, которое я бы перевёл как «а я тебе говорила».

Ничего она мне не говорила, конечно. Но выражение было именно такое.

Я вернулся в приёмную, собрал разбросанные карточки, вытер пол, выкинул осколки флакона, поднял тетрадь с утёнком и промокнул страницы. Дымящаяся жидкость впиталась, оставив белёсые разводы, но записи уцелели.

Кушетка встретила меня привычным скрипом и продавленной серединой. Я лёг, закрыл глаза, и спина тут же напомнила, что она думает о медицинских кушетках в качестве спального места.

Из-под покрывала, из клетки, донёсся тихий, едва слышный щелчок клюва. Потом тишина.

Спокойной ночи, товарищ революционер.

Неделя пролетела, как товарный состав через полустанок — быстро, шумно, и остановиться некогда.

Пет-пункт работал с девяти утра до позднего вечера, и клиенты шли так плотно, что перерывы между приёмами сжались до пяти минут — ровно столько, сколько нужно, чтобы протереть стол, сменить одноразовую пелёнку и глотнуть остывшего чая.

Сарафанное радио — штука безжалостная: стоит одному довольному клиенту рассказать соседке, что на отшибе есть молодой фамтех, который берёт недорого и при этом действительно лечит, а не просто выписывает стандартные капли, — и через три дня к тебе приходит весь район, а через неделю — соседние.

Тетрадь с утёнком на обложке пухла от записей. Средний чек вырос до двух с половиной тысяч — не потому что я задрал цены, а потому что случаи стали сложнее: приводили зверей, от которых отмахнулись в городских Пет-клиниках, и за нормальную диагностику люди платили охотнее, чем за формальную отписку.

Долг за аренду перестал сниться по ночам. Расходники таяли быстрее, чем я рассчитывал, — мембраны для сканера, перевязочный материал, инъекционные картриджи, антисептики, — и к концу недели я сел с калькулятором и составил список закупок, который оказался вдвое длиннее предыдущего.

Хороший знак. Растущий расход — симптом растущей практики.

Ксюша менялась. Медленно, как поворачивается тяжёлый корабль, но менялась.

По утрам приходила с синяками под глазами — штудировала том Петровской академии допоздна, и когда я спрашивал, чем отличается криогенный сон от термического шока, отвечала правильно, хоть и сбивалась на терминах.

Карточки пациентов заполняла уже без котиков и «бедненьких», хотя почерк по-прежнему норовил украсить каждую букву завитушкой, будто она писала не диагноз, а приглашение на свадьбу. Роняла вещи реже — вместо трёх-четырёх раз в день теперь обходилась одним-двумя, и то по мелочи: колпачок от шприца, крышка от банки с мазью. Ничего летального.

А со зверями — всё так же безупречно. Стоило ей подойти к любому пациенту, погладить, заговорить своим тёплым воркующим голосом, и самый нервный, самый агрессивный зверь обмякал, как тряпичная кукла. Дар. Необъяснимый, невоспроизводимый, и с каждым днём я ценил его больше.

Феликс сидел в подсобке, в клетке, под покрывалом, и молчал. Молчал не потому что нечего было сказать — я видел, как янтарные глаза следят за каждым моим движением, когда я заглядывал покормить, — а потому что, видимо, обдумывал стратегию. Ну и обижался, конечно. Больше не разговаривал. А я пока и не хотел его трогать. После пережитого стресса птице нужно дать время, чтобы успокоился и «акклиматизировался».

Кормил я его сырой курятиной и мышиным кормом из зоомагазина, и ел он жадно, торопливо, заглатывая куски целиком, что говорило о длительном голоде. Крыло заживало медленно — три проплешины на месте вырванных маховых затянулись свежей кожей, но новые перья ещё не проклюнулись.

Летать он мог, это мы выяснили опытным путём, но полноценный полёт с таким крылом давался ему тяжело: левая сторона проваливалась, и компенсировать приходилось частыми взмахами правого. Временная проблема — маховые перья у аномальных птиц отрастают за две-три недели, — но пока он оставался уязвим, и знал это, и злился.

Осмотреть его толком мне так и не удалось. Браслет выдавал всё ту же ошибку — «ВИД НЕ ОПОЗНАН» — а при попытке пальпации Феликс клевался с такой точностью и злобой, что я отступил и решил подождать. Торопиться некуда. Зверь, который ест, пьёт и молчит, — не умирает.

Панкратыч заглядывал дважды. В первый раз — придирчиво оглядел углы, потрогал пальцем подоконник, проверил, не капает ли кран, и ушёл, буркнув «нормально». Для Панкратыча это был высший балл.

Во второй раз задержался у вольера с Пуховиком, присел на корточки — колени хрустнули так, что Ксюша вздрогнула, — и две минуты молча смотрел, как барсёнок спит, подрагивая ушками. Потом встал, откашлялся и сказал: «Если жрать чего надо для зверюги — скажи, у меня на складе корм собачий остался от Бригады». Бригадой, как я уже знал, звали его покойную самку ротвейлера, которая умерла три года назад от старости. И имя это Панкратыч произносил тем же тоном, каким генералы произносят имена павших однополчан.

Я вежливо отказался, потому что собачий корм барсёнку не годился, но жест оценил. Под бетонной коркой солдафона жило нечто мягкое и лохматое, и это мягкое при виде зверей вылезало наружу с неудержимой силой.

Саня Шустрый влетел однажды вечером, промокший, взъерошенный, с рюкзаком через плечо и запахом каких-то специй на куртке. Привёз («не спрашивай откуда») упаковку импортных инъекционных картриджей, которые в аптечной сети стоили втрое дороже.

Я посмотрел на маркировку, убедился, что срок годности не истёк и пломба цела, и молча убрал в шкаф. Спрашивать, где он их взял, не стал. Санин бизнес — его бизнес. Мой бизнес — лечить зверей. Пересечения этих бизнесов я предпочитал не исследовать слишком глубоко.

Обедал я по-прежнему в кафе «У Марины». Борщ за двести двадцать, котлета с пюре за триста, компот — бесплатно к комплексному. Готовили честно: мясо было мясом, картошка — картошкой, и борщ пах борщом, а не разогретым полуфабрикатом из вакуумной упаковки.

Для бюджетной забегаловки в спальном районе — редкость, которую я ценил. За кассой и на раздаче работала Олеся, с уже привычным мне лицом, которое, казалось, было создано специально для выражения вежливого безразличия.

Она принимала заказ, пробивала чек, ставила поднос на стойку и говорила «приятного аппетита» с такой ровной, отполированной интонацией, что слова скользили мимо, как вода по стеклу. На мои попытки заговорить — «как дела?», «сегодня борщ особенно хорош», «холодно на улице, да?» — реагировала одинаково: кивок, улыбка на четверть градуса, следующий клиент.

Ледяной ноль внимания. Стабильный, как гранит.

Я не обижался. Девушка на работе, я — один из сотни клиентов в день, и навязываться было глупо. Но приходить продолжал, потому что борщ действительно был хорош, а компания, пускай и молчаливая, лучше, чем обед в одиночестве на продавленной кушетке.

По вечерам, после закрытия, я доставал смартфон и листал объявления об аренде жилья.

Спальный район на окраине Питера — это отдельная вселенная, в которой рынок недвижимости подчиняется законам, не имеющим отношения к здравому смыслу.

Однушка в пешей доступности от клиники, если такая вообще появлялась, стоила столько, что при виде цифры у меня сводило скулы. За эти деньги в центре города давали двушку с видом на Неву, а здесь предлагали тридцать квадратных метров с видом на помойку и обоями цвета безнадёжности.

Дешёвые варианты попадались, но при просмотре фотографий хотелось закрыть телефон и извиниться перед экраном за то, что он вынужден это отображать.

Протекающие потолки, плесень в ванной, окна, из которых дуло так, что шторы развевались при закрытых рамах, и соседи, чьи отзывы в комментариях читались как полицейские протоколы.

Один вариант выглядел приемлемо — свежий ремонт, нормальная мебель, цена терпимая, но находился в сорока минутах на автобусе от Пет-пункта. Сорок минут туда, сорок обратно, полтора часа в день на дорогу. При моём графике это означало спать по четыре часа. Утрирую, конечно. Но такого варианта точно не хотелось. Уж лучше кушетка.

Она была убийством для позвоночника. Каждое утро я вставал с ощущением, что ночью по мне проехал каток, а потом вернулся и проехал ещё раз для верности. Но кушетка была в десяти шагах от зверей, и если ночью Пуховику станет хуже или Искорка полыхнёт, я окажусь рядом через пять секунд.

Пока — кушетка. Пока — терпим.

Я выключил телефон, перевернулся на бок, и пружина, торчавшая из матраса, ткнула меня в ребро — точно в то место, куда клевался Феликс.

Вселенная определённо имела чувство юмора.

Телефон умер на третий день второй недели.

Я лежал на кушетке, привычно скрючившись, чтобы пружина не попадала в ребро, и скроллил объявления об аренде — тот самый ритуал, который давно превратился из поиска жилья в вечернюю медитацию на тему «почему всё так дорого».

Экран светился тускло — трещина, пересекавшая дисплей наискось от левого верхнего угла до правого нижнего, глушила яркость на треть, и я привык читать сквозь неё, как сквозь паутину.

Объявление: «Уютная однушка, 38 кв. м., без мебели, 45 000 ₽» Фотография: голые стены, линолеум с проплешинами, вид из окна на бетонный забор. Уютная. Ну-ну.

Я ткнул пальцем, чтобы пролистать, и экран мигнул. Раз, другой — мелко, нервно, как подмигивание человека, который пытается не заплакать. По дисплею побежали зелёные полосы, сначала тонкие, потом шире, потом экран залило ядовитой зеленью целиком, и телефон издал тихий, жалобный электронный предсмертный хрип и погас.

Я нажал кнопку включения. Ничего. Нажал ещё раз, зажал, подержал десять секунд. Чёрный экран, мёртвый стеклянный прямоугольник в руке.

Готово.

Честно говоря, он держался дольше, чем заслуживал. Старый, дешёвый аппарат с треснутым экраном и батареей, которая разряжалась к вечеру. Он пережил дождь, падение на асфальт и неделю жизни в подсобке ветеринарной клиники, где в воздухе постоянно висел антисептик, шерсть и микрочастицы совиной дымовой завесы. Удивительно, что протянул так долго.

Но без телефона мне нельзя. Вообще. Клиенты звонят, закупки медикаментов идут через интернет, справочные базы, калькулятор дозировок, связь с поставщиками — всё в этой мёртвой стекляшке. Врач без связи, как хирург без рук: теоретически жив, практически бесполезен.

Я сел на кушетке, посмотрел на часы — восемь вечера, салоны связи работают до десяти, обулся, натянул куртку и вышел в питерскую морось.

Ближайший сетевой салон располагался в торговом павильоне через два квартала: яркая вывеска, стеклянная витрина с муляжами флагманов, внутри — ковролин, белые стойки и запах нового пластика.

Продавец — парень лет двадцати двух, худой, дёрганый, с бейджиком «Кирилл» на рубашке — поднял голову от своего телефона, оценил меня взглядом (куртка мокрая, волосы всклокочены, вид человека, который только что встал с кушетки и не успел причесаться) и включил профессиональную улыбку.

— Добрый вечер! Чем могу помочь?

— Нужен телефон, — сказал я.

Улыбка расширилась. Глаза заблестели тем самым масляным блеском, который появляется у продавцов электроники, когда они чуют покупателя.

— Отлично! У нас как раз новая линейка флагманов, камера двести мегапикселей, процессор последнего поколения, дисплей с частотой обновления…

— Мне не нужны игры и двенадцать камер, — перебил я. — Мне нужен кирпич.

— Простите?

— Противоударный. Долговечный. Батарея — чтобы держала минимум три дня, лучше неделю. Корпус — чтобы пережил падение с метра на бетон. И желательно влагозащита, потому что у меня условия работы, при которых на телефон может капнуть всё, от антисептика до кислоты арахнида.

Кирилл моргнул.

— До… кислоты чего?

— Арахнида. Паукообразное аномальное существо. Плюётся кислотой. Если попадёт на обычный телефон — прожжёт корпус насквозь. Мне нужен аппарат, у которого есть шанс выжить.

Я сказал это совершенно серьёзно, и Кирилл, к его чести, решил не уточнять. Вместо этого он кашлянул, переложил на стойке два флагмана, которые уже достал для демонстрации, и полез под прилавок.

— У нас есть серия защищённых смартфонов… тут вот, смотрите, — он выложил передо мной три аппарата в толстых резиновых корпусах, похожих на бамперы грузовиков. — Класс защиты 68, ударопрочность 810, батарея на шесть тысяч, экран с защитой от царапин…

Я взял первый. Тяжёлый, угловатый, и в руке лежал как брусок. Экран маленький — отлично, мне не фильмы на нём смотреть. Перевернул, постучал пальцем по задней панели.

— Материал? — уточнил я.

— Поликарбонат с армированием.

— Батарея?

— Шесть тысяч миллиампер. Производитель заявляет до пяти дней при умеренном использовании.

— Цена?

Кирилл назвал цифру. Терпимо. Не дёшево, но для рабочего инструмента, который должен пережить мою клинику, — приемлемо.

— Беру. И ещё чехол, если есть, и защитное стекло на экран.

Кирилл оживился — допродажа, это он любил.

— Могу предложить нашу услугу «наклейка защитного стекла», всего тысяча рублей, мастер наклеит идеально, без пузырей, с гарантией…

— Тысяча рублей за наклейку стекла, — повторил я.

— Да, профессиональная услуга, специальное оборудование…

— Я хирург, — сказал я. — Микро-швы на Ядрах кладу. Руки не дрожат. Уж стекло как-нибудь сам наклею ровно.

Кирилл открыл рот, закрыл, посмотрел на мои руки, спокойно лежащие на прилавке, и решил не спорить.

— Как скажете, — кивнул он.

Оформление заняло десять минут. Кирилл пробил чек, упаковал телефон и чехол в пакет с логотипом салона, я расплатился, забрал пакет и вышел.

На улице было сыро, темно и пахло мокрым асфальтом. Я сделал три шага от двери и остановился.

Первая мысль пришла быстро: мне нужен второй телефон. Простенький, кнопочный, за копейки для Пет-пункта, чтобы Ксюша принимала звонки, пока я занят с пациентами. Регистратура без телефона — не регистратура.

Вторая мысль пришла следом: я заглянул в пакет, сдвинул коробку, посмотрел. Телефон — есть. Чехол — есть. Стекло — нет.

Ну, точно, а я еще краем глаза не увидел лишнего движения, но сначала не предал этому значения.

Кирилл забыл положить оплаченное стекло.

Я развернулся и толкнул стеклянную дверь салона.

Кирилла я застал в состоянии, далёком от клиентоориентированности. Он стоял за прилавком, красный, со вздувшейся жилкой на виске, и орал в свой мобильный таким голосом, каким обычно орут на людей, которых ещё минуту назад любили:

— Да и пошли вы! Оба! Я сказал — пошли!

Он ткнул в экран, сбрасывая вызов, и телефон едва не улетел в стену — Кирилл перехватил его в последний момент, сжал в кулаке и постоял, тяжело дыша, уставившись в пол.

Я кашлянул.

Кирилл вскинул голову. В глазах горело бешенство, которое ещё не успело осесть, и когда он увидел меня, лицо дёрнулось, перестраиваясь с режима «скандал» на режим «клиент», и перестройка далась ему плохо.

— Вы забыли положить мне защитное стекло, — сказал я. — Я оплатил, но в пакете его нет. И мне нужен ещё один аппарат — простой кнопочный телефон для рабочей линии.

Кирилл выдохнул сквозь зубы, посмотрел на пакет у меня в руке, потом на прилавок, где действительно лежала картонная упаковка со стеклом, забытая рядом с кассой.

— Блин, — буркнул он. — Ладно, сейчас.

Он схватил упаковку и швырнул — именно швырнул, не положил — на прилавок передо мной. Стекло шваркнуло о пластик.

— Вот. Что-то ещё?

— Кнопочный телефон, — повторил я. — Самый простой.

— Слушайте, — Кирилл мотнул головой, и в голосе проступила та хрипотца, какая бывает у людей на грани, — вам прямо сейчас? Я тут один, смена заканчивается через десять минут, может, завтра зайдёте?

— Может, ты возьмёшь себя в руки и обслужишь клиента, который платит деньги? — не стерпел я такой наглости. Старик во мне вообще не любил, когда к нему неуважительно относятся.

Кирилл дёрнулся, как от пощёчины. Открыл рот и я увидел, что оттуда сейчас полезет что-то дерзкое, хамское, обращённое не ко мне лично, а к миру вообще, потому что мир обидел его пять минут назад и я попал под раздачу.

— Мужик, вот не надо…

— Кирилл, — я произнёс его имя спокойно, глядя в глаза, и он запнулся. — Я не знаю, с кем ты только что ругался и почему. Это твоё дело. Но ты стоишь на рабочем месте, на тебе бейджик с именем, и перед тобой клиент. Оставь свои проблемы за пределами прилавка или сними бейджик. Третьего варианта нет.

Два предложения. Тихих, ровных, без нажима, но с спокойствием, которое давит сильнее крика. Интонация деда-профессора, который тридцать лет отчитывал интернов и видел на своём веку достаточно истерик, чтобы не впечатляться чужими.

Кирилл сдулся. Мгновенно, как воздушный шарик, в который ткнули иголкой. Плечи опустились, злость стекла с лица, и осталось то, что злость обычно прикрывает: усталость. Обычная, серая, молодая усталость от жизни, которая опять дала подножку.

— Простите, — сказал он тихо. — Серьёзно, простите. Я не хотел… Просто проблема одна.

Он замолчал, потёр переносицу — жест, в котором я узнал себя, — и посмотрел на прилавок, будто прилавок мог помочь.

— Хозяйка квартиры, — выдавил он наконец, — только что звонила. Поднимает плату. В полтора раза. С первого числа. А я живу с девушкой, зарплата сами видите, — он обвёл рукой пустой салон, — копеечная. А другую квартиру сейчас не снять. Всё либо дико дорого, либо убитое в хлам, я уже неделю мониторю — смотреть не на что.

Я промолчал. Не потому что нечего было сказать, а потому что говорить было незачем: я знал всё это наизусть. Те же объявления, те же цены, те же клоповники на фотографиях, те же помойки за окнами. Спальный район Питера. Рынок, на котором квартиросъёмщик — не человек, а кошелёк на ножках.

— Знаю, — сказал я. — Сам ищу. Та же картина.

Кирилл поднял на меня глаза. Что-то в них изменилось — промелькнуло, быстрое, как щелчок выключателя, — и я увидел, как рождается идея. Буквально увидел: зрачки расширились, брови поползли вверх, рот приоткрылся, и всё лицо вспыхнуло отчаянным, лихорадочным озарением.

— О! — выдохнул он. — Так вы тоже ищете?

— Ищу, — подтвердил я, не понимая, к чему он клонит.

— А может… — Кирилл подался вперёд, упёрся ладонями в прилавок и посмотрел на меня с выражением утопающего, который увидел бревно. — Может, тогда вместе⁈

Я замер.

Глаз дёрнулся. Левый, нижнее веко, мелкий непроизвольный тик, который появлялся у меня в моменты, когда реальность подкидывала что-то настолько неожиданное, что мозг отказывался обрабатывать информацию с первого раза.

Вместе.

Чего — вместе⁈