Лекарь Фамильяров

Глава 25

Я постоял перед открытым холодильником, и внутренний шестидесятилетний дед строго нахмурился и произнёс то, что положено произносить в таких ситуациях: так делать некрасиво. Чужая еда — чужая собственность, точка. Неважно, что живот сводит, неважно, а ближайший магазины еще не открыты.

Но калории нужны сейчас. Врач, который работает на пустой желудок, — плохой врач. Руки дрожат, внимание расфокусировано, диагностика страдает. А у меня больше двадцати приёмов в день и зверь, которому я могу случайно вколоть не ту дозу, потому что в глазах поплыло от голода.

Прагматизм победил этику со счётом три-ноль.

Я разбил на сковородку четыре яйца, поджарил тосты, намазал паштетом, сварил кофе в турке, которую нашёл на полке. Сел за стол, съел всё за семь минут и вымыл за собой посуду.

Вечером зайду в супермаркет и забью холодильник доверху. Яйца, два десятка. Масло. Хлеб. Паштет, два. Молоко, два литра. И ещё чего-нибудь сверху — колбасу, сыр, фрукты. С процентами. Компенсация за моральный ущерб, нанесённый чужому холодильнику.

Совесть скрипнула, но удовлетворилась авансом.

Пет-пункт встретил меня сюрпризом.

Сюрприз стоял у входа, переминаясь с ноги на ногу, в знакомом пальто и знакомых очках-блюдцах, и пританцовывал от утреннего холода так, будто под ним был не асфальт, а горячая плита.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич! — Ксюша засияла, увидев меня, и я подумал, что если когда-нибудь в Питере отключат электричество, можно использовать её улыбку вместо уличного фонаря. — Я пришла пораньше! Думала, вдруг вы уже открыли, а тут закрыто, и я стою, и холодно, и…

— Доброе утро, — я достал ключ и открыл стеклянную дверь. — Заходи.

Мы зашли. Привычный запах антисептика, шерсти и чуть-чуть — совсем чуть-чуть — озона от Феликсовой дымовой завесы, который въелся в стены и, похоже, останется с нами навсегда.

Я включил свет, проверил зверей — Пуховик спал, Искорка мерцала в тазу, Феликс молчал под покрывалом. Прошёл в подсобку переодеться.

Ксюша уже натягивала свой фартук, когда я вернулся. Она стояла у вешалки, и энтузиазм в ней пузырился, как газировка, которую встряхнули и ещё не открыли.

Я посмотрел на неё, подумал секунду, потом полез в ящик стола, достал связку ключей и снял с неё запасной — плоский, медный, от входной двери Пет-пункта.

— Держи, — протянул я.

Ксюша уставилась на ключ в моей ладони, как на бриллиант.

— Это…

— Ключ от клиники. Будешь приходить и открывать самостоятельно. Я теперь живу не здесь, поэтому первой на месте будешь ты. Утром — открываешь, включаешь свет, проверяешь температуру в вольерах, кормишь зверей по графику, который я напишу. Потом готовишь приёмную к работе. К моему приходу всё должно быть в порядке.

Ксюша взяла ключ обеими руками. Бережно, как берут что-то хрупкое и невероятно ценное.

— Я буду приходить к восьми! — выпалила она. — Нет, к половине восьмого! Нет, к восьми — но буду всё делать быстро! Наведу идеальную чистоту, покормлю Пуховика и Искорку и Феликса, протру все поверхности, разложу инструменты, а ещё…

— Ксюша.

— Да? — захлопала она глазами.

— Достаточно.

Она набрала воздуха, чтобы продолжить, но удержалась. Кивнула. Потом не удержалась:

— А ещё я буду ваш халат стирать и гладить! А то он у вас уже помялся и пахнет арахнидом!

Я посмотрел на свой халат, висевший на крючке. Он действительно был мятый и пах чем-то, в чём арахнид был лишь одной из составляющих. В полной гамме присутствовали ещё антисептик, собачья шерсть, совиная дымовая завеса и память о четырнадцати ночах на кушетке.

— Договорились, — сказал я. — Сервис растёт.

Ксюша спрятала ключ в карман пальто, застегнула карман на пуговицу, проверила, застёгнут ли, расстегнула, проверила ключ на месте ли, застегнула снова и только тогда успокоилась.

День прошёл гладко.

Клиенты шли потоком — к обеду я принял четырнадцать зверей, и Ксюша работала рядом, подавала инструменты, заполняла карточки (без котиков), фиксировала пациентов мягкими руками, и за весь день не уронила ни одного предмета. Ни одного. Впервые за всё время нашей совместной работы.

Я даже проверил — посмотрел на пол, на столы, на полки. Всё стояло, лежало, висело. Целое, неразбитое, непролитое.

Прогресс, который граничил с чудом.

После обеда пришла молодая мама с дочкой лет шести — привела на осмотр декоративного хамелеона, у которого слезился левый глаз.

Банальный конъюнктивит, пять минут, рецепт на капли. Но пока я капал хамелеону в глаз, девочка стояла рядом, привстав на цыпочки, и смотрела с тем выражением жадного любопытства, которое бывает только у детей, когда они видят, как взрослые делают что-то настоящее.

— Мама, а можно я тоже буду помогать доктору? — спросила она.

И мир дёрнулся.

Не сильно, не катастрофически, а так, как дёргается старая плёнка в проекторе, когда кадр застревает и изображение на секунду замирает, и ты видишь одну и ту же картинку дважды, потому что мозг уже показал тебе следующую, а глаза ещё держат предыдущую.

Девочка. Маленькая. Хочет помогать доктору.

Маша.

Меня затопило. Медленно, тяжело, как затапливает комнату, когда вода прибывает не рывком, а по миллиметру, и ты не замечаешь, пока не становится поздно.

Я закончил осмотр, выписал рецепт, улыбнулся маме, проводил до двери, а внутри уже поднималось то самое чувство — сосущее, тёмное, стыдное, — которое приходит, когда понимаешь, что забыл про человека.

Маша. Девочка с ободранными коленками, которая притащила мне Пуховика в первый день, которая подметала пол с энтузиазмом десанта, которая рекламировала мой Пет-пункт всему двору и приводила клиентов — Зинаиду Павловну, которая устроила лучшее сарафанное радио какое может быть.

Которая смотрела на меня огромными глазами и верила, что я лучший фамтех в мире, хотя тогда я был просто парнем с оплавленным линолеумом и криво наклеенной табличкой.

Она не появлялась уже целую вечность. Неделю? Я не помнил, когда видел её в последний раз, и от этого стыд стал гуще, потому что если ты даже не помнишь, когда потерял человека из виду, — значит, ты не просто забыл, ты забыл настолько, что не заметил, как забыл.

Я завертелся в деньгах, арендах, клиентах, сове, квартире, телефоне — закрутило, как центрифуга, и Маша вылетела за пределы моего поля зрения, а я даже не оглянулся.

А вдруг что-то случилось?

Мысль ударила под дых. Девочка, худая, в мокрой куртке, из соседнего дома. Я не знал ни её фамилии, ни телефона родителей, ни номера квартиры. Знал только имя и то, что она жила в доме напротив. А ведь обещала забегать каждые выходные.

Тревога заскребла под рёбрами и не отпускала.

Следующий клиент — грузный мужик из соседнего дома, привёл на осмотр бородатого панциреноса с аллергией на новый корм. Я осматривал, выписывал, а в голове крутилось одно: как найти Машу.

Карточек на первых пациентов я не заводил — тогда ещё не было системы, всё шло в живую, с колена, и контакты Зинаиды Павловны, которая знала Машу и жила в одном с ней подъезде, я не записал.

— Зинаиду Павловну давно видели? — спросил я мужика, когда тот расплачивался. Это была отчаянная попытка. Но она сработала.

— Зинаиду? А, из третьего подъезда? Видел вчера, корзинку тащила с кошкой. Она мне вас и посоветовала. Кстати, кошка у неё — вот такая, — он развёл руки, показывая размер, — лежит и не летает. Тяжёлая, как гиря.

— Мне нужен её номер. У вас есть?

Мужик порылся в телефоне.

— Вот. Мы в одном чате по дому.

Я набрал номер. Три гудка, четвёртый — щелчок.

— Алло? — голос пожилой женщины, настороженный.

— Зинаида Павловна, здравствуйте. Это Покровский, из Пет-пункта. Помните меня?

— Ой, Михаил Алексеевич! Конечно помню! Здравствуйте, дорогой! А мы только вчера с Барсичкой про вас вспоминали, она у меня совсем тяжёлая стала, лежит, не летает, и живот…

— Зинаида Павловна, мне нужно на неё посмотреть. Роды могут быть со дня на день, и лучше, если я проверю состояние Ядер котят до того, как начнётся. Можно я зайду сейчас?

— Ой, ну конечно, заходите! Третий подъезд, четвёртый этаж, квартира шестнадцать. Я чайник поставлю!

— Спасибо, буду через десять минут.

Я сбросил вызов и посмотрел на Ксюшу.

— Я уйду на полчаса, может, на час. Ты остаёшься за старшую.

Глаза за стёклами очков стали размером с чайные блюдца. Ксюша выпрямилась, расправила плечи и приняла выражение лица, которое, вероятно, должно было означать ответственность, а на деле больше напоминало выражение рядового, которому только что присвоили генерала.

— Справлюсь, Михаил Алексеевич! — клятвенно заверила она.

— Не сомневаюсь. Правило: ничего не трогать. Если придёт клиент — записываешь в журнал, говоришь, что доктор вернётся через полчаса. Клетки не открывать. Вольеры не открывать. Лекарства не давать. Если что-то загорится, зазвенит или заговорит — звони мне.

— Понятно!

— Повтори.

— Ничего не трогать, записывать клиентов, звонить вам!

— Молодец.

Я взял медицинскую сумку и вышел. Навестить Барсичку уже точно подходил срок. Так что можно совместить полезное с полезным

Зинаида Павловна открыла дверь в фартуке, из квартиры пахло кошачьим кормом и свежезаваренным чаем, и на пороге она выглядела точно так же, как в мой первый день: невысокая, сухонькая, в очках на цепочке и с выражением одновременно гостеприимным и тревожным.

— Это вам, — я протянул ей коробку конфет, большую, килограммовую, в нарядной бордовой обёртке с золотым бантом.

Купил по дороге в кондитерской на углу, потому что обещал себе ещё три недели назад и тянуть дальше было стыдно. Зинаида Павловна устроила моему Пет-пункту такую рекламу по сарафанному радио, что половина клиентов приходили со словами «нас Зинаида Павловна послала» — и за это одно ей полагался не конфетный набор, а памятник.

— Ой, Михаил Алексеевич, ну зачем вы! — она прижала коробку к груди и порозовела от удовольствия. — Не надо было! Я же просто людям рассказала, что у нас тут хороший доктор появился, молодой, но толковый…

— Вот за это и конфеты. Проходить можно?

— Проходите, проходите, ботинки не снимайте, у меня пол холодный. Барсичка вон там, на коврике, не поднимается уже третий день. Я ей и корм «Нимбус» купила, как вы велели, и зефирки убрала, и фен в шкаф, но она всё равно лежит. Живот огромный, Михаил Алексеевич. Я боюсь.

— Не бойтесь. Сейчас посмотрим.

Барсичка лежала на антистатическом коврике в углу комнаты и выглядела как пушистый серый дирижабль, совершивший аварийную посадку.

Некогда воздушная и невесомая, Дымчатый Сквозняк превратилась в тяжёлую меховую подушку с раздувшимся животом. Густая дымчатая шерсть, чуть серебристая на кончиках, топорщилась на боках, а живот жил собственной жизнью: по его поверхности время от времени пробегала лёгкая рябь, и я видел, как под кожей что-то мягко шевелится. Котята. Активные, подвижные. Хороший знак.

Я опустился на колени рядом с ковриком, поставил медицинскую сумку на пол и достал сканер-браслет.

Барсичка подняла на меня круглые жёлтые глаза, узнала и мурчнула — тихо, утробно, с лёгким электрическим потрескиванием, которое свойственно эфирникам.

«Тяжело… устала… когда уже…»

— Скоро, — ответил я мысленно. — Потерпи.

Навёл браслет. Голографический экранчик высветился, побежали данные:

[Вид: Сквозняк дымчатый |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 3

Сила: 5 — Ловкость: 3 — Живучесть: 9 — Энергия: 7

Состояние: Поздняя беременность, 3 плода, Ядра сформированы]

Три котёнка. Ядра сформированы. Я переключил сканер в глубокий режим и медленно провёл над животом — три мягких пульсирующих сигнала, каждый со своей частотой, каждый стабильный. Формирование Ядер завершено, энергетические оболочки плотные, каналы прорисованы.

Кончиками пальцев я прощупал живот. Барсичка мурчнула громче, но не напряглась, потому что доверяла. Мускулатура матки была мягкой, эластичной, с первыми признаками подготовки к родам. Шейку я проверил осторожно, через переднюю стенку, и она уже начала размягчаться. Не сегодня, но со дня на день — может, через два-три дня, может, через пять.

— Зинаида Павловна, — я поднялся и вытер руки антисептической салфеткой. — Ядра котят полностью сформированы. Три штуки. Роды начнутся в ближайшие дни, точнее сказать не берусь, у сквозняков индивидуальный цикл. Приносите Барсичку завтра утром ко мне в Пет-пункт, я положу её в стационар под наблюдение. Так надёжнее — если что-то пойдёт не так, я буду рядом.

Зинаида Павловна прижала руки к груди.

— Ой, а это обязательно? А у вас там условия? А ей не будет стресс? Она же домашняя, привыкла к своему коврику…

— Коврик можете принести с собой. Условия обеспечу: тёплый вольер, антистатическое покрытие, тишина. Стресс — минимальный, я прослежу. А вот если роды начнутся ночью дома и что-то пойдёт не так, вы не сможете помочь, а я буду далеко. Лучше перестраховаться.

Я говорил мягко, спокойно, тем самым басом, который когда-то, в той жизни, успокаивал владельцев элитных фамильяров перед чемпионскими боями. Бас главврача, от которого тревога отступает не потому что исчезает повод, а потому что рядом стоит человек, который знает, что делать.

Зинаида Павловна кивнула.

— Хорошо, Михаил Алексеевич. Завтра утром принесу. С ковриком и с корзинкой.

— Договорились, — кивнул.

Я собрал сумку, застегнул замок и, укладывая сканер во внутренний карман, спросил — стараясь, чтобы вопрос прозвучал легко, между делом, как бы случайно:

— Кстати, Зинаида Павловна. А Машу давно не видел. Она не болеет?

Я задал этот вопрос обычным тоном, тоном человека, который вспомнил о знакомом и поинтересовался из вежливости. Но внутри всё подобралось — натянулось, как струна, — потому что тревога, которая скреблась под рёбрами с обеда, за последний час не ослабла, а только окрепла, и я не мог объяснить почему. Интуиция, может быть. Или шестьдесят лет опыта, которые научили замечать, когда из привычной картины исчезает деталь.

Зинаида Павловна замерла.

Чайник за её спиной щёлкнул, выключаясь, и щелчок этот прозвучал неожиданно громко в тишине, которая упала на кухню, как тяжёлая штора.

Лицо старушки изменилось мгновенно, на глазах, будто кто-то протянул руку и стёр с него всё тёплое и гостеприимное. Осталась усталость, горечь и что-то похожее на страх.

Да это определенно был он.

Зинаида Павловна тяжело опустилась на стул. Плечи ссутулились, руки легли на колени, и она сидела так несколько секунд, глядя в пол, прежде чем подняла на меня глаза.

— А ты не знаешь про неё ничего, Михаил Алексеевич? — голос был тихий, севший, и в нём не было вопроса. — Беда же случилась у них… Страшная беда…

Дорогие друзья! Пришло время рубрики про Ваших домашних питомцев:

Всем привет! Меня зовут Степан. Можно просто Стёпа, но я предпочитаю полное имя, ибо оно солиднее.

На этой фотографии я косплею Пуховика. Мы с ним во многом похожи.

Мне была неделя, когда первый человек в моей жизни решил, что я в семье лишний. Что мы все лишние, все пятеро котят. И что нас надо утопить. Я ещё толком не видел мир, но он уже решил, что я ему не нужен.

А потом появилась одна настырная девушка. Подруга моей будущей хозяйки. Она сказала тем людям: «Подожди. Через месяц заберут!» И забрала. Всех пятерых в итоге пристроили. Так я оказался в новой семье.

В три месяца я упал с подоконника. Сломал спину. Оказалось, у меня плохо усваивается кальций — кости хрупкие, подвели в самый неподходящий момент. Были уколы, витамины, врачи. Около полугода я жил в клетке для крупных грызунов. Представляете? Кот в клетке…

В том возрасте котята носятся, прыгают, познают мир. А я лежал. И больше ничего не мог сделать.

Когда позвоночник сросся, я по-прежнему отказывался ходить. Не мог запрыгнуть даже на низкий диван, и хозяйка везде разложила подушечки, чтобы мне было проще. Она делала мне массаж. Я орал. Кусался. Мне было больно и страшно, а объяснить я не мог. Но она не бросила меня, за что я ей очень благодарен.

А потом у нас появилась кошечка Стелла. Два месяца, никакого уважения к старшим. Носилась как бешеная, прыгала, задирала меня. Она не знала, что я не могу ходить. Ей никто не сказал. И я подумал, что может и мне никто не говорил? И пошёл за ней, ну не терпеть же эту даму! А потом запрыгнул на тот самый диван. Без подушечек!

Сейчас я немного неуклюж. Шаркаю задними лапами как дед, иногда не рассчитываю прыжок. Но я живу. Сплю где хочу, ем что дают, гоняю Стеллу и иногда разрешаю хозяйке меня гладить.

Меня не утопили. Мне не дали сломаться. И теперь я в семье, которая меня любит по-настоящему.