Лекарь Фамильяров

Глава 3

Я нажал на кнопку домофона. Подержал. Отпустил. Нажал ещё раз. Потом ещё, и ещё, и ещё, пока из динамика не раздалось раздражённое шипение, а через полминуты дверь снова открылась.

Тот же парень. Жвачка, ленивые глаза, пятно от кетчупа. Только теперь на лице было выражение человека, которого оторвали от чего-то важного, вероятнее всего, от прохода до комнаты со жратвой вместе с клеткой.

— Слышь, ты чё, тупой? Я ж сказал…

Он не договорил, потому что моя рука, действуя быстрее, чем голова успела её остановить. Метнулась вперёд, схватила его за нос и крутанула.

Классическая «слива», дворовый приём, которому меня научили лет пятьдесят назад недалеко от этой же улицы. Тело молодое, рефлексы старые, а комбинация, как выяснилось, убийственная.

Парень взвыл и согнулся пополам. Я перехватил клетку с саламандрой из его второй руки, толкнул его обратно в дверной проём ладонью в грудь и захлопнул дверь с той стороны. Всё это заняло секунды три, может четыре.

Из-за двери донеслось невнятное мычание и пара слов, которые при детях лучше не произносить.

Я развернулся и пошёл обратно. Под дождём, с клеткой, в которой молча лежала саламандра.

Первые полквартала я шёл в полной тишине, если не считать стука капель по металлическим прутьям и далёкого гудения мобилей на магистрали. Потом до меня начало доходить, что именно я только что сделал, и тишина внутри головы сменилась чем-то похожим на педагогический совет.

Тебе шестьдесят один год, Покровский. Внутри, конечно.

Ведущий специалист, кандидат наук, человек, который читал лекции в Московском Фам-центре и пил коньяк с членами Учёного Совета. А я только что скрутил нос двадцатилетнему балбесу, как дворовый пацан из-за гаражей.

Блестяще. Достойнейшее поведение для человека моего внутреннего возраста и квалификации.

Это всё гормоны молодого тела. Двадцать один год, тестостерон хлещет, как из пожарного шланга, и реагирует на хамство раньше, чем префронтальная кора успевает включиться. Надо с этим что-то делать.

Медитация, может быть. Или просто не разговаривать с людьми.

Я свернул во двор, обошёл лужу, в которой отражалась серая питерская бесконечность, и вдруг остановился.

Подождите.

А ведь он забрал клетку. Взял из моих рук, сказал «спасибо, чувак» и закрыл дверь. А потом я забрал её обратно. И на всё это не было ни одной подписи, ни одного акта приёма-передачи, ни одного свидетеля, кроме дождя.

Что это значит юридически?

Я оказал экстренную помощь животному, состоящему на балансе Гильдии. Гильдия от оплаты отказалась и от животного фактически тоже, потому что их представитель принял зверя без документов и без претензий.

Потом я, как лечащий врач, изъял пациента обратно, поскольку передача в ненадлежащие условия содержания угрожала его здоровью.

Статья 14.7 Кодекса об Аномальной Фауне, пункт «б»: «Ветеринарный специалист вправе задержать животное, если имеются основания полагать, что возврат владельцу создаёт угрозу жизни и здоровью питомца».

А если добавить к этому, что их же сотрудник прибежал ко мне с требованием незаконной эвтаназии без медицинских показаний, что является административным правонарушением по статье 9.12…

Я шёл под дождём и чувствовал, как на лице расползается совершенно неуместная ухмылка.

А ведь если подать всё правильно и оформить документы так, а не эдак, если подождать ровно столько, сколько нужно, чтобы они сами пришли…

Хм… О, это будет красиво.

Но это потом. Сначала надо дожить до «потом», а для этого нужно, чтобы мембраны в коробке под козырьком оказались живы.

Я прибавил шагу.

Коробки стояли там, где я их оставил. Куртка, которой я их накрыл, промокла насквозь и лежала на картоне мокрой тряпкой. Сам картон разбух, потемнел и при нажатии проминался, как мокрый хлеб. У меня неприятно сжалось в груди.

Я подхватил её и почти бегом добрался до двери клиники. Внутри было тепло и тихо.

Маша сидела на стуле, Пуховик спал у неё на коленях, и обстановка была настолько мирной, что на секунду мне показалось, будто оплавленный линолеум и покорёженная клетка мне приснились.

Не приснились, конечно. Чёрное пятно на полу никуда не делось.

— Вернулись! — Маша вскинула голову. — А саламандра?.. Вы же её отнесли…

Клетка в моей руке ответила за меня. Саламандра внутри повернула голову, и Маша просияла так, будто ей подарили щенка на день рождения.

— Она вернулась!

— Временно, — уточнил я, хотя сам в это не очень верил.

Я поставил клетку у стены и повернулся к Маше. Пора было включать режим строгого, но заботливого доктора, потому что девочка сидела здесь уже несколько часов, а за окном начинало темнеть.

— Маша, тебе пора домой.

— Но…

— Родители с ума сойдут. Который сейчас час, как думаешь?

Она посмотрела в окно, пискнула и прикусила губу. За стеклом действительно было заметно темнее, чем когда мы пришли, хотя в Питере разницу между «днём» и «вечером» иногда может определить только человек с очень развитым воображением.

— А можно я завтра приду? — быстро спросила она. — Я могу полы мыть. И за Пуховиком смотреть. И вообще помогать.

— Полы я сам помою, — я кивнул на чёрное пятно. — Причём прямо сегодня.

— А я буду бесплатно! Честное слово!

— Маша. Домой. Завтра после школы можешь прийти, я никуда его не отдам.

Она посмотрела на меня, потом на Пуховика, потом снова на меня. Аккуратно, двумя руками, передала мне спящий свёрток. Барсёнок даже не проснулся, только мордочка сморщилась и лапки дёрнулись во сне.

— Обещаете?

— Обещаю.

— Вы уже второй раз обещаете, — заметила она с десятилетней беспощадностью. — Если обманете, я вам больше не поверю. Никогда.

— Учту.

Она натянула мокрую куртку, ещё раз погладила Пуховика по голове и вышла, обернувшись в дверях трижды. Колокольчик звякнул за ней, тихо и как-то по-сиротски.

Я остался один. Ну, не считая парализованного барсёнка и надутой саламандры, но они, к сожалению, были не лучшими собеседниками.

Пуховика я отнёс в подсобку и уложил на кушетку. Саламандру пересадил в свежий тёплый таз и поставил в противоположный угол. Лёд и пламя по разные стороны трёхметровой комнаты. Не идеально, но на фоне всего остального — сойдёт.

Теперь мембраны.

Я вернулся в приёмную, поставил разбухшую коробку на стол и вскрыл её. Картон расползся под пальцами, как мокрая каша. Внутри, под слоем промокшего наполнителя, лежали четыре герметичных заводских пакета из плотного серебристого полиэтилена.

Сухие.

Я взял первый пакет, повертел. Швы целые, индикатор влажности на стикере — синий, значит, вода внутрь не попала. Вскрыл, достал мембрану: тонкую, полупрозрачную пластинку размером с ноготь большого пальца, которая стоила как месяц нормальной человеческой жизни.

Вставил в слот смарт-браслета. Секунда. Две.

Загорелся зелёный индикатор.

Я выдохнул так, что саламандра в подсобке, наверное, решила, что в приёмной снова что-то горит.

Мембрана жива. Сканер работает. Клиника не банкрот.

Мы в игре.

Остальные три пакета я убрал в холодильник, который загудел приветственно, как старый пёс, которому бросили кость. Четыре мембраны — два месяца работы. За два месяца либо встану на ноги, либо… ну, о «либо» думать не будем.

Эйфория от спасённых мембран продержалась ровно до того момента, когда я сел за стол и открыл тетрадь. Обычную, в клетку, за двадцать рублей, потому что бухгалтерскую программу мне ставить было не на что и некуда.

Итак. Дебет с кредитом.

Кредит: один миллион рублей. Подчеркиваем два раза, и на всякий случай обводим в кружочек.

Взят у людей, чьи имена лучше не произносить вслух, потому что банк с моей кредитной историей, а точнее, с полным её отсутствием, даже разговаривать не стал. Процент такой, что у нормального человека от одного взгляда на цифру начинается аритмия.

Ежемесячный платёж — сто двадцать тысяч, и это только проценты. Тело долга они великодушно разрешили не трогать первые три месяца. Сарказм — наше всё!

Аренда: сто тысяч Панкратычу. Ежемесячно, без задержек, иначе, цитирую, «методы покруче инспекции».

Мембраны: одна штука — тридцать тысяч. Хватает на полмесяца. Значит, шестьдесят тысяч в месяц только на то, чтобы браслет мог видеть Ядра. Без этого я слепой.

Медикаменты, расходники, коммуналка, еда: ещё тысяч сорок-пятьдесят, если питаться дошираком и не болеть.

Итого минимум для выживания: триста тридцать тысяч в месяц. Это если не покупать новое оборудование, не чинить линолеум, не компенсировать безе Валентины Степановны и не есть ничего, кроме дошираков.

Доходы: формально — ноль.

За сегодняшних двух пациентов мне не заплатил никто. Барсёнок бесхозный, саламандру я забрал обратно вместе с неоплаченным счётом.

Я посмотрел на цифры в тетради. Цифры посмотрели на меня. Мы друг другу не понравились.

Если просто сидеть на кредитные и ждать, пока клиенты сами постучат в дверь с криво заламинированной табличкой, то через два месяца, максимум три, я буду должен людям, которым лучше не быть должным, сумму, которую не отработать и за год. А после этого разговор пойдёт уже не про проценты, а про внутренние органы, причём не в переносном смысле.

Нужна клиентура. Срочно и на регулярной основе. Причём платежеспособная.

Я закрыл тетрадь и убрал её в ящик, чтобы цифры не портили мне настроение своим молчаливым присутствием. Потом достал вторую коробку и начал разбирать.

Это успокаивало. Руки делают привычное, голова отдыхает.

Бинты, три рулона, стерильные. Хирургические нити, два набора, один рассасывающийся, один нет. Дешёвые коагулянты, которые работают, но медленно. Пара литров универсального физраствора в пластиковых бутылках.

Шприцы, упаковка на двадцать штук. Пинцеты, два, один тонкий, один хирургический. Скальпель, один, стандартный. Упаковка ватных дисков. Перекись водорода. Рулон лейкопластыря.

Я раскладывал всё это на полках шкафчика и чувствовал себя полевым хирургом, который разворачивает госпиталь на передовой. Никакого элитного оборудования, никаких алхимических растворов для стабилизации Ядра, никаких профильных препаратов под конкретные виды.

Чистый минимум, на котором можно перевязать, обезболить и не дать умереть. Всё, что сложнее, требует денег, которых нет.

Последний шприц лёг в гнездо, и я закрыл шкафчик. Постоял, глядя на полки через стекло. Полупустые, но хотя бы не пустые совсем. Начало положено.

И тут мне в голову пришла мысль, которая должна была прийти ещё утром, но за всей этой каруселью с барсёнками, саламандрами и Панкратычем как-то потерялась.

Я один.

Совсем один. Если завтра привезут взбесившуюся тварь, которая решит разнести приёмную, кто будет подавать зажимы? Если я буду по локоть в крови на операционном столе, кто примет следующего клиента?

Кто будет сидеть на кассе, пока я вправляю позвонки? Кто проследит за пациентами в стационаре, пока я сплю? Кто, в конце концов, сварит мне чай, когда руки заняты?

Мне нужен ассистент. Хотя бы один.

Живой человек, который умеет не падать в обморок при виде крови, не бояться зубастых тварей и выполнять простые команды типа «подай вон тот шприц и не дыши мне в затылок».

Вопрос в том, кто пойдёт работать в полуподвал на отшибе Питера, к двадцатиоднолетнему никому с базовой Пет-лицензией и криво заламинированной табличкой на двери. За зарплату, которую я пока не могу себе позволить. В помещении, которое пахнет гарью и в котором пол местами оплавлен.

Ответ, скорее всего, — никто. Но подумать об этом стоило.

Я отложил мысли о кадровом голоде и заглянул в подсобку. Пуховик спал на кушетке, серебристые искорки бегали по шерсти, лапки подёргивались. Саламандра лежала в тазу и смотрела на меня одним приоткрытым глазом, как будто проверяя, не собираюсь ли я опять тащить её куда-нибудь.

Убедившись, что я пришёл с пустыми руками, закрыла глаз обратно.

— Отдыхайте, — сказал я им обоим. — У меня экскурсия.

На крючке у задней стены подсобки висела связка ключей, которую мне оставил Панкратыч при подписании договора. Три ключа: от входной двери, от подсобки и один тяжёлый, старый, с ржавой бородкой, который подходил к задней двери, той самой, что пряталась за стеллажом в углу.

Собственно, ради этой двери я и снял именно это помещение.

Ключ провернулся с трудом, замок лязгнул, петли заскрипели, и дверь отворилась в темноту. Пахнуло пылью, холодным бетоном и чем-то железным, застоявшимся, как воздух в заброшенном гараже.

Я нащупал выключатель на стене. Щелчок. Под потолком, мигнув пару раз, загудели длинные люминесцентные лампы, и передо мной открылось пространство, при виде которого сердце привычно ёкнуло, хотя я видел его уже дважды, на осмотре перед арендой.

Бывший цех. Не огромный, но и не маленький: три смежных помещения, каждое метров по тридцать-сорок, с высокими, метра четыре, потолками, бетонными стенами и пыльными окнами под самой крышей.

Первое было относительно чистым, если не считать ржавых крюков в потолке и остатков каких-то станин на полу. Второе завалено мусором, досками, обрывками брезента. Третье, самое дальнее, было пустым, гулким и холодным, как собор.

Пол бетонный, стены голые, проводка висит, как лианы в джунглях. Ни отопления, ни вентиляции, ни водопровода. Пустые, мёртвые комнаты, в которых последние лет десять не было ничего живого, кроме пыли и, вероятно, мышей.

Обычный человек увидел бы здесь руины. Проблему. Статью расходов, которая убьёт и без того дышащий на ладан бюджет.

Я видел другое.

Первое помещение: стационар на двенадцать вольеров с индивидуальным климат-контролем. Вдоль левой стены — холодные боксы для арктических видов, вдоль правой — термокамеры для огненных. В центре — просторные общие вольеры для тех, кому не нужны экстремальные условия.

Второе помещение: операционная и диагностический блок. Два хирургических стола, полноценный стационарный сканер Ядра, который рисует трёхмерную карту каналов в реальном времени, а не ту жалкую плоскую картинку, что выдаёт мой браслет.

Стерильная зона. Автоклав. Полки с препаратами, которых хватит на любой случай, от перелома до коллапса Ядра.

Третье помещение, то, что дальнее, гулкое: реабилитационный зал. Просторный, с мягким покрытием, с тренажёрами для восстановления после травм. Здесь Пуховик будет заново учиться ходить, когда его лапки окрепнут. Здесь покалеченные ареной фамильяры будут вспоминать, каково это — двигаться без боли.

Я прошёл все три помещения насквозь, оставляя следы на пыльном бетоне, и остановился у дальней стены. Здесь была ещё одна дверь, металлическая, с тяжёлым ржавым засовом.

Засов поддался со второй попытки. Дверь открылась наружу, и в лицо ударил сырой, холодный, восхитительно свежий воздух.

Задний двор. Небольшой, заросший бурьяном и крапивой, обнесённый глухим покосившимся палисадником. За палисадником — деревья, а за деревьями начиналось то, от чего по коже пробежали мурашки, хотя я знал, что оно там будет.

Лес. Густой, тёмный, мокрый. Край Дикой Зоны, одного из тех мест, где четыреста лет назад упали метеориты и где до сих пор фонит остаточной Силой. Ни соседей, ни корпоративных дронов, ни любопытных глаз. Только деревья, дождь и лёгкое, почти неуловимое покалывание на коже, как слабый статический разряд.

Я стоял в дверном проёме, вдыхал запах мокрой хвои и смотрел на бурьян, за которым шумел лес.

Здесь будут просторные уличные вольеры для крупных химер. Здесь будет выход для зверей, которым нужен свежий воздух и открытое пространство. Здесь, на границе с Дикой Зоной, я смогу принимать фералов, которых больше никто не возьмёт, потому что ни одна городская клиника не справится с нестабильным диким Ядром в черте жилого квартала.

А когда-нибудь, не через месяц и не через год, но когда-нибудь, всё это вместе станет первым в истории независимым Фам-центром. Не корпоративным и не синдикатским. Не принадлежащим ни одной из тех структур, которые выжимают зверей.

Моим. Свободным. Единственным местом, где измученных, сломанных, списанных тварей будут лечить не потому, что за это платит Гильдия, а потому, что так правильно.

Все это также принадлежало Панкратычу. И когда мы подписывали договор, то мельком обсудили и эти помещения. Он был не против. Сказал: «Все равно пустуют! И никто не берет!»

Так что перспектива вырисовывалась знатная.

Мечта красивая. Контрастировала она с реальностью примерно так же, как чертёж дворца контрастирует с кучей кирпичей и лужей цемента. Но мечта — это вектор. Без неё кирпичи так и останутся кучей.

Я закрыл дверь, задвинул засов и пошёл обратно через пустые гулкие комнаты. Мои шаги гулко отдавались от бетонных стен, и на секунду мне показалось, что эхо звучит не как «тук-тук», а как «потом-потом-потом».

Приёмная встретила меня запахом гари и чёрным пятном на полу. Из мечтателя я мгновенно превратился обратно в человека. Со шваброй!

Нашёл в углу ведро, жёсткую щётку и тряпку. Набрал воды. Опустился на колени и принялся отдирать расплавленный линолеум, который, казалось, сросся с бетоном и сдаваться не собирался.

Работа была тупая, монотонная и почему-то именно поэтому успокаивающая. Скрёб, тёр, отдирал, снова скрёб. Минуту назад я мысленно строил высокотехнологичный Фам-центр с вольерами и сканерами, а теперь стоял на карачках и воевал с линолеумом.

Впрочем, одно другому не мешает. Все великие стройки начинаются с уборки.

Пока руки работали, голова думала о Валентине Степановне и её опавших безе. Надо бы купить коробку хороших конфет и пойти сдаваться.

Извиниться за дым, за шум, за общее впечатление, которое мой Пет-пункт произвёл на окрестности в первый же день работы.

Добрососедские отношения на отшибе — это не вежливость, а стратегия выживания. Одна жалоба в инспекцию, и мне прилетит проверка, которую моя криво заламинированная табличка не переживёт.

Конфеты. Значит, ещё одна статья расходов. Я мысленно добавил её к списку в тетради и тут же пожалел, что сделал это, потому что список и без конфет выглядел как приговор.

Линолеум наконец поддался. Не весь, но самое чёрное, вздувшееся пятно удалось отскрести до более-менее приемлемого состояния. Остался тёмный след, но хотя бы не воняло.

Я встал, разогнул спину, которая хрустнула так, будто мне снова шестьдесят, и отставил ведро.

Швабру прислонил к стене. Вытер руки. Оглядел приёмную. Чище. Не идеально, но чище. Колокольчик висел на гвоздике, бинт лежал на полке, пол был мокрый, но уже не чёрный. Сойдёт.

Я подумал, что сейчас самое время заварить ещё одну кружку чая, сесть и спокойно составить план на завтра. Найти объявления о продаже дешёвого оборудования. Посмотреть, сколько стоит самый паршивый вольер. Прикинуть, где взять клиентуру, которая будет платить, а не приносить бесхозных барсят и чужих саламандр.

Нормальный человек, конечно, сначала составил бы бизнес-план, просчитал бы бюджет, нашёл бы поставщиков и только потом снимал помещение. У меня план был, и бюджет просчитан, и поставщики на примете, шестьдесят лет опыта не пропьёшь.

Просто я сделал всё в три раза быстрее, чем следовало, потому что каждое утро завтракал с родителями и знал, как именно они умрут. Папа шутил за столом, мама наливала чай, а я сидел напротив и не мог проглотить ни куска, потому что видел не их лица, а даты.

Нужно было уехать. Не «хорошо бы», не «со временем», а прямо сейчас, иначе я бы сломался. Поэтому подписал аренду раньше, чем довёл план до ума. Ничего, план догонит. Главное — не сидеть за тем столом.

Чайник как раз начал свой привычный надрывный вой, когда входная дверь распахнулась с таким грохотом, что колокольчик, только-только повешенный обратно на гвоздик, снова сорвался и улетел под стеллаж.

На пороге стоял парень. Мокрый настолько, что с него не текло, а лилось, как будто он не шёл по улице, а плыл. Невысокий, жилистый, с острым лисьим лицом и бешеными глазами, в которых одновременно читались паника, азарт и полное отсутствие инстинкта самосохранения.

Саня. «Шустрый». Мой друг детства, мелкий контрабандист, авантюрист и человек, у которого понятие «нормальный вторник» включало примерно всё, от побега с рынка магической фауны до проникновения на запретный склад Синдиката.

В руках он с явным трудом удерживал тяжёлый брезентовый свёрток, который дико дёргался и издавал звуки, не предвещавшие ничего хорошего. Что-то среднее между рычанием, шипением и звуком, с которым лопается воздушный шар, наполненный гравием.

— Миха! — выдохнул Саня, и с его куртки на мой свежевымытый пол хлынул водопад.

— Ты его украл? — только и спросил я.

— Да, но это неважно! Спасай! А-а-а, оно сейчас рванёт!