Левиафан

Глава 22

Следующие два дня предсказуемо превратились в хаос. Я этого ожидал — было бы странно ожидать чего-то другого в сложившейся ситуации, — но я ожидал, что этот хаос затронет только нас, тех, кто согласился на предложение адмирала.

А он затронул всех.

Часть первокурсников просто исчезли в середине прямо следующего же дня. Пятеро знатных, чьих имен я даже не запоминал, просто не пришли на очередное занятие, и проигнорировали обед. Только потом, уже после обеда, выяснилось, что они изъявили желание отчислиться из Академии и покинуть ее, даже несмотря на то, что их родители отказались их забирать. Они-то отказались, но на основании этого отказа никто, разумеется, не получал права насильно удерживать курсантов, если он вздумали отчислиться. Их просто отчислили, а там дальше пусть уже они сами разбираются с родителями, у которых другая точка зрения по этому вопросу.

— Назад их, конечно же, никто не восстановит после этого. — пояснил Стуков, который и рассказал нам все это после обеда демонстративно-равнодушным тоном. — Во-первых, они с гарантией пропустят что-то из программы обучения…

Что «во-вторых» он не произнес, только коротко глянул на нас и поджал губы.

Оно, в общем-то, и так понятно, что там подразумевалось — что-то вроде «Крысам, сбежавшим с корабля, который передумал тонуть, назад ходу нет». И понятно, что такого он никогда не скажет вслух курсантам, это непрофессионально. Даже «во-первых» уже было на самой грани профессионализма, и как по мне даже слегка выходило за нее, но у Стукова явно был другой взгляд на этот вопрос, раз уж он решил этим с нами поделиться.

Даже странно, что бегунков нашлось всего пятеро. А еще страннее — что среди них не было Довлатова. Все пятеро были из знатных семей, и наверняка обсуждали уход из Академии в своем знатносемейном кругу, в который и Довлатов однозначно был вовлечен тоже, а на тебе — остался. Может, причина тому — вчерашнее откровение адмирала о том, что отец отказался его забирать из Академии, даже несмотря на грозящую опасность, вылившееся в обиду на родителя. Может, в чем-то другом, может, даже, в том, что Довлатов решил действовать «на авось» — авось не заразится, особенно если учесть, что ему-то не светят выходы в море. Короче, он и его прихлебалы, за исключением одного, чьей фамилии я так и не запомнил, остались с нами.

И, конечно же, остались все простолюдины. Это было как раз ожидаемо, потому что Академия — их единственный шанс как-то подняться над уровнем среднего обывателя, а для кого-то — даже вырваться из кромешной и беспросветной нищеты, в которой прошла большая часть их жизни. Тут уже не до шансов заболеть ржавкой, которые, после всех принятых в Академии мер, были, прямо скажем, весьма призрачными. А для тех, кого не выбрали в экипаж корабля — так и вовсе нулевыми.

А тех, кого выбрали, было всего десять человек. В смысле, выбрали-то, может, и больше, но вот согласились по итогу только десять. И семеро из десяти это парни — я, Агатов, Волков, Кросс, двое простолюдинов и один знатный — Василий Третьяков. С заносчивой компанией Довлатова я его не замечал, но и пообщаться и узнать, что это человек, тоже как-то не сложилось, однако, то, что он вошел в нашу десятку, и при этом не отказался от этого то ли права, то ли проклятья, уже вызывало некоторое уважение к его персоне.

Из трех девушек знатной оказалась только одна, и, конечно же, это была Алина Агатова. Я был ба крайне удивлен, если бы ее не оказалось в нашей десятке, причем по любой из причин. Представить, что она откажется от такого необычного предложения было крайне сложно, а представить, что ей даже не предложат — вообще невозможно!

Интуиция подсказывала, что два дня, про которые нам говорил адмирал, выделены не просто так, и оказался прав. В понедельник, сразу же после ужина, в спальню заявился Стуков, собрал нашу десятку и велел идти за ним.

Как я и думал, эти два дня, что разделяли нас и первый выход в море, никто даже не собирался тратить впустую. Даже наоборот — в них попытались впихнуть все то, что должно было занять у нас целый год, если не два, и трамбовать все это пришлось, конечно, неприлично плотно.

Поэтому Стуков и увел нас после занятий в стрелковую галерею, в которой мы были буквально четыре часа назад — отрабатывали стрельбу с упреждением в движущиеся мишени. Вот только в этот раз он раздал нам вместо винтовок револьверы Стивенсона — точно такие же, как тот, что я буквально пару дней разбирал в тренировочной комнате, набивая себе опыт.

— У каждого члена экипажа должно быть при себе оружие. — пояснил Стуков, пока мы вертели в руках новое (для всех, кроме меня) оружие. — Абсолютно всегда при вас должно быть хоть какое-то оружие, потому что в любой момент времени может случиться что-то, что не даст вам времени бежать до арсенала, а то и вовсе — придется пробиваться на него с боем. Личное оружие каждого морского стражника — это револьвер Стивенсона, и, по желанию, еще и клинок, с которым вы уже познакомились на занятиях у Морены Радин. Обычно носят только револьвер и несколько десятков патронов к нему, поэтому вы должны будете научиться с ним обращаться, прежде чем вас можно будет допустить на борт корабля.

И следующие полтора часа Стуков рассказывал о конструкции револьвера, о том, как его разбирать-собирать, как его чистить и перезаряжать, и, конечно, же, как из него стрелять. Как правильно целиться, как спускать тугой спусковой крючок и что делать, если выстрела не произошло.

Револьвер Стивенсона, надо признать, с технологической точки зрения был выполнен весьма неплохо. Подобно какой-нибудь матебе из моего мира, он стрелял из нижней каморы, а не из верхней, и благодаря этому ствол конструкторы расположили гораздо ниже, чем в привычной компоновке. Это автоматически уменьшило плечо отдачи, благодаря чему револьвер под довольно приличный патрон (не 12.7 конечно, но и 9 миллиметров тут не пахло) не пытался вывернуться из рук при стрельбе. К тому же, конструкторы умудрились сделать так, что часть пороховых газов при выстреле отводились к барабану и автоматически прокручивали его, и это снимало часть усилия при нажатии на спусковой крючок. Если бы они придумали как через это же еще и курок взводить, вообще цены бы им не было, но к сожалению, не придумали, и приходилось по старинке — или давить на спуск изо всех сил, как на кнопку отмены детонации ядерной бомбы, или взводить курок перед каждым выстрелом большим пальцем.

Ну и бахала эта хреновина тоже будь здоров. Короткий ствол, мощный патрон с тупой экспансивной пулей — и в итоге получалась буквально карманная артиллерия, которая не только остановит атакующего, не только нанесет ему катастрофические повреждения, но еще и оглушит безумным грохотом и ослепит яркой вспышкой. Прежде чем мы перешли к стрельбе, Стуков раздал всем хлопковые беруши, но помогали они, прямо скажем, так себе — после пятидесяти патронов я все равно ощущал себя так, словно отстоял два раунда против Майка Тайсона. Причем все эти два раунда он бил исключительно в голову.

Надо, надо что-то придумать насчет активных наушников. Поговорить с Буми, вдруг в ему полубезумную голову придет идея, как сделать их, пусть даже с использованием марина? Не думаю, что там понадобится прямо так уж много.

Система в этот раз зажала очки опыта — видимо, решила, что с меня хватит и тех, что я получил за изучения револьвера в тренировочной комнате, — зато расщедрилась, когда Стуков привел нас на следующее внеклассное занятие — «кораблистику». Сигизмунд дель Рой радушно, будто мы не крали его личное время вне занятий, проводил нас в демонстрационный зал, где нам уже ждала масштабная модель корабля, на котором нам предстояло совсем скоро отправиться в море. Вернее, только треть этой модели, потому что целиком она, ясное дело, не влезла бы в зал, поэтому, как дель Рой и говорил, пришлось изучать устройство судна по частям.

— Эсминец «Александра» слегка отличается от типового корабля проекта семьдесят шесть шестнадцать! — пояснял дель Рой, водя нас на палубам и длинной указкой тыкая то в один то в другой элемент конструкции. — У него на три орудия больше, и броня мощнее, чем у стандартного аналогично эсминца, но за это пришлось поплатиться двумя торпедными аппаратами, оставив всего один. Так как «Александра» в основном занята патрулированием вокруг Вентры, ее основными противниками являются пираты и изредка левиафаны, а против что тех, что других торпедные аппараты практически бесполезны. И те и другие слишком быстры, а пиратские скорлупки к тому же в массе своей еще и слишком маленькие, чтобы всерьез пытаться попасть в них тихоходной торпедой.

Ну понятно, про управляемые торпеды тут пока не то что не слышали — даже не задумывались, радиотехнологии тут в самом зачатке, хорошо что корабли друг с другом не морзянкой и не флажками общаются, хотя, уверен, и то и другое тут и изучают и используют в критической ситуации — их и в моем мире изучали и даже изредка использовали. А против мелких пиратских корытец, которые я видел своими глазами, пушки с осколочными снарядами, особенно если они снабжены каким-то механизмом контролируемого подрыва, будут куда как эффективнее. Против левиафанов — не знаю, левиафанов я не видел, а вот против пиратов — точно. Если, конечно, не повезет наткнуться на их крупный корабль, которые нет-нет да и попадались морским стражникам тоже.

Полтора часа дель Рой водил нас нас по носовой части «Александры», в которой, в основном, и должно было пройти наше плавание — в ней и в средней части. В кормовой наше присутствие вообще не предполагалось, поскольку там находилась жилая зона командования, а мы должны были исполнять роль простых матросов, поэтому нет ничего страшного, если мы не успеем изучить ее. А мы гарантированно не успеем, поскольку у нас всего два дня, и первый из них уже закончился.

Мы едва успели вернуться в спальню до отбоя, и, конечно же, ни о какой самостоятельной работе, как тут называли задания на дом, речи уже не шло — мы были вымотаны в хлам, даже я. Однако Стуков сразу очертил границы — до момента нашего возвращения из патруля никто из преподавателей не будет требовать с нас домашнее задание, и даже все то, что мы пропустим за те три дня, что будем находиться в море, не понадобится потом демонстративно наверстывать, отчитываясь перед комиссией.

— Практика — лучший преподаватель. — напутственно произнес Стуков, и ушел за мгновение до того, как прозвенел колокол к отбою.

Я, в общем-то, был с ним согласен, но это скорее всего из-за предвзятого отношения ко всей этой ситуации. Перспектива снова оказаться в море, пусть даже всего на три дня, пусть даже в роли простого матроса, почему-то вызывала во мне волнение покруче чем в пятибалльный шторм. Я буквально ощущал на губах вечный солоноватый привкус, который невозможно смыть, потому что его источник буквально окружает тебя со всех сторон — брызжет через фальшборт, оседает из влажного воздуха, намерзает чешуйками льда на все вокруг, когда температура опускается ниже нуля… Я буквально ощущал постоянную качку, которая заставляет новичков ходить по стеночке и держась за все, что попадется под руки, а опытных — на автомате ловить моменты взлетов на гребни волн и падения в ложбины меж ними, и наклоняться в соответствующую сторону, как своего рода гироскоп.

Да, я однозначно люблю море, это факт. Я это понял еще в тот момент, когда выплывал из таинственной, полной марина, пещеры, которую мне вряд ли суждено найти снова, но сейчас я в этой мысли уверился на все сто процентов. Не знаю как и почему я попал в этот мир, но попал я в него крайне удачно. Мир, в котором куда ни плюнь — везде вода, веде море, — это однозначно отличный мир для такого, как я.

Можно даже сказать, идеальный мир.

Единственное, что меня беспокоило — это Буми, вернее, то, что он должен был сделать и передать мне. Когда мы расставались в последний раз, он сунул мне в руки странную красную горошину и заявил, что это одно из его мариновых изобретений, над названием которого он даже не думал и назвал его просто — «связник». Вторую такую горошину, которая связана с моей, он обещал отдать пареньку-посыльному, и, когда тот принесет на проверку изготовленные детали, он меня вызовет через свой связник, и горошина завибрирует и сменит цвет. И вот теперь я не был уверен как с моим связником поступить — а вдруг посыльный принесет детали, пока я буду в море? Логично, что забрать их я не смогу, а доверить это дело кому-то другому… Ну, абсолютно исключено! Мало того, что никто просто не поймет, если с деталями будет что-то не так, так еще и сломает ненароком что-нибудь важное, или потеряет!

Наверное, лучше связник все-таки взять с собой. Вряд ли у них прямо большой радиус действия, а значит когда посыльный поймет, что связь до меня «не проходит», он скорее всего вернется обратно к Буми и расскажет о случившемся. А тот, будем надеяться, сохранит детали до того момента, пока я снова не выберусь в город — а я выберусь тем или иным путем. Не легальным, так через подземный ход, не впервой.

С этими мыслями я уснул, потому что интуиция подсказывала мне, что наша подготовка еще ой как далека от завершения.

И я оказался прав. Второй день подготовки оказался ничуть не легче, чем первый, даже тяжелее. Никакой стрельбы, никакого оружия, только демонстрационный зал и вторая, средняя, часть «Александры». Она была набита всяким интересным и требующим изучения плотнее, чем любая другая часть корабля — тут была и надстройка, мозг корабля, где решения принимаются и откуда они начинают свой путь к исполнению, и машинное отделение — сердце, заставляющее корабль, двигаться, да и вообще жить. Здесь не было места столовым, кают-компаниям, жилым помещениям, здесь все место отводилось под потроха корабля, и нам требовалось хотя бы запомнить, где что находится и как выглядит аварийный клапан третьего двигателя и чем он отличается от задвижки патрубка забортной воды.

Трогать, впрочем, что тот, что другой нам, по идее, не предстояло…

Последние полтора часа перед отбоем стали самым тяжелым испытанием. Дель Рой не зря во время экскурсии уделял особенное внимание расположению коридоров, и их ширине, а также особенной манере передвижения по ним:

— Запомните, правило очень простое! Движение правостороннее, как на улицах для машин! Вперед, то есть, к носу, движемся только по правому борту! Если вам нужно к корме, вы все равно движетесь к носу до того момента, пока не встретится коридор, по которому вы сможете сменить направление! Это контринтуитивно, но в случае тревоги или другого форс-мажора это будет быстрее для вас, а главное — для всего остального экипажа, — нежели вы начнете пытаться ломиться навстречу организованной толпе! А теперь — за дело!

«За дело» означало тренировку. Дель Рой расставлял нас в разные точки макета «Александры», а потом командовал в какой точке корабля надо оказаться и следил за тем, чтобы все это выполнили правильно.

— Есть путь короче! — кричал он, когда Волков замешкался и свернул не в тот коридор. — А вы, курсант, вообще оказались за бортом и считай погибли!

Это уже Кроссу, который решил, что он самый умный, и решил выбраться с нижней палубы на верхнюю по обшивке, цепляясь за стыки. Сейчас-то у него, конечно, получилось, но вот будет хотя бы небольшое волнение, да еще и обшивка мокрая — и он сам не заметит, как окажется в воде, тут дель Рой прав.

Бегать по лестницам и палубам, да еще и пытаясь удержать в памяти все переплетения коридоров, чтобы понимать, где путь короче, оказалось намного утомительнее, чем я думал. Настолько, что одна из девушек по имени Амелия не выдержала и потеряла сознание от перенапряжения, а когда ее привели в себя — расплакалась и попросила не выгонять ее из нашей десятки, потому что она очень хочет в море.

— Это уже решать буду не я, милочка. — дель Рой покачал головой, хоть по его лицу и было видно, что он откровенно сочувствует Амелии. — Это будет решать капитан Стуков… и адмирал фон Дракен, конечно. Но прямо здесь и сейчас, конечно же, никто никого никуда выгонять не будет — у меня нет таких полномочий, в самом деле.

Он открыто и по-доброму улыбнулся и Амелия улыбнулась тоже — несмело и с наивной надеждой во взгляде.

Второй день нашего скоростного обучения, которое даже ликбезом назвать язык не поворачивался, подошел к концу. Впереди — лишь практика. Корабль. И море.

И началось все это совсем не так, как я ожидал…