По бокам кованой железной лестницы, ведущей вниз, висят большие портреты Эми Уайнхайус, Джима Моррисона, Хендрикса, Курта Кобейна и других членов «Клуба 27». Их лица подсвечены красными лампами, а под каждой фотографией подписаны годы жизни. В конце лестницы висит пустая рамка с надписью: «Здесь можешь быть ты». Я прохожу дальше, через небольшой кирпичный коридор, подсвеченный синим неоном, кто-то из посетителей кивает мне, но я не понимаю, кто это, и просто иду в зал. Это большое пространство со сценой и колонками, висящими по периметру под потолком, длинной барной стойкой, за которой большая толпа, множеством столиков. Чуть дальше вип-зона, она выше основного зала, и у лестницы стоит зевающий охранник. Я осматриваю зал в поисках кого-нибудь, кого звала Катя, но не нахожу и просто встаю у барной стойки, подумывая о том, чтобы написать или позвонить Кате, но меня окликает бармен:

— Чем будете убиваться?

Я смотрю на него, а потом перевожу взгляд на руки, на запястьях которых видны порезы, и думаю: настоящие они или все же грим.

— Да, дайте, пожалуйста, колу с лимоном, — говорю я, а он смотрит на меня и отвечает:

— Ну, и она может, в принципе, убить. Минута.

Рядом со мной компания ребят, обсуждающих исчезновение одного общего знакомого, я пытаюсь вслушаться в беседу, но потом вижу, как по неоновому коридору идут Катя с Артемом. Увидев меня, он взмахивает рукой, а Катя просто кивает.

— Привет, — хлопает меня по руке Артем, приобнимая. Катя целует в щеку и спрашивает:

— Ты давно здесь?

— Только что, — отвечаю я и смотрю на темные круги под ее глазами.

— Ты заказал уже? — спрашивает Артем, наблюдая за барменом.

— Да, колу жду.

— А покрепче не хочешь ничего? — спрашивает Катя.

— Может, чуть позже. Мне тут сказали, что и кола может убить, — говорю я и смотрю в сторону синего коридора. — Кто еще приедет?

— Света, Ксюша и…

— И?

— По привычке хотела… забыла, что больше уже никто, — отвечает Катя и смотрит в сторону пустой сцены. Я понимаю, что она имела в виду.

Бармен приносит бокал колы, стакан со льдом и несколько долек лимона на блюдечке с цифрой «27». Артем просит у него два коктейля под названием «Курт», а Катя что-то листает в телефоне.

— А почему именно здесь мы сегодня? — спрашиваю я.

— Потому что тут вкусно, — говорит Катя, — и атмосферно.

— Ну да, веселенькое место, — отвечаю я, — странно, что я раньше о нем не слышал.

— Оно открылось год назад.

— Пойдемте в вип, — говорит Артем, — нам туда принесут.

Я беру в руки стакан с колой и направляюсь за Катей с Артемом, слыша, как кто-то из компании ребят у барной стойки произносит:

— Может, он просто исчез? Или его сожрали псы.

Артем показывает что-то на запястье охраннику, потом кивает в сторону Кати и меня, и охранник отходит в сторону, а мы поднимаемся по лестнице, проходим через ряд кожаных порванных диванов, из которых торчат куски пожелтевшей обивки, между ними стоят столы, на которых кнопки вызова официанта и меню, заляпанное «кровью», за столами сидят молодые люди, и все пьют коктейли странного вида. Артем доходит до столика 27 и падает на диван, Катя садится рядом, а я напротив.

— Завтра уже? — спрашивает Артем.

— Угу, — говорю я, — завтра.

— Во сколько? — спрашивает Катя.

— Вечерний, в двадцать, из Шарика. — Я смотрю, как Катя правой рукой чешет себе левую сторону шеи.

Я делаю большой глоток колы и опускаю голову, замечая в меню блюдо под названием «Жуй быстро, умри молодым», рядом с которым следы рисованной крови. Мы молчим, когда официант подходит к нашему столику.

— Два «Курта», — говорит он и ставит два тонконогих бокала с прозрачной жидкостью рядом с Катей и Артемом. Потом достает из кармана два красных охотничьих патрона и высыпает из них в бокалы какие-то шарики, наподобие картечи, отчего жидкость становится красной и внутри что-то начинает шипеть. — Приятного!

Официант уходит, Артем поднимает бокал и говорит:

— За Миру и Алекса. Было хорошо!

Катя берет свой бокал, и мы все чокаемся, а потом она добавляет:

— Обычно вроде бы не чокаются.

— Неважно уже. — Артем снова смотрит в сторону бара.

— Ты чего там ищешь? — спрашиваю я.

— Да так, ничего, — отвечает он, а Катя смотрит на меня и поднимает брови, потом добавляет:

— Когда же эти две приедут? — Она смотрит в телефон, а потом кладет его на стол вниз экраном.

— Да приедут, чтобы попрощаться.

Артем кому-то кивает, а потом говорит, что скоро вернется, и уходит. У бара человек в худи жмет Артему руку, и Артем сразу засовывает ее в карман джинсов. Парень в худи уходит в синий коридор, а Артем — за бар, под табличку «WC». Я смотрю на это вместе с Катей, которая спрашивает меня:

— Сходим потом вместе?

— Куда?

Она ставит бокал на стол и удивленно смотрит:

— Как куда?

— Прости, не понял, — отвечаю.

Катя кивает в сторону таблички «WC», а потом, улыбаясь, чешет нос, а я говорю:

— Нет, завтра же улетать.

— Давай сегодня улетим вместе, а завтра уже сам. — Катя смотрит пристально на меня, я ощущаю легкое волнение и молчу. — Короче, не парься вообще, как хочешь. — Она машет в сторону синего коридора, из которого выходят Света с Ксюшей.

Света рассказывает, как целый день провела с мамой: они ходили в спа, потом обедали, потом поехали по магазинам, потом снова обедали, потом пошли на маникюр, и Света очень сильно устала от мамы, рассказывает она и спрашивает, где Артем, а Катя отвечает, что он отошел и скоро вернется, а Света добавляет, что хорошо, когда люди возвращаются после того, как отходят, а Ксюша начинает громко смеяться, и когда она запрокидывает голову, то ее волосы бьются по моему лицу, и я чувствую как они вкусно пахнут, и мне хочется спросить, что это за аромат, но возвращается Артем. У него расширены зрачки. Я смотрю, как на сцену выходят какие-то музыканты, один из которых садится за ударную, двое других начинают подключать гитары, а я чувствую на себе пристальный взгляд Артема, и, когда поворачиваюсь, он кивает мне, я пожимаю плечами, а он смеется. Ксюша начинает рассказывать, как спала весь день, и вообще, если бы не мой завтрашний отлет, то спала бы дальше, но надо увидеться и попрощаться, а я отвечаю, что мне это очень приятно и что буду рад со всеми встретиться там; все смеются, кроме Кати, которая смотрит на меня грустным взглядом, и мне становится немного неудобно, а Артем ей передает небольшой сверток, который она кладет в карман. Он спрашивает, одна ли она пойдет, а Катя кивает в мою сторону и говорит, что я уже согласился давно, когда я ни на что не соглашался. Катя встает и смотрит на меня, после чего я поднимаюсь, и мы выходим из-за стола, и я понимаю, что никуда не хочу идти, но сесть обратно тоже будет странно, и мы выходим из випа, проходим мимо бара, у которого компания ребят продолжает говорить об исчезнувшем друге, а мне хочется остановиться и подслушать их разговор, но Катя идет слишком быстро, и мне приходится идти за ней.

В кабинке туалета Катя разворачивает пакетик, который ей передал Артем, потом достает из кармана банковскую карточку и высыпает на нее немного белого порошка.

— Дай какую-нибудь карту, — говорит она, и я достаю из кошелька университетскую карточку и передаю ей. Она разделяет на две полоски и просит купюру, и я скручиваю 50 долларов и протягиваю ей; она убирает две дороги и прислоняется к стене, быстро моргая, а потом передает мне пакетик с порошком и карточку, на которой я повторяю все то, что она делала, и беру в руки скрученную купюру, приставляя один ее конец к левой ноздре, а второй — к началу белой полоски на черной карточке. Закрываю глаза, резко вдыхаю носом, проводя купюрой по дорожке, потом повторяю все то же со второй дорожкой, а потом Катя забирает карточку и проводит ее поверхностью по своему языку, а я встаю у стенки напротив нее и смотрю на красную лампу над нами.

— Ну как ты? — спрашивает через минуту Катя.

— Хорошо, — говорю я, — странно.

Катя делает шаг в мою сторону, кладет ладонь мне на шею, обнимает, тянется и целует в губы, прикусывая нижнюю, а потом начинает целовать мой подбородок, шею, виски, я закрываю глаза, и она обхватывает мою голову и целует мои закрытые веки, щеки и снова губы. У меня кружится голова, но она прижимает меня к стенке сильнее, продолжая целовать, потом наклоняет мою голову и упирается носом в волосы, глубоко дышит. Я уворачиваюсь и смотрю в ее черные зрачки, а она начинает расстегивать мне ремень и дышать быстрее. Эхом из зала доносится тяжелая музыка, и я останавливаю ее и говорю:

— Кать…

Она смотрит на меня не моргая и произносит полушепотом с небольшим смешком:

— Андрей!

— Кать, подожди, — говорю я, но она не останавливается, и ее зрачки, как мне кажется, становятся еще больше, и я крепче сжимаю ее руку. — Кать, пожалуйста…

— Андрей, что происходит? — нервно спрашивает она. — Чего ты хочешь, ты скажи мне?

— Кать, все как-то не так, — говорю я, и она отходит к противоположной стенке, скрещивает руки на груди и смотрит на красную лампу. — Прости, Кать, я не знаю, но так не должно быть, наверное.

— А как должно быть? — спрашивает Катя, не глядя на меня, а я застегиваю ремень обратно. — Хочешь, уедем отсюда?

— Нет.

— Я не знаю, Андрюш, что в твоей голове, но я бы все отдала, чтобы в ней находиться. Ты же понимаешь, что я тебя всегда любила… и… люблю, Андрей, — говорит Катя, а я смотрю на нее, и мне становится неуютно и немного совестно.

— Катя, ты очень дорогой мне человек, но…

— Но?

— Но у тебя Артем, а у меня…

— Я уже говорила об Артеме, а у тебя что?

— А у меня все трудно, — отвечаю я, достаю из кармана джинсовки сигареты и закуриваю. — Вообще, у нас все трудно! У всех. Особенно после того, что я узнал вчера.

— У тебя в голове трудно, — отвечает Катя, — но это все можно поправить. А про то, что ты узнал вчера, забудь. Мы все про это забыли.

— Я не знаю, — отвечаю я и выдуваю дым под красную лампу, — мне кажется, что уже ничего не исправить. И что всё как-то связано вокруг. А что, если реально связано?

— Всё в прошлом, Андрей. Ничто не связано. Не думай о том, что было тогда. Думай о настоящем.

— Так в этом настоящем мы в каком-то пиздеце.

— В этом настоящем мы здесь, и с нами все в порядке. Прекрати, слышишь? Может, еще по одной? — Катя достает карточку.

— Не-не, мне пока хватит, — говорю я, смаргивая, — хватит.

Катя делает шаг ко мне, берет за руку, в которой сигарета, притягивает ее к своим губам, затягивается, выдувает дым мне на грудь, поднимает глаза и говорит:

— Не загружайся, Андрей. Я не буду давить на тебя, просто пусть все будет хорошо. Хорошо? — спрашивает она.

— Угу, — говорю я и снова затягиваюсь, а Катя становится на носочки, прислоняется своими губами к моим, вдыхает дым из моего рта и выпускает его под потолок, а потом быстро целует в губы и говорит:

— Давай все-таки еще разложимся и пойдем к нашим. Все хорошо, дай купюру!

Когда идем через основной зал, на сцене я вижу Курта Кобейна, который сидит у микрофона, играет на гитаре и поет «The Man Who Sold The World». На нем синие кеды, голубые джинсы, белая майка, поверх которой надета рубашка, а поверх нее — белая куртка-барашка, и мне хочется подойти ближе к сцене и всмотреться в его закрытые глаза, а может, даже подняться к нему на сцену и потрогать его, но потом вспоминаю, что это клуб «27» и здесь все не по-настоящему. Я поднимаюсь в вип и падаю на диван, а Ксюша со Светой берут у Кати пакетик и черную карточку и выходят из-за стола, на котором стоит уже много пустых бокалов, какая-то еда, одно блюдо — скорее всего, тирамису — в виде могилы, в которую воткнута металлическая вилка. Артем спрашивает, как все прошло, Катя говорит, что очень хорошо; я тоже говорю, что все круто, беру в руки меню и вижу, что крови на нем становится больше и она расползается по бумаге, а потом я вижу, как падает красная капля. Я провожу по ней большим пальцем, оставляя кровавый след на бумаге. Потом кровь начинает литься тоненькой струйкой, я поднимаю голову, Катя с Артемом с испугом смотрят на меня

— Старик, пиздец, ты чего? — спрашивает Артем.

А я снова опускаю голову и вижу, как кровь попадает на рукава черной джинсовки, а потом я дотрагиваюсь до своего носа, отвожу руку и смотрю на пальцы, на которых появились следы крови.

— Возьми! — кричит Катя и протягивает ворох бумажных белых салфеток. Я беру их, прикладываю к носу, направляюсь к туалету. У бара я слышу, как кто-то говорит мне в спину: «Надо заказывать его портрет», а Курт Кобейн на сцене громко поет «Smells Like Teen Spirit», из туалета выходят Света с Ксюшей, они видят меня и говорят почти хором:

— Блядь, что с тобой?

Быстро забегаю в кабинку, закрываю дверь, выбрасываю в ведро окровавленные салфетки и наклоняюсь над белой раковиной, которая в секунду пачкается. Включаю холодную воду, начинаю тереть переносицу и высмаркиваться кровью, а эхом из зала доносится: «Hello, hello, hello, how low? Hello, hello, hello…» Я высмаркиваюсь с такой силой, что края раковины покрываются красными каплями: «What the lights out, it’s a less dangerous. Here we are now, entertain us». Пытаюсь остановить кровь, но она течет не переставая, и паника возвращается c такой силой, что подкашиваются ноги.

Я поднимаю взгляд к зеркалу и вижу в нем потемневшего себя с красными линиями под носом, которые останавливаются на верхней губе, и я облизываю ее, чувствуя во рту привкус железа, а потом что-то на меня находит, и я с размаха бью кулаком по зеркалу и вижу в нем знакомую паутинку из осколков, по которой скатываются капли крови, и в этой паутинке — свое преломленное отражение.

Загрузка...