Молох

Глава 11

Глава 11

Никакой близости. Его главное правило.

Кир не ночевал с Евой, не спал в одной постели, не проводил много времени, встречаясь только для секса. Был уверен, что это убережет его от душевной привязанности, но почему-то в этот раз привычная и проверенная схема давала обратный эффект. Каждая проведенная с Евой минута жгла ему сердце. Хотелось видеть ее чаще и дольше.

«Не уйду… » – пообещал он, прекрасно понимая, что оставаться с ней на ночь не стоило. Не для него она. Эта домашняя девочка, с ее искренними желаниями и правильными мечтами, с ее домашними котлетами и заботами о подруге-проститутке. Она чужая в его грязном, жестоком мире, чужая в его жизни. Ее здесь быть не должно. И он тоже ей чужой. Циничный, почти потерявший веру в людей.

Он все это понимал, но ничего не мог с собой поделать. Его влечение выходило за рамки примитивного сексуального, это была всеобъемлющая тяга. Что-то большое и сильное. С чем он не мог справиться.

Нужно было дать ей уйти, как говорил Скиф. Отпустить еще тогда. Но он не смог. А теперь Ева вызывала в нем опасные и неправильные чувства, хотя он давно уже никого не пускал в свое сердце и не испытывал ни в ком потребности.

Молох давно понял одну простую вещь: у каждого человека есть слабость, ради которой он может нарушить все свои принципы.

Теперь боялся, что и него такая нашлась.

Боялся он, что станет Ева его слабостью, болью… и еще черт знает чем…

– Я в душ, – сказала Белова, как только они зашли в квартиру.

– Нет, сначала я, – заявил Кир, и она засмеялась:

– Почему это?

– Так надо.

– Ладно. Ты что-то задумал?

– Наверное, – неопределенно отозвался он.

Ева встала у шкафа и посмотрела на полки с вещами, выбирая, во что переодеться. Скальский, разумеется, припер в эту квартиру не весь ее гардероб, а лишь скромную его часть. Видимо, рассчитывал, что остальное она купит, но Ева не спешила тратить его деньги. И теперь застыла в раздумьях. Всё не то. Оставаться в джинсах и рубашке не хотелось, а никаких сексуальных сорочек или пеньюаров у нее на такой случай не имелось.

Кир уже вышел из душа, она так и стояла, задумавшись.

– В чем проблема? – спросил он, заметив ее нерешительность в выборе одежды.

– Думаю, во что переодеться. Чтоб и мне было удобно, и выглядеть прилично, – чистосердечно призналась она, не решаясь маскировать свою неловкость ложной самоуверенностью.

В этом не было никакого смысла, ибо она перед Киром как на ладони. Она сама и все ее помыслы.

Он снял с вешалки свою рубашку.

– До этого момента я при тебе только раздевалась, одежда мне была не нужна, – добавила Ева и, взяв его рубашку, ушла в ванную.

Это правда. Он помнил лишь один наряд – то свадебное платье, в котором увидел ее в первый раз. Всё, что на ней было надето после, он уже не припоминал. Что бы это ни было, оно сразу оказывалось на полу. А она перед ним голая. Или под ним. Как угодно и где угодно.

– Это всё просто решается. Ты идешь в магазин и покупаешь всё, что тебе нужно, – напомнил Кир, заглянув к ней в ванную.

– Я помню.

Ева медленно разделась и встала под душ. Скальский наблюдал за ней, как будто не собираясь никуда уходить. Она думала, что он к ней присоединится, потому что обычно он именно так и поступал, но Кир просто смотрел на нее. Потом всё же подошел, притянул ее к себе и поцеловал в мокрые губы.

– На кухню приходи.

Голову Ева мыть не стала, ополоснулась, и, надев на себя его черную рубашку, пришла к нему в кухню.

– Ах, вот оно что, – улыбнулась она, увидев на столе бокалы с виски. – Пирушка продолжается.

– На этот раз в числе приглашенных только ты, я и «Чивас».

– Подпоить меня решил, значит…

– Сменить направление. – Молох взял ее за талию и усадил на стол. На то же место, где в прошлый раз мазал ей синяки. – Пить можно не только с горя, но и ради удовольствия.

– Угу, а я только слезы алкоголем запиваю, – засмеялась Ева.

Кир коснулся ее волос. Пропустил шелковистые пряди сквозь пальцы и отвел их от лица.

Ему хотелось ее трогать, и он не мог себе в этом отказать. Прикасаться к ней. Он хотел ее всю. И это относилось не только к сексу. Он хотел ее смех, разговор, улыбку.

Смущенная его жестом, Ева перестала смеяться. В груди образовался жаркий ком, и она поспешила протолкнуть его глотком обжигающе крепкого виски. Кажется, вышло наоборот. Стало горячо во всем теле.

– По-моему, мило, – сказал Кир, оглядев ее с головы до ног. – Тебе идет. Может, ты и права. Не нужна тебе никакая одежда. Пришлю тебе штук двадцать своих рубашек и не будем голову морочить.

– Мне пока некогда было заниматься своим гардеробом, я каждый день к маме мотаюсь в больницу.

– Надо было сказать мне. Мой водитель будет тебя возить, куда только пожелаешь и в любое время.

– Очень смешно, – Ева засмеялась. – А маме я что скажу? Что за то время, пока она лежала в больнице, я влипла в приключение, связалась с мужиком, с которым у нас просто секс, но зато его водитель возит меня, куда я пожелаю?

Молох вздохнул. Но Ева не смогла понять, что означал этот тяжелый вздох.

– Ну, не просто секс, – сказал он. – Хороший секс. Это уже немало.

– Хороший, – повторила она и добавила, как обронила невзначай: – Наверное. Мне же не с чем сравнить. Вернее, не с кем. Вот если бы я могла…

– Лед, – резко сказал он, знакомой манерой обрывая ее реплику.

– Что – лед? – переспросила она, не понимая.

– Лед добавить тебе в виски? Я люблю со льдом.

Ева кивнула, незаметно переведя дыхание. Кир достал из морозилки лед и бросил в стакан ей и себе. Один кусочек сжал в кулаке и держал, пока тот не растаял, превратившись в воду.

– Да, так лучше, – оценила Белова, глотнув виски со льдом.

Мокрой ладонью он обхватил ее шею, провел вниз к вырезу рубашки, размазывая воду. Ева вздрогнула, чувствуя, как всё ее тело покрылось мурашками от прикосновения его ледяной руки к чувствительной коже.

– Холодно, – прошептала она.

– Вот и хорошо. Охладишься. Чтобы глупостей не только не делала, но даже вслух не произносила.

Мысль о том, что Ева может быть с кем-то другим, неприятно отозвалась внутри. Нет, не отозвалась – ударила по нервам, как по натянутым струнам.

– Не помню, чтобы у нас были какие-то договоренности насчет других партнеров, – ее голос чуть дрогнул. Пости незаметное колебание, но Кир его уловил.

– Неужели я должен был это озвучивать? – он так и не убрал руку.

– А что? Тебя как-то задели мои слова?

– Вот в чем дело. Хочешь выяснить, насколько меня это задевает.

– Мне не надо выяснять, я это и так знаю. Чувствую, когда ты злишься. Даже если тебя нет рядом.

– Что еще?

Он тоже чувствовал. Ее шкалящий пульс под пальцами. Горячую кожу, от которой его рука согрелась.

– Всё. Но не всё могу объяснить. Но я точно знаю, когда ты злишься.

– Потому что ты спишь со мной, – он погладил ее шею, нежно проведя кончиками пальцев до выреза рубашки. – Злость имеет сходную энергию с сексуальной. Секс – это тоже своего рода агрессия. Злость – это возбуждение, секс – это возбуждение. Они находятся в пределах одной частоты, потому ты это чувствуешь.

Ева хотела что-то спросить. Он видел вопрос в ее глазах, но она не решилась.

– Ты все-таки тоже любишь поговорить, – сказала, улыбнувшись.

– Иногда. Но больше слушать. Так что рассказывай, грешница. Что мне теперь с тобой делать?

– Всё, что хочешь, я полагаю. Я же здесь для этого.

– Раздевайся, – сказал он.

Ева сделала большой глоток виски, выдохнула и отставила стакан. Пальцы медленно принялись расстегивать пуговицы на рубашке.

– С ума схожу, когда ты это делаешь.

– Я заметила, – уголки ее губ приподнялись в намеке на улыбку. – Еще в первый раз поняла, что тебе это нравится.

– Не это, – поправил он. – Мне нравится, как это делаешь ты.

– Мне поторопиться? –засмеялась она.

– Нет, – сказал он, хотя всё это время в голове была только одна мысль, от которой буквально сводило скулы: поскорее снять с нее трусики и ощутить голую.

Он думал об этом, когда она сидела у него на коленях; когда сидела рядом в машине, пока они ехали домой; эта же мысль буравила его мозг и сейчас, наполняя чресла адским возбуждением.

Но Кир не спешил. Хотел, чтобы она первая потеряла контроль. Забыла о сдержанности и расслабилась.

Был в этом особый кайф – сгорать от страсти и не торопиться.

Высвободив пуговицы из петель, рубашку Ева не сняла – сначала стянула с себя черные трусики.

Бросив их на пол, она попросила:

– Дай шоколадку. Там, в холодильнике…

Он достал плитку шоколада, распечатал, отломил кусочек и сунул ей в рот, слегка коснувшись губ подушечкой большого пальца.

Ева в это время избавилась от рубашки и теперь сидела перед ним абсолютно голая. Красивая. Невероятно сексуальная. И вся его. От одного на нее взгляда у него перехватывало дыхание.

– Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, – глухо сказал он, допил остатки своего виски и убрал стакан подальше в сторону.

Она представляла. Во-первых, его возбуждение трудно было не заметить. Во-вторых, чувствовала то же самое. У нее кружилась голова, тело отяжелело, а трусики стали мокрыми еще до того, как Молох к ней прикоснулся. Неприлично. Прекрасно. До неприличия прекрасно.

Он придвинулся к ней, обхватил пальцами челюсть и накрыл рот жадным поцелуем. Ее горячие, мягкие губы приоткрылись, впуская его язык. Обоих пробрало от одного влажного касания. Оба вздрогнули, застонали. Дыхание оборвалось, и всё стало неважно, кроме вкуса шоколада, смешанного с крепостью виски на их языках.

Весь вечер смотрел на ее губы. Смотрел и с ума сходил от желания поцеловать. От ощущения ее тела рядом, от обволакивающего тепла и еще чего-то яркого искрящегося, что чувствовалось между ними. Но всё, что он позволил, лишь легко прикоснуться к ней, хотя кровь у него бурлила. Они были не одни, а он не любил проявлять свои чувства на людях. Любые. Не считал это возможным и правильным. Слабость свою не нужно никому показывать. Силу, впрочем, тоже не стоило демонстрировать без надобности.

Ева еще помнила их первый поцелуй. То чужое, прохладное касание мужских губ. Теперь же они не были чужими. Теперь его губы сводили с ума, превращая ее в кого-то другого, в незнакомое жаждущее секса и ласк существо. Ей становилось всё труднее скрывать свои чувства. Особенно когда из ощущений только жажда страсти и удовольствия.

Понимала, что всё между ними неправильно. Не должно быть так. Не так быстро. Не так безумно. Но она будто сломя голову неслась по накатанной и никуда не могла свернуть. Каждый раз она напоминала себе, кто он и на что способен, но это не помогало.

Не прерывая поцелуй, Кир придвинул ее к себе и, подхватив за ягодицы, понес в спальню. Ева обхватила его ногами, обвила руками плечи, и они продолжили целоваться. Смешались их вкусы, стоны, дыхания.

Не выпустил он ее и когда опустился на кровать. Сумасшедшее возбуждение приплавило их друг к другу. Отстранился лишь на короткий миг, чтобы стянуть с себя штаны, а потом вновь прижал Еву к себе.

Протяжный удовлетворенный стон сорвался с ее губ, когда его горячий твердый член прижался к влажной промежности. Она ждала, что он сделает это. Даст ей освобождение. Он совсем близко, она чувствовала его. Это сводило ее с ума, но Кир почему-то не спешил. Мучил ее намеренно, не позволяя взять инициативу в свои руки. Ласкал ее шею и грудь. Потом снова стал целовать, легонько кусая губы и посасывая язык.

– Ты хочешь, чтобы я кончила только от поцелуев? – прошептала она.

– Было бы улётно. Могу попробовать довести тебя поцелуями…

Она такая горячая и мокрая, что кончит от первого же толчка. Чувствовал это. Но он хотел, чтобы Ева говорила с ним. Просила. Сама сказала, чего хочет. Его бесило, что она постоянно себя сдерживает, избегает откровенности, даже от ласк его пытается как-то уклониться. Можно подумать, что от смущения или неловкости, но он помнил их первый раз. Всё было по-другому. Ничего ее не смущало. Трахалась с ним и каждым стоном, каждым вздохом своим признавалась, что ей хорошо. А теперь она скрывала свои чувства, словно удовольствие с ним – это что-то неприличное. Будто секс с ним – что-то постыдное.

Он погладил ее грудь. То ли дразня, то ли лаская, скользнул пальцами по животу и замер.

– Что ты хочешь?

– Тебя… Я хочу тебя.

Она накрыла его ладонь своей, потянув руку вниз, туда, где более всего нуждалась в его ласке. Пусть делает, что хочет, только прекратит ее мучения. Пусть дразнит, ласкает, трогает, как пожелает, только даст то, что ей нужно.

Его пальцы скользнули по влажным набухшим складкам, заставляя ее стонать от каждого мягкого движения. Ева подалась вперед, буквально насаживаясь на них, и вздрогнула крупной дрожью, когда Кир начал ласкать ее изнутри. Сначала тело сковало напряжением, оно зазвенело как под током, она не могла вздохнуть, вмиг оглохла, ослепла.

Потом сквозь эту сладостную глухоту к ней прорвался его горячий шепот:

– Отпусти… Сделай это, моя девочка. Я так по тебе соскучился…

По всему телу пробежали мурашки от его слов. Знобящие, колкие.

Кир это почувствовал: ее дрожь и как тело Евы словно вспыхнуло изнутри, обдавая его жаром и вязкой влагой.

Она застонала. Он, прижавшись к губам, глотнул ее вымученный стон и горячим языком скользнул по ее языку.

Она такая сладкая. И секс с ней сладко-острый, сумасшедший.

– Иди ко мне, – не дожидаясь, пока ее отпустит, вошел в нее и так тесно вжал в себя, так крепко, что она не могла шевельнуться. – Так?

– Да… – выдохнула она, сжимая его изнутри. Стискивая бедрами.

Внутри еще всё трепетало, но уже нуждалось в новом ритме, который пробьет в ней очередную волну сладкой дрожи.

Кир, перестав ее сдерживать, помог сделать первые напряженные движения. Немного болезненные, острые. Отнимающие дыхание и снова лишающие способности связно мыслить. Ева подхватила заданный ритм, то плотно вжимаясь, то отстраняясь, двигаясь вверх-вниз и лихорадочно ища освобождения.

Он направлял ее, поддерживая за ягодицы. Целовал приоткрытые губы. Она приглушенно стонала ему в рот, с каждой секундой становясь ненасытнее и горячее.

Когда напряжение в ее теле стало невыносимым, Скальский опрокинул Еву на спину. Пригнувшись, вдохнул запах кожи, смешавшийся с его. Поцеловал в шею, отсчитав губами пульс. Слизнул сладкую испарину, оставив ее лишь на короткое время, чтобы надеть презерватив.

Она успела восстановить дыхание, а потом получила его всего. До упора. До сладкой боли.

Горячая волна снова встряхнула измученное возбуждением тело – и ее ногти безжалостно впились ему в плечи. Он вдавил ее в кровать, чувствуя, как она начинает дрожать знакомой дрожью, как напрягается в ожидании развязки и вбирает его в себя, каждый раз отпуская с протяжным стоном.

Наконец его девочка выгнулась, застонала, и он снова ощутил жаркую пульсацию внутри нее, тот страстный жар, выжигающий остатки его сдержанности. Но не отпускал ее, не желал, безжалостно и глубоко входя в нее. Сильнее. Пока не перестала стонать. Кусать. Сжимать его. Пока совсем не утихла.

Только после этого он отпустил себя, излившись в нее глубокими толчками. Потом замер, приходя в себя.

Реальность для него возвращалась оборванным дыханием и гулко стучащим сердцем. Для нее – рухнувшей надеждой, что между ней и Скальским может быть что-то большее и важное, чем просто секс. Не может. Не будет.

Ничего такого не произошло. Грубого или из ряда вон выходящего. Он встал с постели и пошел в душ. Это же нормально. И Ева не смогла бы объяснить, что не так. Он же и слова не сказал. А может, именно это и задело: что ни слова не сказал, ни жеста теплого не сделал. Встал и ушел. Молча.

Это что-то на интуитивном уровне, всего лишь ощущение. Такое же, как от его руки тогда на кухне. Словно бы льдом провели по разгоряченной коже. Остудили.

Впрочем, ей пора в этому привыкнуть и не заблуждаться насчет Молоха; не принимать его сексуальное влечение за проявление каких-то особенных чувств, чтобы потом не разочаровываться. Он же просто пользуется ею. Он сразу об этом предупредил, тут и претензий не предъявишь.

Послышался разнотонный шум воды. Вскочив с кровати, Ева в необъяснимом порыве пошла в ванную. Кир стоял под душем, и она, бесцеремонно потеснив его, тоже влезла под горячие струи. Скальский с усмешкой отступил, дав ей вымыться первой. Потом, пока он мылся, она навела порядок в кухне. Убрала бутылку со стола, сполоснула стаканы, спрятала шоколадку обратно в холодильник и подобрала свои вещи.

Кончилась пирушка.

Вот так всегда после Молоха. Когда кровь переставала бурлить, постель остывала, и связные мысли снова появлялись в голове, становилось страшно. Что будет дальше? Во что превратится ее жизнь? Она ведь совсем другого хотела.

Наверное, она ему нравилась, как он говорил. Он ее хотел, и оба они в постели получали удовольствие. Но разве это что-то значило?

Вернувшись в спальню, она сбросила покрывало с кровати и залезла под одеяло. Через минуту в комнату вошел Кир.

Он собирался включить ночник, но Ева его остановила:

– Не надо.

– Почему?

– Пусть так.

Темнота в комнате была неплотная и приятная. Он не стал спорить и молча улегся в кровать. Хотя любил заниматься сексом при свете. Женское тело создано, чтобы на него смотреть. Однако, чтобы любоваться телом Евы, ему даже свет не нужен – уже знал его наизусть, помнил, чувствовал. Не сказать, чтобы это ему сильно нравилось. Его пугало, что она стала занимать в его голове так много места. Он уже давно не называл никого своей и не присваивал, но зачем-то оставил ее себе. А ведь хотел за дверь выставить. Первой мыслью тогда было отправить ее из номера.

На черта ему эта девственница?

Шутка друзей удалась, и этого было бы достаточно. Он бы и спать с ней не стал. Но у них завязался разговор, и что-то в ее тоне, в ее словах изменило его намерения.

Лучше бы отправил, ибо жаркие чувства для него давно под запретом. Налюбился в свое время. Хватило по самую макушку. Ничего хорошего ему эта любовь не принесла. Жизнь сломала. Он, конечно, ее выправил. Жизнь эту свою. Как мог. Но это был уже другой путь.

Любовь всегда идет рядом с болью. Он больше не хотел болеть.