Молох

Глава 20

Глава 20

Ева никогда не позволит ему узнать, чего ей стоило казаться спокойной в тот вечер, какой была эта борьба с собой, со своими принципами и убеждениями, со страхом быть униженной или выглядеть плохо.

Приглашение в театр Еву невероятно порадовало. Это что-то из нормальной жизни, относящееся к нормальным человеческим отношениям, ей понятное. Словно свидание или встреча с любимым. Трепетала она не только от предвкушения чего-то приятного, но и от страха, что всё сорвется. Почему-то всё время, пока собиралась, ждала подвоха и боялась верить, что это продуманный шаг, а не сопутствующий какому-то другому событию.

К счастью, ее опасения не оправдались. Ничего не случилось. На следующий день они с Киром пошли в театр, как и запланировали, а с ними и Лиза с Максом.

– Не знала, что ты тоже заядлый театрал, – поддела Ева Виноградова.

– Да я просто живу театром, – рассмеялся Макс, отхлебнув из фляжки коньяка. – Театр – моя жизнь.

– Оно и видно.

– Пить коньяк в театре – это вообще старинная русская традиция. Странно, что ты этого не знаешь. Будешь?

– Дождусь антракта.

– Ага, дождется она. Я в прошлый раз тоже так думал. Не-не, я сегодня со своим.

– А я хлебну, – сказала Лиза и попросила у него фляжку. – Иначе не понять мне современного искусства.

– Вот и правильно, – одобрил Макс. – Смотри, сколько народу. Как рванет вся эта интеллигенция за бутербродом с икорочкой… Затопчут же. Давай, цыпа… Пардон. Давай, Ева, по сантиметрику – и на мировую. Или так и будешь на меня дуться?

– Не буду, – отказалась Ева. – В смысле, коньяк не буду.

– Ваше благородие, а вы не желаете?

– Нет.

Они замечательно провели время, отдохнули и насладились прекрасной игрой актеров, напитались живыми эмоциями. Мало того что спектакль был комедийный и к концу у всех болели от смеха животы, так еще и Лизка со Скифом добавляли настроения своими шуточками.

После спектакля они поехали в «Бастион». Собирались ужинать в другом месте, но Скиф был решительно против, заявив, что надо есть там, где тебе гарантированно не плюнут в салат. С этим аргументом невозможно было спорить, и Кир согласился.

Чуть позже Ева поняла, почему поначалу Скальский был против.

Едва они уселись и принялись за еду, к ним подошел кто-то из охраны и сообщил, что некто Юрченко ищет встречи с кем-то из руководства.

– Передай, что у нас нет интереса с ним беседовать, – сказал Виноградов, и охранник ушел.

Молох кивнул, соглашаясь со словами друга.

– А вы сами в казино играете? – спросила Ева.

– Нет, только в шахматы, – ответил Кир.

– Это Молох играет, а я ему проигрываю, – посмеялся Скиф.

– Я тоже играю, – обрадовалась Ева совпадению. – Я же шахматами занималась, даже городские соревнования выигрывала.

– Отлично. Надо нам с тобой сыграть как-нибудь. Вернее, я буду играть, а ты мне проигрывать.

– Не надо быть таким самоуверенным, – ухмыльнулась Ева.

Снова у их столика возник тот же охранник.

– Прошу прощения, господин Юрченко настаивает.

Скиф хотел разразиться негодованием, но Кир его опередил.

– Скажи, пусть у бара подождет. Я сейчас подойду. И на будущее запомни. Если тебе сказали, что нас ни для кого нет – это значит, что нас ни для кого нет. Ты, наверное, недавно работаешь?

– Вторая смена.

– Еще одна такая оплошность – будешь уволен.

– Я понял.

Охранник испарился.

Кир отпил воды и поднялся, застегнул верхнюю пуговицу на пиджаке и пошел к бару. Быстрым, четким шагом, излучая сшибающую с ног уверенность и необузданную силу. Ева проводила его взглядом, заметив, что все без исключения женщины, мимо которых он проходил, точно так же, как и она, впивались в его лицо взглядом, а потом в прямую спину, в широкий разворот плеч.

– Добрый вечер, Валерий Николаевич, – поприветствовал Скальский настойчивого мужчину и попросил у бармена один кофе.

Юрченко был тестем того самого Чижова, который задолжал им крупную сумму и уже пострадал за свою страсть к азартным играм и нечестность. Видимо, родственнику не понравились методы воздействия на зятя, и он решил разобраться.

– Не такой уж добрый, учитывая повод, по которому я пришел, – ответил Юрченко.

Он был из старой гвардии авторитетов, которые ненавидели бизнесменов и всё еще жили по каким-то своим понятиям.

– Я в курсе. Потому вам сразу сказали: у нас нет ни интереса, ни времени с вами беседовать, – отрезал Молох.

– Я много времени не отниму. Десять минут, не более, – хрипловато пообещал Юрченко.

– Нет проблем. Десять минут моего времени будет вам стоить сто тысяч. Не рублей, само собой, – спокойно сообщил Скальский.

– Не дело это – такой беспредел устраивать, – с тихой бессильной злостью произнес Юрченко.

– Нет никакого беспредела. Не знаю, по каким вы живете законам, но у меня один для всех: должен денег – верни. Теперь вы вместе с Чижовым мне триста тысяч должны. Ваше дело: из него вы их вытрясите или со своих кровных будете отдавать. У меня всё честно.

– Я думал, мы с вами договоримся.

– Если бы вы хотели со мной договориться, то прислали бы своего юриста. – Кир развернулся к залу, собираясь уйти. – Попробуйте наш кофе, он невероятно хорош. Вдруг не придется больше…

– Вы мне угрожаете?

– Что вы, беспокоюсь. Тяжело будет вашей дочери вместе с мужем еще и отца хоронить. Всего доброго, Валерий Николаевич.

Скальский вернулся за столик, невозмутимо уселся на место, ничем не выдавая своих чувств, сообщил Виноградову, что всё в порядке, и влился в беседу.

Они поужинали, но, как показалось Еве, уехали довольно быстро. Она рассчитывала, что Кир покажет ей все уголки своего заведения, однако этого не случилось. Она побывала только в ресторане, но и по его обстановке хорошо представлялся размах.

Когда машина остановилась у того самого отеля, в котором они с Киром познакомились, Ева поняла, почему Скальский так рано увез ее из «Бастиона».

Они поднялись в тот же номер.

– Зачем мы здесь? – Войдя внутрь, она напряглась.

– Хочу, чтобы мы провели эту ночь здесь. Мне кажется, в твоем новом образе здесь тебе будет удобнее.

– Ты хочешь меня обидеть? Напомнить о чем-то?

– Нет, для самоутверждения у меня есть масса других способов. Хочу, чтобы остаток вечера и ночь мы провели в этом номере, в этой постели. Ты же помнишь, как всё было в прошлый раз?

– Прекрасно помню, – сказала она, тяжело вздохнув.

Не всё, что сохранилось в памяти о той ночи, было приятным.

– А я хочу, чтобы ты забыла. Или хотя бы, чтобы эти воспоминания ослабли, и не главенствовали над тобой. Твоя мама отдыхает, с ней всё прекрасно. Тебя не притащили сюда силой, не заставили прийти угрозами, и ты здесь не для того, чтобы продаться.

Кир выбил ее из колеи. Ева была растеряна и не знала, что делать.

Воспоминания постепенно стирались, выцветали, словно чернила на бумаге, но чувства и ощущения были еще остры как бритва и держали ее за нервы.

– Поиграть хочешь? – она улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка не выглядела натянутой.

– Можно. Мы достаточно друг друга знаем, чтобы пообщаться, не вдаваясь в какие-то фантазии. У нас уже давно всё реально.

– Тогда надо было не отсюда начинать. С кабинета Евражки.

Там, в его блядском офисе, случилось самое первое и самое острое унижение, оттуда началось ее падение. У нее всё внутри вздрогнуло от этих воспоминаний. Она и сама не осознавала, насколько болезненны они, как осколки битого стекла в душе. Встряхнешь – и всё впивается в сердце, в самую мягкую, уязвимую суть.

– Не думал об этом. Но если ты настаиваешь, можем сходить к нему на кофе.

– Нет. Не знаю…

Она вспомнила, как душила в себе рыдания, успокаивала истерику, сейчас и не понимая, какими такими силами ей вообще удалось через это пройти и не тронуться умом. Как размышляла о том, что при других обстоятельствах обязательно полюбовалась бы видом ночного города, наслаждалась теплой ночью, но в тот вечер всё это было частью ее персонального ада…

Ева вышла на террасу, чтобы сделать то, что в прошлый раз не смогла, однако и сейчас у нее особо не получилось. Погода стремительно изменилась, и на улице стало прохладно. Завывал ветер, ледяная луна гибла в темных тучах, взрывая их края серебряным блеском.

Несколько минут Ева стояла под пронизывающим ветром. Потом вдруг, как и тогда, почувствовав на себе его взгляд, обернулась. Совсем по-другому Молох на нее смотрел, и от этого взгляда у нее закружилась голова. Жар прошел по телу, и стало трудно дышать. Между тем и этим взглядом, между этими двумя ночами будто целая жизнь прошла. Только сейчас, вспомнив ту себя и вернувшись к тем ощущениям, Ева осознала, как всё изменилось между ними.

Ей только казалось, что она ничего о нем не знает, но на самом деле знала уже достаточно.

– Замерзнешь, – предупредил он.

Вдохнув, Ева медленно выдохнула, вернулась в гостиную и села за стол, на тот стул, на котором сидела в прошлый раз.

Кир придвинул второй ближе к ней и устроился рядом.

– Скальский, ты очень умный человек, – сказала она и взяла свой бокал, уже наполненный красным полусухим вином.

– Ты не представляешь, сколько всякого хлама у меня в голове, птичка моя. Хорошо, что ты у меня есть, я хотя бы теперь буду всем этим пользоваться.

– Как трудно быть небожителем, – без издевки сказала она и почти залпом выпила всё вино.

За ужином сделала лишь пару глотков, вчера тоже и бокала не выпила, а сейчас почувствовала, что этого мало. Попав снова в эти апартаменты, поняла, что хочет употребить чуть больше.

– Если хочешь, можем уйти, – предложил Кир, пронаблюдав, как она в два глотка осушила свой бокал.

– Нет, не хочу, – сообщила она уверенно и попросила еще вина.

Ева успокоилась. Дурные ощущения постепенно отпустили. Очистился разум, распрямились чувства. Мотивы Кира стали ясны, и взглянулось на всё по-другому. В этом действительно было что-то правильное – вернуться туда, где всё началось, чтобы почувствовать разницу, увидеть, насколько сильна ее любовь к Киру. Насколько изменилось всё между ними.

Скальский выполнил ее просьбу и сказал:

– Мы не задержимся здесь ни на минуту, если для тебя это так болезненно. Я хотел, чтобы у нас появились другие воспоминания, связанные с этим местом. Но в этом нет смысла, если тебе неприятно здесь оставаться.

– Всё в порядке. Я немного удивилась, но нам нет нужды срываться с места. Правда. Сегодня был прекрасный вечер. Пусть так и продолжается. – Уже не торопясь, Ева отпила еще вина и вернула бокал на стол. – Не знала, что ты тоже любишь театр.

– Люблю. С детства приучен. Меня восхищает способность людей перевоплощаться. Сам я не обладаю таким талантом.

– А я вот во всех школьных постановках участвовала.

– Я так и понял, – улыбнулся он.

Ева осмотрелась, оглядела номер как будто новым взглядом. Хотя до сих пор помнила, сколько шагов от спальни до гостиной, из гостиной до террасы. Тогда измерила все комнаты этих огромных апартаментов вдоль и поперек.

– Ты не против? Меня яркий свет раздражает.

Она встала и приглушила свет.

– Я заметил, что ты любишь темноту. И с кем ты спишь, когда темно?

– В смысле? – она не поняла вопроса и засмеялась: – С тобой.

– Нет, со мной ты днем, когда точно знаешь, что это я. Ты скованна, сдержанна и как будто бы даже не хочешь.

– Не живется тебе спокойно. Я пообещала, что у тебя не будет повода ревновать или сомневаться, так ты сам его себе придумал, – мягко рассмеялась она, хотя понимала, что в этих его придумках сама виновата. Ее старания скрыть свои чувства не прошли даром.

– Я бы мог предположить, что от стеснения, но это не так. Ночью ты другая. Тебе легче заниматься со мной сексом, когда ты не видишь, что это я?

Ева снова поднялась с места и уселась к нему на колени.

– Я же сказала: все мои мысли только о тебе.

– А это сейчас кто говорит: Ева или та маленькая шлюшка, которую ты в себе усердно взращиваешь?

– Угадывай. Пусть будет работенка для твоего пытливого ума. И потом, – добавила она с улыбкой, – тебе же нравятся шлюхи. Твоей шлюшкой быть не так уж плохо. Очень даже приятно.

Кир рассмеялся. В Еве противоречиво сочетались ранимость с неприступностью, и чувствовалась внутренняя сдержанность, в которой не так-то легко было пробить брешь. Это то, что он увидел в ней тогда и сразу понял: в его номере она оказалась не случайно. Таких шлюх не бывает. И все эти ее игры в шлюху ему даже нравились. Они возбуждали и будоражили. Ева даже не осознавала свою привлекательность, свою женскую силу. Свою над ним власть.

– Я согласна, – прошептала она, взяв его за лицо и слегка коснувшись губами его губ, – это хорошая идея провести ночь здесь. Пройти через тот же сценарий с другими ощущениями. Маньяки же возвращаются на место преступления, вот и мы вернулись…

Они испытают другие ощущения, но тот секс она не забудет никогда. Первые чужие, сладко-горькие прикосновения. Первое проникновение болезненно восхитительное, балансирующее на тонкой грани между ужасом и экстазом.

– Грешница вернулась на место преступления.

– Угу, – Ева сдавленно засмеялась, продолжая его целовать. – Мне всё равно, где мы будем трахаться. Здесь или где-то в другом месте. В темноте или при свете. Я тебя хочу. Только с тобой…

Она касалась пальцами его лица, поглаживая щеку, соблазняюще целовала, легко касаясь своим языком его языка, но от одних ее слов его накрывало так, что в груди, казалось, что-то лопнет от болезненного, невыносимого чувства – смеси нежности, желания, страсти и похоти. В такие моменты хотелось только одного – сорвать с нее платье.

Его руки были у нее на талии, горячие от заключенной в них силы. Ева передвинула левую выше. Он, нащупав пальцами замочек, расстегнул молнию, и она сняла платье через голову. Когда обнажились ее бедра, черные кружевные трусики, плоский живот, идеальная грудь с розовыми сосками, которые так и хотелось взять в рот, с Кира будто сорвали все скрепы. Он содрал с нее белье, опустил на себя, перед этим распустив ремень брюк. Ева вздрогнула и застонала, ослепленная вспышкой удовольствия. Прижалась к нему животом и грудью, крепко обхватив за шею.

Надо бы раздеться. Снять рубашку, все с себя стянуть, но он не мог. Отступить, остановиться, оторваться было невозможно.

– Моя девочка… – горячим шепотом обжиг ее губы.

Снова издав мучительный стон, Ева прижалась губами к его рту. Потом отстранилась, решив избавить его от одежды. Он сжал ее грудь, погладил, чувствуя, как затвердел под ладонью сосок, и скользнул пальцами к низу живота, к точке, где соединялись их тела. Где у нее было горячо, влажно и так нежно...

Она кончила еще до того, как успела расстегнуть все пуговицы на его рубашке.