Молох

Глава 16

Глава 16

Оставшись в одиночестве и кое-как отвязавшись от всех своих обид, уже без горячности, Ева попыталась переосмыслить всё с ней произошедшее и еще раз утвердилась в мысли, что отношения с Киром надо заканчивать. В них она чувствовала себя слепой. Будто двигалась и жила на ощупь.

Как бы ни было трудно. Как бы ни казалась глубока ее привязанность, лучше прекратить это сейчас. Не мучаясь опустошающей страстью и не питаясь ложными надеждами, что когда-нибудь ее притворство перед самой собой трансформируется в реальность. Как голод подтачивает желудок и вызывает боль, так и безответная любовь подтачивала ее сердце, заставляла ныть и страдать от тоски.

Она как огонек. Негасимый и медленно сжигающий изнутри.

Молох будто чувствовал, что она приняла судьбоносное решение, и пропал на неделю.

Ева всё ждала его звонка, чтобы при первой же встрече поговорить с ним об этом, но он не давал о себе знать и не появлялся. С одной стороны, это не удивило и существенно облегчило жизнь: не приходилось врать матери. С другой – страшно бесило его невнимание.

К тому времени, как Молох снова объявился, Ева растеряла заготовленные слова и окончательно обозлилась.

Несколько его звонков она намеренно пропустила, потом и вовсе отключила телефон, включив его лишь вечером.

– У тебя с телефоном проблемы? – спросил Кир, когда она ему все-таки ответила.

– У меня с тобой проблемы.

– Мне приехать за тобой?

– Что я скажу маме? – спросила Ева, вложив всю свою иронию. Хотя от ее саркастического тона вопрос не терял актуальности.

– Давай, я скажу.

Она проглотила свое возмущение и согласилась:

– Хорошо. Я сама приеду. Нам всё равно нужно поговорить.

– Я так и понял, птичка моя. Приезжай, поговорим.

Много времени на сборы ей не понадобилось. Она была готова с того момента, как увидела первый пропущенный от Кира звонок.

Надев белые джинсы и футболку в бело-голубую полоску, Ева покрутилась у зеркала и накрасила губы блеском.

– Ты куда-то собираешься? – спросила мама.

– К Лизке. Погуляем с друзьями. Может, у нее останусь. Не решила еще. Приеду на такси, если что, – ответила Ева, удивляясь, как легко получилось соврать.

– Хорошо, – ответила мама, не задавая больше вопросов. – Я ложиться буду, устала что-то.

Дождавшись такси, Ева вышла из дома.

По дороге она пыталась выстроить связную речь, подбирала слова, какими сможет донести свое решение, мотивы и чувства, но скоро поняла, что это бесполезно. Легко говорить с самой собой, но говорить придется с Киром, а она уже по опыту знала, что предугадать его реакцию и слова практически невозможно. Во всяком случае, она не представляла, как он отреагирует.

Скальский впустил ее в квартиру. Ева повесила сумочку на крючок, повернулась к Киру, и он сделал то, чего за ним прежде не водилось – поцеловал ее. Целовал-то он ее и раньше, но совсем не так. Не так нежно, не так осторожно. Наверное, потому что губы у нее накрашены.

Сердце сразу пропустило удар, и в теле появилось знакомое жаркое томление. Она так соскучилась по нему...

А еще появилась злость на себя, что так мало ей нужно. Один скромный поцелуй – и намерение расстаться начало таять, как первый снежок.

– Поужинаем?

– Я не голодна. Поздновато для ужина, – ответила она, проходя на кухню.

– Я думал, что ты приедешь раньше.

Кир уселся за стол, который был накрыт для двоих, а Ева в нерешительности замерла, не желая присоединяться.

– Садись. Вино будешь?

Вина ей тоже не хотелось, но перечить не стала. Опустилась на стул и подождала, пока он разольет напиток по бокалам.

– Говори, птичка моя. Ты же хотела мне что-то сказать. Не бойся, я тебя не съем, – мягко произнес Кир.

От его слов Еву охватило страшное волнение. Она почувствовала, как вмиг похолодели пальцы. Сейчас любое слово и любой его жест могли спугнуть ее волю. Непросто давался этот шаг, но отступать она не собиралась.

Сделав глубокий вдох, Ева посмотрела Скальскому в лицо и вдруг поняла, что он всё знает. Точь-в-точь, как в ту злосчастную ночь. Она еще ничего не сказала, а он уже всё понимал: что именно она собиралась ему сообщить и всё о ее метаниях.

И ей стало как-то невыразимо легко.

Она сделала из своего бокала небольшой глоток, чтобы промочить горло, и сказала:

– Я хочу расстаться.

Он вздохнул. Медленно и как-то устало.

– Почему?

– Ты знаешь почему. Не делай вид, что не понимаешь. Что бы ты сказал моей маме сегодня? Кто ты мне? Всё это не для меня. Такие отношения… Это даже не отношения... Сколько это продлится? Месяц, два, три? Пока ты не наиграешься? Год? Пока тебе друзья очередную девственницу не подарят? Я не хочу, чтобы ты меня растоптал, а потом выбросил, когда я тебе надоем.

– Нет.

– Что – нет?

– Про расстаться – нет.

– Кроме «нет», я еще что-нибудь услышу?

– Нет. У меня нет к тебе претензий, меня всё устраивает.

– Еще бы тебя не устраивало, – сказала она, теряя спокойствие. – Никаких посягательств на твое время, личную жизнь и на твои чувства. Ты неделю не объявлялся. Ни разу не позвонил. Даже не вспомнил обо мне!

– Не знал, что ты по мне скучаешь. Хорошо, буду звонить. Так часто, как смогу.

– Ты издеваешься? – вспыхнула Ева.

– Даже не думал об этом. Что не так? Скажи.

Ответ на его вопрос был прост, как дважды два. Но такое вслух не произносят. О таком не говорят.

Потому что любовь не выпрашивают, о любви не просят, не умоляют и под давлением не любят.

– Тебе же всё равно, – с болью сказала она, надеясь услышать хоть какое-то подобие признания. – Для тебя не проблема найти себе другое развлечение.

– Это проблема, птичка моя. Потому что мне не всё равно. Ты единственное светлое, что сейчас есть в моей жизни. Я точно тебя не отпущу и никому не отдам.

– Угу, – она глотнула из бокала, пытаясь снова унять сухость в горле. – Выпросила. Почти признание. Если ты думаешь, что после твоих слов всё останется по-прежнему, как удобно тебе, то ты ошибаешься.

– Ты правда думаешь, что мне удобно спать с домашней девочкой, которая без мамы шагу ступить не может?

– Вот и прекрасно. Значит, договорились. На этом и закончим.

Ева поднялась, не выдерживая напряжения. Но раньше, чем она смогла убежать в прихожую, Кир вскочил, перехватив ее за руку, и рванул к себе. Она, молниеносно среагировав, попыталась вывернуться и оказалась прижатой спиной к его груди. Он обхватил ее плечи, сковав всякое движение.

Как всегда, от его близости у нее перехватило дыхание.

– Отпусти, – проговорила с силой.

– Нет, – повторил он жестко, зная, что это не сиюминутное желание выйти из квартиры.

Она хотела уйти от него.

– Дай мне уйти, – ее голос начал дрожать.

– Нет.

Кир стиснул ее еще крепче, будто пытаясь лишить не только возможности двигаться, но даже говорить.

– Оставь меня… Найди себе другое развлечение... – Ева еле выдавливала из себя слова.

– Я же сказал. Я тебя не отпущу.

Ева никогда не была плаксивой, и мало что могло вызвать у нее слезы, но сейчас едва держалась, чтобы не разрыдаться. Ее душили смешанные чувства. Они клубились в груди и рвали на части.

Боль гасила радость от встречи. Безысходность сжирала надежду. Светлое, воздушное чувство влюбленности гибло в этой невыносимой, нестерпимой борьбе.

– Почему я должна отказаться от того, что мне важно, и стать твоей подстилкой? Ради чего? – Ева начала вырываться, пытаясь освободиться от его рук. – Значит, шлюху эту ты любил! Эту свою Ви, придурочную! Которая меня чуть не угробила! Любил, страдал, боготворил, обожал!

– Про боготворил и обожал я тебе ничего не говорил, это ты сама придумала. Брось эти свои фантазии.

– Я лучше тебя брошу!

– Если бы не Ви, мы бы с тобой не познакомились, – что-то похожее на усмешку прозвучало в его словах.

– Ты еще спасибо ей скажи за это!

– Я уже ее достойно отблагодарил за всё про всё.

– Нормальная ему, видите ли, не нужна! Не нужна – так и проваливай! Свали из моей жизни! Страдай и дальше по своей проститутке… – она безнадежно с ним боролась, злилась, задыхаясь от какой-то глупой ревности.

Ревновала она не к Виоле. Ревновала она к прошлому, к его чувствам, к любви, которую он испытывал к этой дешевой шлюхе. Ви знала его другим, а значит, успела познать доброту и ласку, нежность и любовь, чего Еве теперь не достанется.

– Так по шлюхе страдать, какой интерес, – Молох глухо засмеялся.

– Ты бездушный… – злилась она.

На него – за его силу, не только физическую, но и власть над ее чувствами. На себя – за слабость по отношению к нему и устроенную истерику.

– Угу, я такой. Даже хуже.

– Тебе на всех плевать…

– Почти на всех, – поправил он.

– Ты меня когда-нибудь уничтожишь. Растопчешь, размажешь, если я с тобой останусь. Думаешь, я идиотка и не понимаю этого?

Ева все-таки расплакалась. И сразу обмякла, ослабла и прекратила свои бесполезные попытки вырваться из его стальных объятий. Кир взял ее на руки и понес в спальню. Там уселся вместе с ней на кровать и включил ночник.

– Не плачь, птичка моя, – непривычно ласково сказал он. – Мне не нравится, когда ты плачешь.

Он сжал ее дрожащие плечи, и Ева зарыдала сильнее – от ощущения полного бессилия. От невозможности что-то изменить ни в текущей ситуации, ни внутри него. Ей не под силу с ним справиться. Она не сможет заставить его измениться.

– Вот назло теперь плакать буду, раз тебе не нравится.

Но плакать назло не получилось.

Еще несколько раз судорожно всхлипнув, Ева успокоилась. Оттолкнулась от него, упираясь ладонями в его широкие плечи, и задержала дыхание, чтобы унять подкатившую икоту.

Кир отер теплой ладонью ее раскрасневшееся от слез лицо и прижался губами к ее щеке.

– У меня прям голова кружится, как вкусно от тебя пахнет… – скользнув к шее, вдохнул запах горячей кожи, духов, волос.

Ева тихо вздохнула.

– Не старайся, тебе не поможет. Раньше надо было комплименты делать. Шлюхам своим теперь будешь приятности говорить. Я тебя уже бросила. Найди себе другую птичку…

– Мне моя птичка нравится, зачем мне другая?

– Курицу какую-нибудь тупую найди и сворачивай ей мозги, – проворчала она, выдыхая остатки злости, и убрала волосы от лица.

– Если она тупая, то и сворачивать там нечего, – посмеялся Скальский. – Чтоб мозги свернуть, умная нужна.

– Ничего страшного. Выберешь кого-нибудь посмекалистее среди своих шлюх, у тебя их целая толпа. Евражка поможет. Или друзья твои.

– Нет у меня никаких шлюх.

– Я тебе не верю. Можно подумать, ты, кроме меня, ни с кем не спишь. Быть такого не может.

– Может. Не сплю.

– Точно? – она нахмурилась, сомневаясь в его словах.

– Угу, – уверенно кивнул он.

– А мне всё равно, – снова заупрямилась. – Спи теперь с кем хочешь. Мне плевать, кого ты будешь трахать. Мне нужен человек, который будет меня любить, уважать, ценить, а это точно не ты. Ты на это не способен. Всё, что ты можешь, это денег дать, – холодея от собственной смелости, заявила Ева. Уже столько ему наговорила, что деликатничать не было смысла. Пусть знает, что она про него думает.

– Без денег тоже плохо, – отметил он.

Впрочем, противоречила Ева лишь на словах, уже не вырываясь и не убегая. Слезы обессилили ее, сделали мягкой и податливой. Когда Кир обнял ее, крепко прижав к себе, Ева не сопротивлялась. Именно этого ей не хватало — его крепких объятий, которые дадут ощущение надежности и уверенности; нежности — чтобы чувствовать себя единственной и неповторимой. Ласки ей хотелось, чтобы понимать, что она любима. Жалко, что Молох вспомнил об этом, когда она решила всё закончить.

– А для счастья не обязательно иметь столько денег, как у тебя. У меня их нет, но я была счастлива. До того, как ты появился в моей жизни, у меня было всё прекрасно.

Еву, конечно, уже не выкручивало, не рвало на части так, что хотелось что-нибудь разбить, но и полного успокоения она пока не нашла. Честно говоря, стыдно было за этот скандал, но она не жалела ни об одном из сказанных слов. Во всём Молох виноват. Это он довел ее до такого состояния.

Кир сдержался и не стал напоминать, что это она появилась в его жизни. Появилась и всё сломала. Сдвинулись пласты, и его привычный мир вдруг сошел с рельсов. А до этого момента было ровно так, как она говорила: он забыл, что такое любить. Что значит доверять и верить, уважать и ценить. В его мире, среди алчущих продажных людей, готовых глотки перегрызть за лакомый кусок, ценить никого не требовалось – достаточно знать цену. А она у всего своя – и у чувств, и у пороков.

– Что ты делаешь? – спросила она, ощущая на своей спине его горячие руки.

– Раздеваю тебя, – голос у него погустел и чуть охрип. – Поплакали, теперь будем раздеваться.

Ева узнавала этот тон, говорящий о его желании. Тело ее тут же откликнулось, хотя головой понимала, что спать с ним точно не надо.

– Не думай…

– Помолчи, – оборвал он, снимая с нее футболку. – Я вообще уже ни о чем думать не могу… – прижался к губам.

Стал с жадностью целовать, съедая с них остатки блеска.

– …что секс что-то изменит, – она все-таки договорила. – Мы расстались, и я уже не твоя.

– Моя.

– Нет! – твердила Ева, сидя у него на коленях уже не только без футболки, но и без лифчика.

– Тогда тебе и беспокоиться не о чем. Будет просто секс.

– О, это твое любименькое, – засмеялась она. – Просто секс.

– Я тебя обожаю, птичка моя, – говорил, бесконечно целуя ее губы. – Просто обожаю… И вот эту всю хрень, которую ты творишь, тоже…

– Вспомнил он про свою птичку, ага…

Не собиралась Ева уступать, пусть хоть что теперь говорит.

– Я и не забывал.

Ни на минуту, ни на секунду про нее не забывал, но в его искромсанной жизни не было места возвышенным чувствам – а значит, Еве тоже в ней не место. Не про них это всё. Но и отпустить не мог.

Знала бы она, сколько сообщений осталось не отправленными, сколько не набранных звонков. Сколько раз за эту неделю приезжал к ней без предупреждения, но разворачивался и уезжал, так и не дав о себе знать.

Думал, оторвется от нее – не получилось. Пытался выстроить между ними стену, держать дистанцию, но при каждом следующем сближении накрывало еще сильнее. Итогом этой бесполезной изматывающей борьбы с собой стала еще большая потребность, больная привязанность, и единственное, чего он хотел, это взять чувства под контроль.

– С ума сойти, какая ты красивая…

– Как приятно столько комплиментов напоследок получить. Будем считать, что это наш прощальный секс.

Он приглушенно рассмеялся ей в шею:

– Ладно, давай поиграем. Пофантазируем. У нас хорошо получается всякую херню сочинять. В прошлый раз у нас была брачная ночь. Теперь развод. Так и быть, представим, что это наш последний секс. А почему мы, кстати, разводимся?

– Естественно, ты мне изменил, – сразу ответила Ева.

– С чего ради-то? Может, это ты не в ту дверь вошла. Хотя нет. Не вариант. Прощального секса точно бы не было, я б уже сидел за двойное убийство.

– Ты бы отмазался.

– Вполне вероятно. Но секса бы всё равно не было.

Он целовал ее, и все противоречивые чувства, которые вызвал их нелегкий разговор, переродились в сумасшедшее возбуждение.

Хорошо, что Ева не сопротивлялась. Позволила себя раздеть и уложить на кровать. Была податливая, расслабленная. Почти безвольная под ним. При этом всё равно повторяла, что уйдет.

Не желая слышать этих слов, он закрыл ей рот ладонью. Ева тут же укусила его руку. Не от возмущения его поступком – от удовольствия. Он глубоко вошел в нее, так глубоко, что потемнело в глазах. Эта темнота, сладкая и горячая, захватила и его рассудок тоже. Отняла разум. Невозможно думать, нельзя ничего контролировать. Объятия превратились в жесткую хватку, в невыносимые тиски. Кир сжимал ее всё крепче, вдавливая в кровать. Лишая возможности шевелиться и даже дышать.

Не хватало воздуха. Остро. Больно. Жгуче приятно.

Ева разомкнула пересохшие губы, чтобы попросить его об осторожности. Чтоб попросить дать возможность вздохнуть, но звуки угасли в горле. Умерли где-то в стиснутой до боли груди.

Чувствуя ее ногти, вонзенные в спину, Кир наше в себе силы замедлиться.

– Да… – выдохнула она. – Не спеши… Я хочу медленно…

Кир перевернулся на спину и увлек ее на себя.

– Это тоже твое любименькое. Когда я сверху, – прошептала она.

Потому что так он мог обнимать ее всю. Прижимать к себе, вжимать в себя. Трогать и гладить всё тело. Бедра, спину и грудь. Целовать, мучить. Ласкать и чувствовать каждое ее дрожание, слышать каждый вздох.

Он ее не отпустит. Никому не отдаст. Она и не знает, что чуть не освободилась от него. Не представляет, как тяжело далась ему попытка сжиться с мыслью, что в его жизни ее не будет.

– Я тебя не отпущу… – повторил он.

Раздраженно выдохнув, Ева зажмурилась.

– Посмотри на меня.

Она распахнула свои синие глаза, затуманенные страстью, и взглянула ему в лицо.

– Можешь плакать, устраивать истерики… Можешь даже попытаться меня еще раз отравить. Но ты не уйдешь…

Прежде чем Ева начала возмущаться, он приник к ее полураскрытым губам. Ласкал их поцелуями, снова боясь потерять контроль от нежности, и отпустил, лишь когда ее дыхание стало поверхностным.

Тогда он прижал ее лицо к своей шее. Чувствуя резкие вздохи, горячие губы и напряжение в теле, подобно электрическому, словно не кровь по венам, а ток. Потом резкий глубокий вдох, шероховатость кожи от волны мурашек. Следом пробирающие до костей судороги, когда ее удовольствие стало его удовольствием. И собственный стон…

Слегка ошалевшие, они несколько минут лежали молча. Не двигаясь, пытаясь раздышаться в полную силу.

Затем вдвоем приняли душ, и только после этого Ева сказала:

– Мы не предохранялись.

– Угу, – кивнул Кир. – Забеременеешь – рожать будем.

– Ты себя слышишь? Ты на нормальные отношения не способен… Ну, или ты их не хочешь… А ребенок – да? – Ева подобрала валявшиеся на полу вещи и принялась одеваться.

– А ребенок – да, – уверенно заявил Кир.

Он сидел на кровати и вытирал полотенцем свои черные, как смоль, волосы.

– Скальский, ты ненормальный. И я вместе с тобой. Как можно быть такими идиотами? Иди ты со своим прощальным сексом, – она будто снова собиралась расплакаться.

– Птичка моя, давай словами через рот. Мы были беспечны…

Она, натягивая джинсы, вскинула на него глаза и на секунду замерла.

– Хорошо, – признал он, поймав ее возмущенный взгляд. – Не мы, а я. Я был беспечен. Хотя не помню, чтобы ты что-то говорила про презерватив. Ладно, неважно. Я в курсе, что от такой беспечности могут появиться дети. Поэтому и говорю тебе: забеременеешь – будем рожать.

Ева застегнула джинсы и надела футболку.

– Отвези меня к Лизе. Я сказала маме, что буду у нее ночевать.

– В чем смысл? Не думаю, что твоя мама поедет к Лизе проверять, там ли ты.

– Смысл в том, что я не хочу оставаться с тобой на ночь. Поэтому поеду к Лизе.

Ева не хотела ждать, пока наступит утро и он снова ее оттолкнет. Не сомневалась, что так и будет. Он умел без особой грубости указать, что она в его жизни пустое место.

Скальский помолчал, раздумывая.

Не дожидаясь его реакции, Белова распахнула шкафы гардеробной и начала собирать свои вещи. Благо было их не много. Она сложила их на кровати и посмотрела на Кира.

– Мне сумка нужна. Одолжишь?

– Могу даже подарить, – он поднялся с кровати и достал с верхней полки кожаную дорожную сумку. – Мне же не надо озвучивать, что, если ты вздумаешь сделать аборт, я тебя придушу?

– Не переживай, если я забеременею, ты узнаешь об этом первым, – пообещала Ева, занимаясь укладыванием одежды. – Не потому, что ты меня придушишь. Я в любом случае аборт не буду делать. Мне плевать, что ты думаешь по этому поводу. Будет у малыша папа или нет, но мама точно будет. Если что…

– У малыша будет всё. И даже дедушка физик-ядерщик, – ответил Кир.

– Ты же говорил, что твой папа пришел в этот мир не для того, чтобы воспитывать детей.

– Детей – нет, а внуков – да.

– Не беси меня.

– Мне кажется, ты будешь хорошей мамой, – мягко рассмеялся Кир. – Доброй, заботливой, ласковой.

– А тебе не кажется, что у тебя заход неверный?

– Кто бы говорил. Я ж молчу, что ты на первом свидании меня убить хотела.

– Ага, молчишь, уже раз пятнадцать «смолчал», а то и больше.