Молох

Глава 13

Глава 13

Утром Ева проснулась в постели одна. Кира рядом уже не было. Сначала ее окатило острое разочарование, но потом, когда сознание окончательно прояснилось и слетели остатки сна, до нее донесся шум воды из ванной. Не сбежал еще Молох. Хотя, может, сделает это аккурат после душа.

Ева не стала валяться в кровати и делать вид, что спит. Вскочив, она натянула на себя пижамные штаны и футболку и, захватив с тумбочки пустую бутылку и грязную посуду, ушла в кухню.

Понятно, что Скальскому пара стаканов виски, как слону дробина, но для ее организма, не привыкшего к крепкому алкоголю, да и вообще к алкоголю, это настоящее потрясение. Голова гудела и болела от выпитого. Да и всё тело болело, но другой, приятной болью, напоминающей о бурной ночи и полученном удовольствии.

Ева нашла в аптечке таблетку обезболивающего, сунула в рот и запила двумя стаканами воды. При случае надо спросить у Чистюли секрет беспохмельного пьянства. Если они с Молохом будут регулярно устраивать такие пирушки, он ей понадобится.

Не зная, останется ли Кир на завтрак, Ева приготовила еды на двоих. Не то чтобы сильно хотела есть, но что-то надо было делать, чем-то себя занять. Ее одолевало замешательство. Как вести себя теперь? Как расценивать всё, что между ними произошло?

Она разложила яичницу по тарелкам и резала хлеб, когда услышала за спиной его шаги. Находясь в легком напряжении, Ева не стала оборачиваться, боясь, что Кир заметит ее состояние.

– Доброе утро, – сказала она, не глядя на него.

Он обнял ее сзади, повернул к себе лицо и поцеловал в губы. Она замерла в его руках. Стояла смирно, будто пережидая приступ страсти.

– Полетали, да? – низко сказал он с такой интонацией, что Ева не поняла, был ли это упрек.

– Я с ножом, – объяснила она свою скованность в движениях.

– Я вижу.

– Чай, кофе? – спросила она.

– Кофе.

– С сахаром? Я кофе пью без сахара, а чай люблю сладкий.

– Я тоже.

Чувствовал ее смятение. Оно читалось по напряженным плечам, спине.

– Садись, я налью, – отложила нож.

Ева была смущена, но то были не стыд или сожаление о ночных откровениях. То был страх. Неопределенность выматывала, а Кир ничего не объяснял.

Он развернул ее к себе и стал целовать напористее, потом приподнял за талию и, продолжая целовать, унес в гостиную на диван. Там стащил с нее футболку и штаны. Хотел снова увидеть ее страстную, дрожащую и ошеломленную удовольствием…

Яичницу ели холодной. Кофе тоже остыл.

То, что Скальский провел с ней ночь, а потом остался завтракать, Еву обрадовало. Дало ощущение какой-то нормальности их отношений, человечности. Именно этого ей не хватало: общения, объятий, разговоров. Оно, конечно, исчезнет, это ложное ощущение. Испарится, как только за Киром захлопнется дверь, но в эту минуту оно необходимо ей как воздух. Чтобы не чувствовать себя шлюхой, которую он просто использует для удовлетворения своих сексуальных потребностей.

– Лук ты не ешь. А чеснок? – спросила она, заводя непринужденный, беспредметный разговор.

– В сыром виде нет.

Ева посмеялась:

– Как там Скиф сказал… Голубая кровь не позволяет.

– Изжога.

– Про папу я помню, что он физик-ядерщик. А мама?

Она не собиралась лезть к нему с личными вопросами, но у них это было единственное, о чем они могли поговорить. Больше она ничего о нем не знала, у них не было общих тем, интересов. Кроме постели, разумеется.

– Мама – доктор филологии, преподавала в университете английский язык, – ответил он, отмечая, что при общении с Евой у него неизбежно возникало чувство понимания.

О чем бы они ни говорили, это было приятно и легко. Не все люди вызывали у него такое ощущение. Потому, наверное, его не напрягало ее любопытство, и он спокойно отвечал на ее вопросы.

– Как твои интеллигентные родители пережили то, что тебя посадили?

– Отец тяжело.

– А мама?

Тут он помолчал и как-то весь переменился.

– Мама не пережила.

– Прости, – ошеломленно произнесла Ева, ругая себя за несдержанность. – Я не знала…

Скальский ничего не сказал, не оборвал ее вопросы, но ей подумалось, что разговор на этом закончится.

Однако Кир продолжил:

– Отец всю жизнь преподает. Я уже счет потерял, сколько кандидатов наук защитились под его руководством, сколько докторов. Он имеет более ста патентов на изобретения и научные открытия, является автором бесчисленного количества статей и нескольких учебников. Такие люди приходят в этот мир не для того, чтобы воспитывать детей, я давно это понял. Всегда понимал. Такие люди приходят, чтобы служить науке, раздвигать рамки существующей реальности, совершать научные открытия. Мой отец – гений. Он работает с такими материями, понимание которых обычному человеку не подвластно и недоступно. Но в обычной жизни папа бывает совершенно наивен и беспомощен, как ребенок. Как в моей ситуации, например. Вот это для него настоящая фантастика. Что-то нереальное, что он не мог осознать и принять. Он верил мне и не верил, что меня посадят. Хотя в своей области отец является значимой фигурой и имеет крепкие связи, он никого ни о чем не просил. Потом попросил. Помог по условно-досрочному выйти. Когда дошло…

Три года Скальскому дали, два отсидел. Два года – не так много для целой жизни, но достаточно, чтобы повернуть эту самую жизнь на сто восемьдесят градусов. Работай Кир в другой сфере, возможно, посадка не отразилась бы на нем так сильно, но область, которой он занимался, тесно связана с работой на секретных объектах; справка об освобождении – это волчий билет. Все двери для него закрылись. И сам он, и все его прошлые достижения стали никому не нужны.

– А со Скифом и Чистюлей ты в тюрьме познакомился?

Кир засмеялся:

– Нет. Позже. Когда мы вместе работали на одного человека, с которым я как раз в тюрьме и познакомился.

– Что вы делали?

– Каждый по своему направлению, – неопределенно отозвался он. – Я вот по дурости кинул этому авторитету пару схемок, как законным способом заработать много денег.

– Почему по дурости?

– Потому что, если раз засветился, уже не отпустят. Серьезные открытия, как папе, мне не светили, но я умею обрабатывать большие пласты информации, и память у меня отличная. Могу кое-какие вещи спрогнозировать. Ничего такого. Я просто сказал, что будущее за криптовалютой. Это хороший способ отмывать деньги и увеличивать капитал без заморочек с десятками подставных фирм и налоговой. Через два года, когда я освободился, меня уже ждали.

– Но теперь вы работаете на себя. А что стало с тем человеком?

– Его больше нет, – спокойно ответил Кир.

Варианта было два: либо идти по головам, либо ждать, пока растопчут. Он быстро понял, что глотать пыль под чужими подошвами – это не его. К счастью, не он один был такого мнения.

– Может, остальные твои вопросы оставим на другой случай. Для следующей пирушки. Вдруг тебе снова захочется поговорить, – улыбнулся он, мягко давая понять, что разговор пора прекратить.

– У меня вопросы всегда найдутся, не переживай, – она отделалась шуткой. – Можешь тоже что-нибудь у меня спросить.

– Мне вроде и так всё про тебя ясно, – показалось, что он произнес это с холодком.

И этот холодок погасил ее улыбку.

– Ну да, я не особо загадочная, чтобы меня разгадывать… – сказала она.

***

На следующий день, прихватив с собой друзей и несколько ящиков нефильтрованного темного пива, Кир поехал к отцу.

После смерти жены Владислав Егорович поселился за городом. Двухэтажная постройка с мансардой на берегу реки была излюбленным местом отдыха их семьи. Здесь Кир провел детство. Этот дом хранил самые теплые воспоминания, но теперь, каждый раз, переступая его порог, Скальский делал глубокий вдох, такой, словно бы готовился прыгнуть в ледяную воду. Всё тут напоминало о матери.

Он не был на похоронах. Не попрощался с ней. Наверное, поэтому до сих пор ему казалось, что она куда-то вышла и вот-вот должна вернуться. Вот-вот она зайдет и скажет, привычно и певуче растягивая слова: «Я дома!». Засмеется, заговорит, обнимет. Мама всегда так много смеялась.

Кир не знал, что мать умерла. Отец не стал передавать такую новость, опасаясь, как бы сын не натворил чего-нибудь с горя за пару месяцев до освобождения и тем самым добавил себе срок. Киру не сказали о смерти матери, но каким-то шестым чувством он угадывал, что произошло несчастье. Чувствовал: что-то не так. И один только взгляд на отца, на его посеревшее лицо, когда наконец вышел из гребаных застенков, сказал ему всё. И прежде не грузный, сухощавый, теперь Владислав Егорович Скальский стал похожим на тень. Он сильно похудел, даже в росте как будто уменьшился.

Горе объединило отца и сына, но они никак не могли помочь друг другу, переживая трагедию каждый по-своему. Скальский-старший запер себя в четырех стенах, целыми днями сидел в кабинете, отказывался от встреч с друзьями и коллегами и почти не ел. Кир же, наоборот, часами бесцельно блуждал по дому. Ходил из комнаты в комнату, безнадежно ища себе место, но не находя его – ни в родном доме, ни в этой жизни.

Прошло время. Скальские понемногу приспособились к новому положению вещей. К своему одиночеству. Вернулись к работе, к жизни.

С Виолой Кир не искал встречи. Хотел забыть ее и всё, что с ней связано. Вычеркнуть из своей жизни. Столкнулись они позже. Через несколько лет. Когда они с Чистюлей и Скифом уже совершили свой переворот, устранили конкурентов, поделили сферы влияния с другими авторитетами и занялись игорным бизнесом.

Казино – это большие деньги. Живые деньги. А значит – высокие ставки, отчаянные меры и жесткий контроль как персонала, так и любого другого, кто хоть как-то может быть сопряжен с их работой. У него были дела поважнее, чем месть какой-то шлюхе. Ви, которую он любил, была в другой реальности, в прошлой жизни, а Ви проститутка его не интересовала.

Виола была в числе шлюх, которых Евражка прислал для гостей «Бастиона». Она была обескуражена, когда увидела Скальского на этой закрытой вечеринке, но еще более ошеломлена, узнав, что Молох, о котором она только слышала, и есть Кир. Шок, написанный на ее лице, невозможно было описать словами. Стоит отметить, Скальскому смятение этой шлюхи доставило огромное удовольствие. Он, в свою очередь, ни капли не удивился ее присутствию числе толпы проституток. Прыгала с члена на член в поисках лучшей жизни, вот и допрыгалась до эскортницы.

Забавно, но она почему-то решила, что у них что-то может быть, и предложила ему развлечься. Он рассмеялся. Его воротило от нее, как от чего-то мерзкого. Он говорить с ней не мог, видеть ее не хотел. Именно в тот момент, подхлестнутый ее циничными словами, беспринципностью, с которой она себя вела, и продажностью, Молох почувствовал вполне реальное желание ее убить. Тогда он предупредил: если она сделает хоть одно неверное движение, он ее уничтожит. На кусочки разрежет. Сам. Лично. Она всё поняла. Поверила, что он так и сделает. Видела его выражение лица, его глаза – неживые какие-то, ей незнакомые.

Спокойная жизнь в ту минуту для нее закончилась. Ви с тех пор жила в перманентном страхе оступиться. Это была самая лучшая месть, какую можно придумать. Каждое появление Скифа или Чистюли, каждое о Кире напоминание накаляло ее нервы и выводило из себя. Прибавить к этому чисто женскую досаду, задетое самолюбие, сожаление об упущенной выгоде, то жилось ей несладко.

Кир притормозил машину у дома. Еще выйти не успел, чтобы в домофон позвонить, ворота открылись, и отец махнул ему рукой: заезжай. Он был в соломенной шляпе, сдвинутой на затылок, жилетке с кучей карманов и таких же «многокарманных» брюках.

– Владислав Егорыч, дорогой наш, здравствуй, – Скиф первый вывалился из машины и бросился к старику.

– Опаздываете, друзья мои, опаздываете, – Скальский-старший обнял его по-отечески.

– Пять минут, Горыныч, не ругайся, – расплылся Макс в довольной улыбке.

– Точность – вежливость королей.

– Где короли, а где мы, Владислав Егорыч, – посмеялся Керлеп, пожимая его крепкую сухую руку.

– Привет, – сказал Кир. – Как дела? Всё хорошо?

– Всё отлично. Проходите, у меня всё готово.

Покончив с приветственными объятиями, они вытащили из багажника «гелендвагена» ящики с пивом и прошли в дом.

– Его надо в холодильник, – сказал Кир.

– У меня столько места нет, – предупредил отец.

– А я давно тебе говорю, что надо купить большой, двустворчатый, чтобы всё вмещалось.

– Да на черта мне такой шкаф! Мне этого хватает!

– Всё, молчу. Хватает так хватает, – отступил Кир, впихнул на свободные полки сколько мог бутылок и вышел на улицу.

Погода стояла отличная. Было солнечно и не сильно жарко. Большой стол, застеленный белой скатертью, стоял у мангала, на котором уже лежали шашлыки. Аромат жаренного на огне мяса витал в воздухе, будоража аппетит.

– А чего вы пиво привезли? – спросил отец. – У меня наливочка есть. Такой вы не пробовали.

– Мы у тебя чего только не пробовали, – посмеялся Кир.

– Такой – точно нет.

Друзья переглянулись.

– Ну? – Горыныч упёр руки в бока. – Чего мнетесь, как девки не целованные?

– Эх, Горыныч, – вздохнул Скиф, – как можно тебе отказать. Я точно буду наливочку… с пивом.

– Вот и правильно. Падать – так с коня, – жизнеутверждающе поддакнул Владислав Егорыч.

– Ага, и желательно с вороного, – покивал сын. – Неси свою наливочку.

Владислав Егорович поправил соломенную шляпу.

– Максим, ты там поверти, чтоб не сгорело, а я мигом в дом.

– Ага, поверчу, – посмеялся Виноградов. – Чувствую, нахуевертим мы сегодня.

– Ты ж не в пиджаке, – посмеялся Чистюля, – значит, всё будет нормально.

– У меня ж подарок для тебя есть, Кир! – крикнул отец с крыльца. – Нечто особенное! Неземное, я бы сказал!

– Опять особенный подарок, – усмехнулся Молох, вздохнул под хохот друзей и уселся за стол. – Интересно, я выживу после этого?

Отец поставил перед сыном черную шкатулку, а сам стал разливать наливку по сверкающим на солнце рюмкам.

– Ребята твои всё могут, но такого у тебя точно нет. Смотри.

– Ребята мне тоже в этом году подарили особенно и неземное, до сих пор в себя прийти не могу, – посмеялся Кир и осторожно снял крышку с коробочки.

Внутри лежал камень размером с кулак. Неровный, обугленный, будто обожженный. Черный, с красноватыми вкраплениями.

– Охренеть, – выдохнул Кир. – Это то, что я думаю?

– Да, – кивнул Владислав Егорович. – Это то, чего нет на нашей планете.

Кир поднялся и крепко обнял отца.

– Спасибо, пап.

Макс кашлянул, как бы говоря, что тоже хотел бы выразить свой восторг, да только не понял, чем восторгаться.

– Это метеорит, – пояснил Кир. – Самое инопланетное и неземное, что может быть на этом свете.

– Дай пощупать, – попросил Виноградов.

– Баб своих щупать будешь, – посмеялся Молох.

– Дай, не жадничай. Я тоже хочу к инопланетному прикоснуться.

– За это надо выпить, – провозгласил Илья.