На крутом переломе

Пятница.

Мы с Вадимом провели дома большую уборку. Приготовили ужин и стали ждать отца, чтобы, выбрав удобный момент, расспросить его о том самом заседании парткома. О своих делах при нас он редко заводил разговоры. Поэтому мы волновались, как среагирует на наш вопрос.

Отец пришел поздно. Усталый. Когда поужинали, Вадим, по договоренности, спрашивает:

— Пап, а что у вас на парткоме произошло? Говорят, тебя обсуждали, а ты взял и ушел. Это не опасно? Расскажи. Ведь мы тебе не чужие. И хватит нас за маленьких считать — Борис жениться хочет.

Вадим, как-то увидев у нас Любу Кудрину, спросил у меня потом: «У тебя с ней по-настоящему? Жениться будешь?» — «Конечно». — «На такой можно. Красивая».

Отец удивленно посмотрел на Вадима, потом на меня. Налил горячего чая, сделал несколько глотков и, отодвинув бокал, задумался. Он не говорил долго. Потом спрашивает меня:

— А кто твоя девушка?

— Люба Кудрина.

— Из-за ее отца все и началось.

— Причем здесь он? — воскликнул Вадим.

— За большие недоработки в цехе его пришлось снять с должности начальника и перевести в мастера. А Бурапов и Полянин решили мне за это всыпать. Пригласили на партком, заслушать коммуниста Никанорова о мерах дирекции завода по безусловному выполнению плана. Ну, докладываю я. Начал с главного. Группой наших заводских специалистов, товарищами из московского института закончена большая научная разработка и исследование по внедрению в производство борсодержащих сталей. В корпусе холодной высадки, в цехе автонормалей уже приготовлена опытная партия крепежа. На днях закончились его стендовые испытания. Они проходили на автозаводе. Результаты положительные. Теперь нужны результаты испытаний в естественных условиях. Они тоже предполагаются хорошими. Представитель завода участвовал в этих испытаниях. На его счету не один десяток тысяч километров. Болты, гайки из новой стали проверку выдержали. Когда внедрим эту сталь в производство, получим около миллиона экономии. Затем я детально раскрыл суть «КСОПмер» — новой системы управления производством на заводе, ее преимущества. Такова прелюдия.

Отец расправил плечи, посмотрел на нас и спросил:

— Я вас не утомил своим производством? А то от него многих коробит.

— Нет! — дружно ответили мы.

— Тогда наберитесь терпения и дослушайте. Новая система воспитывает в людях организованность и ответственность, дисциплинирует их. Я вручил каждому члену парткома по экземпляру. Начались вопросы. Первый от Бурапова. Не то в шутку, не то всерьез. «Я что хотел сказать, шрифт больно мелковат. Невооруженным глазом, дескать, не разобрать». Кажется, пустячная фраза, но за ней кроется манера секретаря определять позиции. Ох, как он наловчился за эти годы выяснять таким образом то или иное мнение, хотя бы намек на мнение, но намек ему желательный. А потом тут же начинал обстоятельно и неторопливо развивать его. А в конце получалось, что свою точку зрения он высказывал твердо и уверенно. «Невооруженным глазом!» У самого оправа — рублей полста, не меньше. Говорю ему про это. А он уже гнет свое. «Для чего потребовалась такая система?»

Не успел ответить ему, в разговор включился и председатель завкома Полянин:

— Одно дело борстали, новые агрегаты, инструмент. Но система? — недоуменно развел руками. — У нас обязательства есть. Колдоговор. Условия соревнования. К тому же и у завкома, и у парткома, и у комитета комсомола всяких мероприятий полным-полно. Разве их недостаточно? И тут — нате вам: «КСОПмер». На мой взгляд, «КСОПмер» — это подмена всех нас.

— В этом, пожалуй, что-то есть, — почувствовав, куда надо гнуть, поддержал Бурапов Полянина. — Может, в самом деле, только бумаги ворох зря потратили.

— Позвольте пояснить, — попросил я слова. — Вы, Виталий Сергеевич, сказали, что у каждого органа есть свой план. Но этот план рассчитан на определенный контингент людей. Я повторяю: на определенный контингент. В этом главное назначение ваших планов. В этом же и их ограниченность. А у завода, у всего заводского коллектива должен быть общий. Отражающий его интересы. Мы и создали такой. В нем заложена вся техническая политика. Все предусмотрено: работа цехов, отделов, инженерных служб, решение тех вопросов, которые необходимо держать в центре общих усилий. Система работает на план. Завод два месяца его выполняет.

Я сел, думал, что теперь возражений не будет. Все, можно сказать, разжевано. И вдруг:

— Кто желает выступить? — пытаясь спасти положение, спросил Бурапов. Потом, переглянувшись с Поляниным, слово предоставил сам себе. — Обсуждая меры администрации завода по безусловному выполнению плана, — начал Бурапов, — мы заодно дадим оценку и работе директора. В этом отношении я поддерживаю председателя завкома Виталия Сергеевича Полянина: товарищ Никаноров немало сделал, и за небольшой промежуток времени. Техническая политика на заводе хорошо прослеживается. Заканчивается реконструкция, осуществляется структурная реорганизация производства. Большой экономический эффект сулят борсодержащие стали. Инструментом оснастили импортное оборудование. Есть и другие плюсы. Однако в этом «КСОПмере» — не поймешь, какого рода слово, не то мужского, не то женского, — четко улавливается другое: подмена всех общественных организаций. — Бурапов пытливо сверлил глазами членов парткома, взывал к их молчаливому согласию. — Итак, — продолжил он, — если подвести своего рода дебет-кредит, то следует сказать, что в технических вопросах товарищ Никаноров проявил себя с лучшей стороны: завод стал выполнять план. Что касается решения кадровых вопросов, то здесь новый директор дров наломал. Вот пачка жалоб, — Бурапов словно с удовлетворением поднял в руке пару конвертов и пару листков текста, — в которых люди жалуются на его поспешность, которую он проявил в отношении ряда товарищей. Позвольте, пользуясь случаем, спросить вас, Тимофей Александрович, вы «рубите головы» людям по этому «КСОПмеру» или по какому-то еще принципу? Не слишком ли много берете на себя? И мы с вас спросим за это. Кадры — не ваш вопрос.

Тут я не выдержал.

— Вы не правы, товарищ Бурапов! Кадры — мой вопрос. Мне с ними работать. И подбирать их я должен сам. Мне кажется, ошибается тот, кто привносит в кадровую политику методы революционных лет. Сейчас не та обстановка, когда все решалось порывом. Напором, энтузиазмом. Сегодня, не отрицаю, нужны волевые люди, но, главным образом, требуются хорошие специалисты, технически грамотные люди. С этих позиций я формирую кадры, подбираю тех, с кем собираюсь работать не год и не два. Теперь о системе. «КСОПмер» — это не Никаноров. Меня можете не уважать, но авторы этой системы — люди известные на заводе: Исаков, Яктагузов, Пармутов, Перьев, Зарубин, Бухтаров… А вы? Вы, секретарь парткома, встаете на другую сторону баррикады. И потом, это что? Обсуждение наших мер по безусловному выполнению плана или персональное дело Никанорова? Если персональное дело, тогда надо было заранее поставить в известность. А так — это недозволенный прием. Поэтому мне делать здесь больше нечего! — Я отодвинул стул, повернулся и вышел.

— А дальше что, чем все закончилось? — спросил я отца.

Он даже раскраснелся. Потом добавил в чашку горячего чая, попил немного и продолжил:

— Трудно передать состояние, в котором я находился в те минуты: не хотелось идти в свой кабинет. Поэтому, решая, как поступить дальше, посидел в скверике на скамейке, что перед зданием заводоуправления, потом прошелся по дорожке взад-вперед, и, не заходя к себе, сел в машину и уехал в райком партии. Дальше так работать немыслимо. Нельзя каждый вопрос решать через конфликт. Если столько труда, знаний и нервов придется отдавать каждому новшеству, то надолго меня не хватит, решил, что надо идти к Учаеву. Василий Николаевич поймет.

— Это кто? — спросил Вадим.

— Первый секретарь райкома.

— Выслушав меня, — продолжал отец, — Учаев, подолгу обдумывая каждое слово, начал неторопливо: «Бурапову, по-моему, все приелось. Он слишком засиделся в кресле. Меняются директора, а он остается. Все время „сухим“ из воды выходит. И беды, которые обрушиваются на завод, его, вроде, и не касаются. У Бурапова сложилось мнение о непогрешимости личного авторитета. А чем человек оправдывает свою непогрешимость: ссылкой на решение парткома. Дескать, мы по данному вопросу уже принимали то-то и то-то. Он, и в самом деле, больше тормозить будет, чем помогать вытащить завод из прорыва. Полянин тоже во всем его песни поет. Трудно, когда человек между двух огней попадает. По войне помню. Да и в горком на вас пишут и пишут. А я сказал, что мы верим директору». — «Спасибо, Василий Николаевич». — «„Спасибо“. А ведете себя не лучшим образом. С этой системой „КСОПмер“. Расписали, рассчитали все по часам. Одного не учли: психологию Бурапова. И он в чем-то прав. У них тоже есть мероприятия. Коллективные, кстати. А у вас определенный авторский состав. По-моему, надо написать на титульном листе всю фирму, для представительства: администрация, партком, завком, комитет комсомола. Что вам важнее, титул или существо системы? Вот и хорошо, что поняли. А избивать, договариваясь об этом заранее, мы Бурапову и Полянину не позволим. Их давно пора разъединить. По-моему, Тимофей Александрович, надо предложить Бурапову должность начальника ОТК. Однажды он уже просился на эту должность. Да Каранатов его с толку сбил. Обещал сделать заведующим промышленно-транспортным отделом. Я категорически против. А в ОТК пойдет. Что и говорить, место, по традиции, становится партийным. Третий секретарь парткома. Вы уж его, Тимофей Александрович, без особой потребности не зажимайте, не сводите с ним счеты. Кого же к вам секретарем парткома?» «Может, из начальников цехов кого посмотреть? — предложил я. — Чем плох, например, Бухтаров? Бывший секретарь одной из крупнейших партийных организаций на заводе. Со всеми умеет находить общий язык — и с рабочими, и с итээровцами». «Я слышал о нем, — сказал Учаев. — Видел на районной партконференции, когда он выступал. Мне он понравился. Хотя работать с ним вам придется, если его утвердит бюро. Ну что ж, поговорили ладком. До следующих встреч, Тимофей Александрович. Рад видеть вас всегда».

— А чем все кончилось, пап? — спросил Вадим. — Бурапов, Полянин где сейчас? Бухтаров?

— Все на заводе: Бухтаров — секретарь парткома, Бурапов — начальник ОТК. Полянин тоже последние дни дорабатывает. Замом к нему устроили Ивана Перьева. С перспективой. Он парень серьезный. Сейчас входит в курс дела. — И тут отец повернулся ко мне и говорит: — Я рад, что у тебя такая девушка. Люба красивая. И думаю, ты будешь счастлив, если женишься на ней.

Я не удержался тоже от одного вопроса. Люба меня давно просила об этом.

— Папа, а говорят, ты очень сурово обошелся с Романом Андреевичем? Это правда?

— Что заслужил, то и получил.

— Это на всю жизнь или временно?

— Посмотрим, как он зарекомендует себя на новом месте. А там увидим.

— Все дело в нем?

— Да, Борис, это так.

Мы встали из-за стола и стали расходиться по своим комнатам. Я весь вспотел, однако задание Любы выполнил. Люба, Любушка! Я минуты не могу прожить, чтоб не думать о ней. Весь измучился, весь испереживался. И мне казалось, что на свете нет дел и забот важнее, чем мои переживания. Теперь, когда мы узнали, что у отца происходит, мне даже смешно стало. А мы с Вадимом ничего не знали. Здесь есть над чем подумать. Не легко, видимо, держаться в директорском кресле. Олег Фанфаронов тоже про это говорил. Интересно, Люба обрадуется или нет, когда я скажу, что ее просьбу выполнил? А когда подойдет дело к женитьбе, я заведу разговор с отцом еще раз. Роман Андреевич, думаю, к этому времени себя покажет. Не будут же они век в конфронтации жить? Быстрей бы Люба возвращалась. К концу недели с ночевкой, о чем я предупредил отца и Вадима, вместе с ребятами из сборной команды области поеду к Ильичу.

Вторник.

Ильич нагрузил, наверное, полмашины. У меня тоже кое-что набралось: консервы, сыр, кусок копченой колбасы. И когда я сказал об этом Ильичу, по приезде на дачу, он даже рассмеялся. Я, батенька, несколько дней рыбачил. По-настоящему. На утренней и вечерней зорьке. На своем катерке. Он небольшой, но юркий, везучий. Поэтому угощу тебя такой ушицей — отродясь не отведывал. Это не то, что твои консервы.

Дача у него старинная. Большой дом. Большой участок. Яблони. Смородина. Крыжовник. Слива. Но больше всего вишен. Кустов, поди, пятнадцать. И трава. Больше — ничего! Это сад, а не огород, поясняет Ильич. Имеется у него банька. Маленькая, но своя. Душ. Воды сколько хочешь — насос прямо на участке. В хозяйственном блоке, где гараж для машины, есть зальчик: там «груша», мешок с опилками. Только работай. Турничок. И он заставил меня поработать. Потом сходили с ним покупались. Речка не очень далеко: километра полтора. Настроение — прекрасное.

Уху варили на улице. В ведре. Обещали еще подъехать ребята из нашей команды. И они подъехали, когда уха была готова.

Уха — отменная, попахивает дымком. Я и в самом деле такой еще ни разу не ел. Ели на столе, под старой яблоней. Хотя ели деревянными ложками, но все же горячевато, зато тут же ветерком обдает, вечерней прохладой. Да и торопиться было некуда. И рыбы целый поднос. Бери на выбор, какая по вкусу. Мне судак понравился. Потом пили чай, заваренный травами. Целый букет лета! Вкусно. Готовил Ильич один. Он, как и отец у нас, все умеет.

Кто в качалке, кто с книгой, а мы с Ильичом сразились в шахматы. Одну партию он у меня выиграл и был на седьмом небе. Потом ходили по лесу. Ильич рассказывал. Про жизнь, про спорт. Он много всего знает. И слушать его интересно. Долго ходили. До самого ужина. Ужинали по выбору, кто и что хочет. Я ел холодную рыбу. Выпил стакан чая. После программы «Время» кино было неинтересное, и Ильич распределил, кому и где спать. Меня он отвел наверх, в мансарду. И я улыбнулся, вспомнив про мансарду, в которой бывали мы с Любой. Хорошо, если бы Люба жила где-то рядом. Ходили, бродили бы с ней по лесу до тех пор, пока ноги не устали. А потом, как нередко бывало у нее дома, она взяла бы гитару и спела нам про очи черные. Интересно, где она сейчас? Все равно скоро должна приехать. Последнее, что я сохранил о ней — это груди, упругие, налитые ее груди, которые она просила меня потрогать, а потом поцеловать. Из-за них она и не хочет ребенка. Не хочет идти замуж. Интересно другое: так, безо всяких ЗАГСов, живи с ней — сколько угодно! А вот о замужестве не моги и слова сказать. Неожиданно мне послышался шум машины, потом множество голосов. Я поднялся и увидел в окно, как сначала в одной, потом в другой комнате, на веранде, на крыльце соседней с Ильичом дачи, вспыхивал свет. Через некоторое время, примерно через час, отдаленно послышалась музыка, песни — веселье длилось далеко за полночь. А я уснул с думой о Любе, о предстоящей встрече с ней, моей любимой.

Утром мы хорошо подразмялись и сбегали на речку искупаться. Вода холодная, и сразу бодрит. Конечно, это не июль, но мы привычные. Выдерживаем. И даже Ильич балуется вместе с нами. Он вообще купается до поздней осени.

Странно повел себя Ильич после купания. Он почему-то не отходит от меня, словно боится, что могу куда-то убежать или натворить бог знает что! Смотрит, как за маленьким. Он чем-то взволнован. И все старается, чтоб я в доме находился. А потом, непонятно почему, предложил подняться наверх. Мне и внизу было неплохо. Оказывается, он решил отыграться. Там, наверху, в продолговатой веранде, стояли два кресла и маленький столик.

— Жаждешь реванш взять? — спросил я.

— Сегодня, может, и отыграюсь.

— Попробуй. Не возбраняется.

Между делом Ильич рассказал про то, как он стал боксером. И вдруг утреннюю тишину разорвали аккорды гитары. Мелодия и текст песни были мне знакомы: про очи черные, про очи жгучие. А самое главное — знакома и сама исполнительница. Нет, я не ослышался — это пела она. Ее голос я не мог спутать ни с чьим другим. И рядом подпевал ей тоже знакомый — голос Чубатого. Я слышал его голос на репетициях, в спектаклях. Не очень хороший, но мощный и сильный. Потом они спели еще песню «Услышь меня». И я услышал. Больше у меня не было терпения сдерживаться: все во мне взорвалось — я кулаком рубанул по столу, вернее, по столику — он развалился, шахматы разлетелись.

— Тварь, мерзавка!

— А при чем здесь столик? — пытался успокоить меня Ильич.

— При том! Незачем мне было приезжать сюда. Сейчас я пойду туда и разок его правой! — Я показал как.

— Инвалидом сделаешь. А у него жена, дети. Может, он и не виноват?

— Может. Он ее и взял для того, чтобы вместе играть.

— А по мне, — предложил Ильич, — надо понаблюдать за ними, а потом делать вывод. Скороспешностъ обманчива.

Не приняв никакого решения, я с болью смотрел на пьяный кураж Чубатого и Любы, чувствуя, что с каждой минутой меня все больше и больше начинает выводить из себя эта их вакханалия. Кто-то робко пытался им подпевать, но они не приняли его и новую песню закончили дружным дуэтом. Потом гости вместе с Чубатым положили лист железа на деревянный настил и Люба стала отбивать чечетку под аккомпанемент Чубатого. И хотя, без сомнения, спелись они и спились, но чечетку она выдала здорово! На Любе была красная кофта, черная юбка, а лоб перехватывала белая широкая лента. До чего же она была прекрасна! Я, кажется, еще больше хотел ее. Я умирал. Я готов был разнести этого Чубатого и всю их компанию. И наверное, сделал бы это, если бы не ребята. Когда я бросился вниз, на выход, — они, по команде Ильича, меня связали. И положили на ту кровать, где я спал ночью. Пытки мои продолжались. Я грыз зубами подушку, я плакал и ругал Ильича за то, что все это он специально подстроил мне. Негодяй! Издеваться надо мной решил? Не выйдет! Уйду из команды. Брошу этот бокс. И никогда не надену больше перчатки. Из-за бокса все несчастья у меня и начались. А если бы меня не связали, Чубатый был бы уже не артист. Ильич прав, я сделал бы его инвалидом. А ты, Чубатый, гад! Сволочь! Мерзавец! Все равно когда-нибудь мы с тобой встретимся. И я тебе не завидую! А может, у них ничего и не было? И не будет? И все это лишь мои домыслы? Домыслы моей горячей фантазии? Ревнивой фантазии. Вряд ли это фантазия. Она ведь сама говорила, что ее прием в труппу зависит от того, что скажет о ней Чубатый, какую он даст ей характеристику. Ну, гад! Лучше никогда мне не попадайся.

К вечеру мне развязали лишь ноги. И к окну меня подвел сам Ильич. Подвел и тихо сказал: смотри. И я увидел, как, обнявшись, Чубатый и Люба прощально помахивают отъезжающим. Потом они ушли в дом. Ильич пояснил:

— Я вижу такое в третий раз. Но не знал, что приедут вместе с нами. Я бы тебя не привез. Ты знаешь, что я был против нее, но все же не считай меня идиотом. Утром они уедут.

Когда свет в соседней даче погас, Ильич спросил, может, тебя не связывать? Я кивнул головой. На всякий случай, сказал Ильич, мы тебя запрем. А лучше, если ты ляжешь с нами. Я попросил, чтоб меня заперли. Я не спал всю ночь. Ходил по комнате. Иногда представлял себе, как бы врезал Чубатому. И кулаки мои рассекали воздух. Именно в эту ночь твердо решил: уеду. Мне обязательно надо уехать и самому встряхнуться так, чтобы все эти переживания, дрязги и обиды могли показаться мелкими и ничтожными. Как хорошо будет, если меня заберут в армию. Правильно, что я не сказал Ильичу про повестку. Я и в самом деле про нее забыл. Но это даже на руку мне. Видимо, судьба. Это будет моя тайна. Хорошо, что в армию. Там немного послужу и подам заявление, чтоб меня направили в Афганистан. Конечно, если Ильич узнает, он преградит путь. И еще, мне кажется, с ним будет плохо. И заранее жаль его. Я ему верю. Это человек, преданный боксу до мозга костей. Как он знает всю историю бокса. Но что поделаешь, в армии боксеры тоже нужны. Мне кажется, я за ночь сбросил килограмма два-три.

Ильич открыл меня в шесть часов. Предложил: пойдем, пробежимся — да в речку. А к семи мы должны вернуться на дачу.

Так все и было. Я выпил чашку кофе. Есть не хотелось. Потом поднялся наверх, в свою злосчастную мансарду. Обзор из нее и впрямь великолепный. Все рядом, как на ладони. Даже голоса, если говорят не шепотом, и то слышно. Меня волновал один объект — соседняя дача. Там было все тихо, спокойно. Но в семь неожиданно открылась дверь — первым вышел Чубатый. Он был в белом костюме, с нагрудными кармашками, в голубой рубашке и бежевых полуботинках. Следом за ним появилась Люба, поникшая, бледная. Она была в кремовом платье, с длинными рукавами, стоячим воротничком. На плече, эдак небрежно, висела черная сумочка — мой подарок к восьмому марта. Глядя строго под ноги, она прошла как-то робко к машине. Чубатый открывал ворота. Он что-то сказал про свежее утро. Потом выгнал машину, закрыл ворота, и вскоре от машины остался лишь дымок. Он витал над забором, а потом быстро растаял, исчез, словно никто тут и не проезжал. А была ли Люба?

Я спустился вниз. Мы с Ильичом пошли по саду. Сели за стол, где доедали обалденно вкусную уху. Ни о чем другом мне говорить не хотелось.

— Может, зря ты не пустил меня, Виктор Ильич? Надо бы ему правой, хоть разок.

— Это не хитрое дело. Но не надо быть дураком, чтобы представить, какие будут последствия. И вообще, Боря, не горячись. Послушай меня.

Это было на царской тропе. Не знаешь, где такая? В Мисхоре. Обязательно побывай. Стоит. Тропа царской называется потому, что когда-то гулял по ней царь. Император всея Руси. Это такое место, где воздействие солнца наиболее полезно. Не дурак же он был, этот царь. Да и не его заслуга. Ученые, говорят, определили эту тропу, самый лечебно-полезный ее маршрут. Я, тогда уже мастер спорта, чемпион республики, области, ЦС, Поволжья, союзное серебро взял, я тогда отдыхал в Мисхоре. Познакомился там. Такая приятная, ровная женщина. То есть в ней все в меру. Добротное, свое. А вот в голове, мне показалось, сквознячок. Рядом со мной, на третьем же этаже, через комнату, отдыхал народный. Он был тогда в фаворе. Высокий, красивый. Одна дикция чего стоила. Как начнет говорить — слушать хочется. За ним — очередь. Из числа нашей прекрасной половины. На третий день у него, глядишь, уже новая. А он, вижу, все на мою засматривается. И тут, видимо, судьба — мы оказались вместе с ним в одной компании. Тогда проще в санаториях было. Всяких вин и более крепких напитков — сколько душе угодно. И это, не выходя из здания. Хотя, если откровенно, я не выпивал. Но в компании ел, танцевал, веселился, словом. А сам наблюдаю: у народного — уже другая. Он потанцевал вначале, для приличия с ней. Потом, гляжу, к нам направляется и у меня разрешения просит. Ну, ладно, думаю, станцуй, если других мало. А самого уже задело. Не ем, не пью. Думаю, как быть, как вести себя. А он еще раз, потом еще. Моя-то, вероятно, клюнула. Аж глазки заблестели, расширились. Наверное, про себя подумала, а вдруг артиста отхвачу? Он вон как ко мне. Так и льнет, так и льнет. Знать, чем-то ему приглянулась. А что мне за нужда с рядовым инженером? Я ведь не говорил, что мастер спорта, чемпион республики, серебряный призер Союза. Зачем? Да и ростом я меньше, чем народный. А он опять, смотрю, к нам направился. Тут уж я не выдержал, встаю и говорю ему негромко:

— Надо совесть иметь, товарищ!

— А что, у меня ее, по-вашему, нет?

— Я очень сомневаюсь. И готов доказать это.

Да, правильно, Боря, я вызвал его на дуэль.

— Только, — говорю, — не здесь, а где-нибудь в другом месте, чтоб не делать неприятностей другим. А вам я их гарантирую.

Народный посмотрел на меня, так это сверху вниз и небрежно кинул:

— Оставьте ваши угрозы. Я вышел из этого возраста. Вам не понять душу артиста.

— Душу актера, может, и не пойму. Но я привык понимать человека. Его душу.

Он взвился и сказал, что готов поговорить со мной, хоть сейчас, а лучше завтра. После обеда, когда все будут спать. В послеобеденный отдых. На золотой тропе.

Я решил тогда не обедать, а перекусить потом, после встречи, если она состоится. Оделся легко, по-спортивному. Да и покупаться успел перед этим. Чувствовал себя прекрасно. Хотя в душе сожалел уже, что всю эту канитель затеял. Понимал, что народный нахально себя вел от спиртного: перебрал. И вообще перехватил всем своим поведением. Может, он извинится, подумал я. И даже успокоился: если извинится — мы разойдемся, как ни в чем не бывало. Иду, рассуждаю так — и что же вижу?! Идет так уверенно, даже нагловато, навстречу мне этот самый народный. Но идет не один: с ним, тоже на голову выше меня, еще два каких-то товарища. Ну что ж, думаю, посмотрим, какой разговор пойдет. По какому руслу.

Мы встретились над Алеандрой. Знаменитое в то время место. Там, говорят, любил отдыхать Леонид Ильич Брежнев. Над Алеандрой, несколько выше, возле беседки с колоннами, мы и встретились. Но они потащили меня куда-то еще, к пещере. Идут рядом со мной, жарко, возбужденно дышат. И не знают, с чего начать. Как за меня взяться. А кулаки у них зачесались. Но и совесть, видно, проснулась. Ведь если начинать бить, то надо хотя бы предлог для этого иметь. Такого предлога у них не было. И когда беседка и таинственно-недоступная Алеандра скрылись из виду, а за кронами деревьев стало просматриваться море вплоть до горизонта, я сказал:

— Вы, сударь, вчера вели себя недостойно. Не как мужчина. Мне кажется, я могу вас простить, если вы извинитесь.

— Я? Извиняться? Ишь чего захотел! — вскипел народный. — Да ты кто такой?!

— Не диктуй нам, парень! — вмешался второй. — Иначе бледный вид будешь иметь.

Я посмотрел на него и опять народному говорю:

— Повторяю еще раз: могу простить, если вы извинитесь.

— Да мы тебя! — Он взял меня за ворот спортивного костюма и стал душить. Другой он замахнулся, чтобы ударить. Я, конечно, опередил его. Левой, снизу, по корпусу. И на всякий случай, слегка добавил правой. Народный, оказывается, обедал. И его вырвало. Посмотрел я на второго и говорю: «Вы ему помогать будете или со мной отношения выяснять?» — «Я ему помогу!» — с радостью выкрикнул он, вынул платок и нагнулся к артисту.

Так что, Боренька, не надо грозить ему правой. Считай, он уже его получил. Может, и не такой сильный, как у тебя, но получил.

— Это что, Чубатый был?

— Он самый.

— Мерзавец.

— Может, и не мерзавец, а непорядочный — факт. Мне потом друг, который пригласил нас на вечеринку, рассказывал, что Чубатый, хватив изрядно, поспорил с ним. Дескать, голову на отсечение, а деваху у этого парня, то есть у меня, из-под носа уведу. Не увел. Теперь открою тайну: та самая деваха, которая показалась мне тогда с небольшим ветерком, стала моей женой.

Четверг.

Домой вернулся не в настроении, как измочаленный. Вадим начал допытывать: чего ты, как мешком придавленный? — «Да так, наверное, перетренировался. Надо, пожалуй, отдохнуть».

Пропустил лишь одну тренировку — к концу дня сразу примчался Ильич. Он просил меня не раскисать. Время пройдет — все позабудется. Это лучшее лекарство от всех поражений и переживаний. И не свет клином сошелся на этой Любе Кудриной. Хотя ничего не скажешь: красивая. Однако помнишь, Лиза — у деда в деревне? До чего хороша! Это — настоящая девушка. Не артистка. Но могу об заклад биться: не избалована.

Обещал Ильичу, что тренировки пропускать не буду. А сам твердо решил: пойду служить в армию. И про повестку опять ему ничего не сказал. Мне очень хочется сменить обстановку. Вадиму и отцу тоже не буду говорить до последнего момента. Отец с работы приходит осунувшийся, расстроенный. Видимо, и у него, если и не неприятности, то хорошего мало. У него тысячи людей и за всех он в ответе.

А я отвечаю лишь за себя. За Любу я не отвечаю. Если бы она была моей женой, Ильич меня бы не удержал. И неизвестно, чем бы все кончилось. Говорят, что ни делается все к лучшему. Я сомневаюсь в этом.