На крутом переломе

Глава XV

Бывая на различных совещаниях, проводимых партийными и советскими органами по вопросам шефской помощи сельскому хозяйству, Никаноров задумался и на примере своего завода понял, что помощь эта номинальная. Если откровенно, рассуждал он, то кого мы посылаем на село, когда от нас требуют. Мы, да и не только мы, а как правило, все, посылают на помощь своим подшефным самых хилых, самых ненужных. А что они там наработают. Это в период-то, когда день год кормит. А говорим: Продовольственная программа — дело всех. Такая традиция сложилась издавна. Сегодня ее надо решительно поломать. Настало время по-настоящему заниматься проблемами деревни. Никаноров вспомнил, как их собирал председатель облисполкома Птицын и ругал за то, что плохо выполняли задание облплана по изготовлению запасных частей селу.

— С чего мы начинаем наш день? — говорил, распаляясь он. — Не с ваших штампов и матриц, не с ваших болтов и гаек. Не с ваших дизелей и стиральных машин. Их не угрызешь. Мы начинаем день со стакана чая. С куска хлеба. И делаем это ежедневно, каждое утро. Не забываем делать. Так давайте не забывать и о тех, кто дает нам этот кусок хлеба, кто выращивает зерно и чай. Мы столько задолжали селу, что в этом столетии вряд ли расплатимся. Правда, жилье мы начали строить. Но, может быть, уже поздновато. А сколько проблем из-за бездорожья? По рекомендациям ученых на 50 гектаров сельхозугодий для нормальной и эффективной работы требуется где-то 52 километра дорог с твердым покрытием. Прибалтика имеет 54 километра таких дорог. Наша область по населению почти как вся Прибалтика. А дорог таких у нас всего около семи километров на сто гектаров сельскохозяйственных угодий. И неудивительно, что наивысшая урожайность в области не превышает семнадцати центнеров с гектара. У них, прибалтийцев, — за тридцать. Они успевают убрать хлеб, мы возимся до белых мух. И все равно оставляем на полях значительную часть. Почему? А потому, что тут нет дорог, там не хватает техники, где-то запчастей для нее. Клубок всяких проблем. Подумайте, товарищи, что вы можете сделать со своей стороны, чтобы помочь нам распутать этот клубок, не допускать подобного безобразия. Мы собрали вас не уговаривать, а напомнить, что решение облисполкома на территории области — закон для всех. Как ни крутитесь, а выполнять придется. Заставим. Самым ярым задолжникам села на первый раз урежем фонды на кирпич, другие местные материалы. Если плохо будут помогать эти меры, поставим вопрос о несоответствии руководителя занимаемой должности. Зря некоторые считают, что все им сойдет. У нас широкий диапазон принуждений. И ради общего дела мы его используем.

«Скажу людям об этом, — вернувшись с совещания в облисполкоме, подумал Никаноров. — Поймут, будем создавать на заводе агробригаду. Настоящую, чтоб помощь ее оценили наши подшефные».

Вскоре Никаноров пригласил к себе на совещание некоторых специалистов, руководителей общественных организаций, в том числе председателя заводского комитета ДОСААФ и Северкова. Рассказав им о выступлении председателя облисполкома и задачах, которые надо решать коллективу, директор завода поделился своими мыслями о создании агробригады.

— Интересно, где возьмем людей? — высказал свои сомнения председатель завкома Полянин. — В цехах и без того штаты не укомплектованы.

Никаноров посмотрел на Перьева.

— Поручим ему. Человек сорок—пятьдесят надо. Как, Иван, справишься?

— Нелегко будет, но попробуем, если заводу требуется. А что дальше? — поинтересовался Перьев.

— Затем будем обучать их профессиям шоферов, трактористов, комбайнеров. У нас ДОСААФ есть. За счет этой организации и обучим.

— Это что, для подшефного района? Неизвестно, поедут ли они жить на село, — опять засомневался Полянин.

— Да нет, мы их не жить пошлем. Это будет наша агробригада. На период посевной, уборочной, когда от нас потребуют помощь селу. А не потребуют — сами пошлем. В нашем подшефном районе всегда не хватает механизаторов. Особенно трактористов и комбайнеров. Во время страды и в шоферах есть потребность. Ведь по разнарядке Совета Министров все предприятия и организации города и области выделяют на село технику. Да и людей посылаем. Вот я и подумал: чем кого попало посылать, лучше покажем свою организованность. Мы же рабочий класс. Что ни говори, у нас возможности побольше. Раньше село питало нас кадрами. Теперь — мы село. Вот от нас и поедет своя колонна. Машины поведут шоферы, свои, вулкановские. Заодно они доставят и механизаторов. Думаю, на такие периоды агробригады надо и в армии готовить. Несколько дней не лишат ее боеспособности.

— Мне кажется, — продолжал сомневаться Полянин, — что пятьдесят человек — это много. Половина цеха свертных трубок. Раньше у нас посылку кадров на село решали вообще беспроблемно. Делали разнарядку по цехам — и весь коленкор.

— Но пользы от такого коленкора — никакой, — возразил Никаноров.

— Это почему?

— Потому, что к подшефным отправляли самых никудышных людей из цехов, в том числе пьяниц и прогульщиков, — разъяснил Никаноров Полянину.

— А по-моему, идея у Тимофея Александровича неплохая, да если мы обставим все как положено, совсем будет хорошо, — поддержал директора Перьев.

— Ты что имеешь в виду? — поинтересовался Никаноров.

— Подберем, выучим людей, — рассуждал Перьев. — А когда подойдет время провожать на жатву — праздничный митинг организуем. Вы слово хорошее скажете. Ведь это же новое! Плакаты на машины повесим. Содержание их обдумаем посерьезнее. Ну, что-нибудь такое: «Поможем убрать урожай за неделю!», «Поля подшефных — наши поля!», «Уборке — беспрерывный конвейер!»

— Да, Иван, ты прав. На уборке должен быть непрерывный конвейер. Если погода позволяет, надо работать днем и ночью. Формируйте вместе с ДОСААФ бригаду. Берите все в свои руки. Периодически информируйте меня. А я дам задание отделу труда подумать об оплате.

Никаноров долго задерживать людей не стал. Он изредка поглядывал на часы. И вскоре, когда, получив необходимые ответы на все вопросы, они ушли из кабинета, пригласил одного из заместителей, передал ему самые срочные дела и поехал домой, чтобы проводить Бориса. Выходит, думал он, мы останемся вдвоем с Вадимом. А если бы Марина дома была, то вся испереживалась. Хотя, наверное, немало думает о Борисе. Что-то воротничок давит. Никаноров расстегнул ворот рубашки и вдруг почувствовал, как больно защемило сердце: не на первенство республики уезжает. Там, ну синяк под глазом поставят, поддадут, на худой конец, по бороде, как следует, а все равно домой возвращается, да еще со славой и почетом. А главное — живой. Царапины, ушибы — все это временное. Все пройдет. А что ожидает его там, в армии? Куда-то в Среднюю Азию отправляют. По логике, и до Афганистана — рукой подать. А вдруг? Эта дружественная нам страна переживает сложнейший период в своей истории. Революция. Война. Интервенция. Горы. Душманы. Каждую минуту может случиться непоправимое. И каких только рассказов не понаслышался о том, что там происходит. Это не игра на ринге. Там беспощадная борьба не на жизнь, а на смерть. А что, если вдруг эта встреча с Борисом последняя? Не может быть! Это ужасно! И Никанорова прошиб холодный озноб. А ведь не хотел, ой, как не хотел он думать об этом, но думалось. Помимо его воли.

Борис не афишировал свое решение и на проводы пригласил, как он сказал, лишь самых, самых. Кто же это самые-самые? Наверное, Люба, тренер. Ребята из института и команды.

Никаноров прошел в зал, поздоровался с тренером, с ребятами, потом с Олегом Фанфароновым. Борис и Вадим, обнявшись, внимательно Слушали Ильича. Больше в комнате никого не было. Сейчас соберу на стол, маленько посидим, поговорим, если получится. А там и в путь-дороженьку, сынок. Но почему же так вдруг решил уехать Борис? Что же такое случилось, что он так круто изломал свою судьбу, свою спортивную карьеру? Поднял такой переполох. Конечно, неспроста. Наверное, здесь замешана Люба. Люба Кудрина. Не иначе. А может, и не Люба? Не должно бы. Ведь она такая красивая! Пусть на сцене и сыграет, может, не лучшим образом, но одно удовольствие посмотреть на такую. Но почему ее нет на проводах? Ведь раньше, не раз и сам видел, бывала и она. А сегодня — ни самой, ни звонка. Нет, тут определенно дело лишь в ней. Как я понял Бориса, у них с Любой все самым серьезным образом. Он готов жениться. О том, что Борис встречается с Любой, первым узнал Кудрин. А потом он сказал мне. Что у нас тогда было? Ага, вспомнил! Совещание по новой технике. Когда оно закончилось, Кудрин подошел и попросил принять его на несколько минут. Немного помолчал, потом добавил: по неотложному делу. Предложил ему присесть.

— Слушаю вас, Роман Андреевич.

Кудрин, отказавшись от предложения присесть, взялся за спинку стула и начал:

— Вы знаете, что ваш сын, Борис, и моя дочь встречаются?

— Догадываюсь. Да к тому же в газете про них было. После драки у остановки они стали встречаться. Ее зовут Люба, учится в театральном. Читал. Ну, и что дальше?

Никаноров вспомнил, как он пришел домой, а Вадим тут же к нему с газетой. «Смотри, папа, что про нашего Бориса написали». Читать при всех посчитал ненужным, а в кабинете прочитал внимательно. Прерывая свои размышления, спросил:

— Что в этом плохого? Или Борис чем-то оскорбил, обидел ее?

— Не про это я. Они встречаются не как все. — Кудрин немного помедлил и уточнил: — Встречаются уже по-взрослому, по-настоящему. У нас в мансарде. Ездили туда по средам. Один раз я у вас тогда отпрашивался. Помните? Вы еще не отпускали. Сказали, в цеху проблем море. Пришлось в обед. На машине. Я их там, в мансарде, и застал. — Он понизил голос, задумался.

Выслушав, как все было, Никаноров бросил ручку, которой почему-то записывал имена детей: Борис плюс Люба. Борис плюс Люба, быстро поднялся из-за стола и подошел к Кудрину вплотную.

— Ну, и что в этом крамольного? Пусть встречаются! Они взрослые!

— Вы что, Тимофей Александрович, не понимаете? После таких встреч у них дети могут появиться. Дедушками станем. Хорошо, если законными. А когда незаконными — как-то не того.

— Что вы говорите?! — Никаноров вспомнил, что в последнее время, когда они виделись в редкие минуты дома с Борисом, он и в самом деле уловил какую-то одухотворенность во всем его облике. Парень словно парил где-то в небесах. Наверное, подумал тогда, от успехов в боксе. А тут вон, оказывается, что. А я не сообразил, что не в боксе вся жизнь. И вслух торопливо спросил: — Как же быть, Роман Андреевич?

— Не знаю.

— Вы кому-то говорили про это?

— Никому. Даже жена не знает.

— Что делать? Это очень серьезно.

— Дальше некуда. Мне кажется, надо, чтоб все, как у людей. Честь по чести. По закону.

— Тем не менее, особой горячки, думаю, проявлять не следует. Пусть все укрепится, утрясется, а я поговорю с Борисом.

— Может быть поздно.

— Неужели так далеко зашло? — Никаноров даже испугался: вдруг через несколько месяцев он действительно станет дедом?

— Да, Тимофей Александрович, зашло. Но вам-то опасности большой нет. А вот в семье Кудриных пополнение может быть.

— Что вы говорите?

— Что слышите. — Кудрин опять вспомнил длинноволосого асрежа. Видно, придется девке еще аборт делать. А чем это закончится? Вдруг рожать не будет? И с ужасом подумал: только бы ничего не просочилось. Только бы никто не накапал про асрежа Никаноровым.

— И тем не менее, Роман Андреевич, ничего путного предложить не могу. Я должен поговорить с сыном. А уж потом могу дать конкретный ответ. Пока я не готов. Не готов, понимаете? — И, пеняя на самого себя, подумал: ничего не знаю о родном сыне. А ведь это такое большое событие — любовь. Потом, наверное, свадьба, дети! Внучата появятся. Ну и пусть. Вырастим». — И вслух сказал: — Договорились, Роман Андреевич?

— Договорились, — согласился Кудрин и вышел из кабинета, мысленно ругая Никанорова за то, что он не осудил действия сына. «Ишь какой, не готов». «Горячку пороть не следует». «Ничего путного предложить не могу». Была бы у тебя дочь — тогда, наверное, по-другому бы вел себя. Сухарь.

С сыном Никаноров завел разговор, когда Борис пришел с тренировки.

— Боря, Люба Кудрина тебе нравится?

— Да, папа, очень! — не раздумывая отвечал сын.

— У тебя с ней серьезно?

— Серьезнее не бывает.

— Тогда в чем дело?

— В ней.

— Она не отвечает взаимностью?

— Этого не скажу. Мы живем с ней. — Борис покраснел. Но тут же взял себя в руки и продолжил: — Она меня любит, но говорит, что брак ей противопоказан. Дети фактуру испортят.

— Что за фактура?

— Ну, это фигура и все, что при ней.

— Может, поговорить с родителями Любы?

— Не надо! — воскликнул Борис, — вы все испортите. С Романом Андреевичем, говорят, у вас и так отношения неблизкие. Якобы, железки какие-то не поделили. Доказывайте друг другу, кто прав, кто виноват. А в нашу жизнь не вмешивайтесь. Я не маленький. Сам разберусь, как мне жить. И с кем.

— Боря, как ты говоришь со мной?

— Извини, папа, не знаю, как вырвалось. Извини.

Никаноров понял состояние сына и пояснил:

— Кстати, Роман Андреевич приходил ко мне, рассказывал и про мансарду. И настаивал, чтоб все у вас было, как у людей. По закону.

— Папа, разве я против? Я согласен. Хоть завтра. Пусть Роман Андреевич поговорит с Любой, а не с тобой. Вот и все.

На том, вспоминал Никаноров, вынимая спиртное из холодильника и расставляя его на столе, разговор с Борисом и закончился. Оказывается, уже тогда все было ясно. Странно другое: сам Кудрин после того совещания по новой технике тоже не подошел ко мне ни разу и вообще разговор на тему женитьбы больше не возобновлял. Зато после беседы с Вадимом, Никаноров выяснил, что в их семье Люба нравится всем. И получалось, что счастье Бориса — в ее согласии выйти за него замуж. Может, мне самому поговорить с ней? Нет, это не то. С ней говорить не надо. А вот отца ее пригласить к себе, чтоб выяснить, какова обстановка на их стороне, следует. И не откладывая.

Кудрин вошел, поздоровался и тут же сел в кресло, что напротив Никанорова, за маленьким столиком и трудно было понять: рад он приглашению или безразличен.

— Роман Андреевич, хочу вернуться к прошлой нашей беседе. Борис в ЗАГС готов. В любое время. Хоть завтра, хоть сегодня. Мы рады его решению. Поддерживаем. Почему же Люба не хочет? — Никаноров откинулся назад, сложил руки на груди и поинтересовался: — Вы говорили с ней?

— Говорил, а что толку? Ничего хорошего, Тимофей Александрович, сказать не могу. Нечем обрадовать. Люба категорически против. Но не против Бориса, а против замужества. — Кудрин говорил тихо, размеренно, как человек кем-то глубоко обиженный.

— А что она за аргументы приводит?

— Какие там аргументы! — сердился Кудрин — Смешно сказать: замужество ей противопоказано. Дескать, муж потребует детей. Их рожать надо. А роды ей фактуру, видите ли, испортят. Мне, говорит, надо утвердиться еще на сцене. А уж потом думать о ЗАГСе. Чтоб пеленать детей — с этих пор? В мою программу это не входит. Еще чего не хватало. И давайте прекратим об этом! Я давно уже совершеннолетняя. Вот так меня родная дочь. А я, дурак, если честно, о внуке мечтал.

— Ах вон оно что!? — удивился Никаноров. — Тогда другое дело. Роман Андреевич, а может, ей не рожать?

— Никаких советов на сей счет она не принимает. Стоит твердо. Даже удивляюсь, что у дочери такой железный, прямо-таки мужской характер. Не свернешь. Да и взрослые они — пусть разбираются сами.

— Может, вы и правы: они в самом деле взрослые. Пусть разбираются сами. — Никаноров поднялся и прошел за стол, где на пульте замигали светлые огоньки, тоже своего рода сигналы о бедствии.

На том они тогда и расстались, считая виновником не состоявшегося родства один другого. Между ними словно пробежала черная кошка. Они закрылись друг перед другом и больше уже никогда попытки раскрыться не делали. Если уж тайна, которая по логике событий должна была сделать их союзниками, не сделала этого, что может их сблизить? Вроде, каждый со своей стороны и боролся за общие интересы, однако как при игре в карты — каждый остался при своих, в душе обвиняя один другого в чем-то недоведенном до конца. Со временем эта стена неприязни между ними увеличивалась. А потом этот случай с контейнером, который с бракованными деталями отправили на автозавод, снятие с должности начальника цеха.

Вспомнив последний свой разговор с Кудриным, Никаноров вдруг понял решение сына, и оно показалось правильным.

А вдруг, вот сейчас, подумал Никаноров, раскроется дверь и войдет Люба. Поздоровается, приветливо и ласково скажет: «Боря, я согласна». Может ли такое быть? А почему бы и нет? Ну и что из этого выйдет, если рассуждать здраво? Борису отступать нельзя. Такое колесо раскрутилось — не остановишь. Да он и не будет его останавливать. Иначе не поймут. Струсил, скажут. Интересно, была у него встреча с Любой или нет? И не узнаешь теперь. А жаль.

Никаноров неторопливо расставил на столе закуску.

А встреча его сына с Любой состоялась. После кошмара на даче Фокина, Борис видеть не мог Любу. Произошло это случайно. Люба вывернулась с улицы Пискунова и догнала его у магазина «Источник», в котором торговали различными напитками.

— Здравствуй, Борис! — радостно поприветствовала она. — Ты — нехороший. Даже не позвонишь, что приехал. Тебе говорил Вадим, что я к вам приходила?

— Говорил.

— Так в чем же дело?

— Дело в том, что у меня пропало всякое желание не только звонить, но и встречаться, ходить с тобой, видеть тебя.

Борис шел и думал, как радостно, мило она поздоровалась — действительно артистка. Он краем глаза смотрел на женщину, ближе которой совсем недавно у него никого не было. А теперь — такое отвращение к этим златокарим глазам, к длинным, словно наклеенным ресницам, к сочным ее губам, к упругим грудям, ко всей этой женщине, подарившей ему столько незабываемых минут. Неужели это возможно? Правильно говорят: «От любви до ненависти — один шаг». Так хочется влепить ей пощечину и, глядя ей в глаза, сказать: «Ты, Люба, мерзость». Если так скажешь, это все — конец. И он опять краем глаза посмотрел в ее сторону и увидел четкий профиль, нежную кожу шеи, большие — и не наклеенные, а свои, ресницы — желание дать пощечину пропало. Что же это со мной? Может, я зря так резко? Может, она и не виновата? И вообще у них ничего не было. «Свежо предание, а верится с трудом».

Взгляды их встретились.

— Ты серьезно? Что с тобой, Боренька? Разговариваешь со мной таким тоном, будто я совершила невесть какое преступление. — Люба попридержала его за сумку. — Объясни, пожалуйста, если можешь, в чем дело?

— Это ты должна мне объяснить.

— Что? Что я должна тебе объяснить?

— Тебе нечего мне объяснять?

— Совершенно.

«Странно, — подумал Борис. — Она ко всему еще скрывает».

Борис шел и некоторое время молчал, не зная, говорить ей о даче или нет? Но потом решил: раз уж встретились, видимо, это судьба, значит, надо говорить обо всем честно, а не ждать от нее самой признания. Не дождешься.

— Что, ты скажи мне, Боря, что я тебе должна объяснить? — «Неужели он узнал от кого-то про ночевку у Чубатого или про ассистента режиссера? — с ужасом подумала она. — Если это так, видимо, конец. Борис мне не простит ни за что. Он не из тех, кто может прощать».

— Зачем ночевала у Чубатого? На даче? — Он остановился и в упор посмотрел ей в глаза. И она не выдержала, дрогнула и отвела взгляд.

— Кто тебе сказал? Это выдумки. Люди с удовольствием смакуют всякие небылицы про артистов. А ты, дурачок, и поверил.

— Ну и ну! Ты что не была у него?

— Тебе это важно?

— Да, важно! — «А может, — подумал Борис, — она сейчас лисичкой, как раньше, прильнет и скажет не про любовь, а что-то другое, типа: «Прости меня, Боря, если можешь. Я виновата. Но я была вынуждена так поступить. Обстоятельства требовали. Путь на сцену, даже стыдно признаться, проходил и через дачу. Не по своей же воле, не по своему желанию. Прости, а? А что поделаешь — такова жизнь». Интересно: мог бы я ее простить или не мог? А зачем лезть на сцену через дачу? С интригами и грязью. А как же иначе?»

Долгое время шли молча. И Борис заметил, что лицо Любы стало чужим, холодным, покрылось пятнами. Он спросил, напомнил о своем вопросе.

— Что, смелости не хватает, или язык проглотила?

— Да не в языке дело! — Она начинала сердиться. — Ну была, была! Что из этого? И что я могу поделать, если путь на сцену не через парадные двери, а через дачу.

— Через постель, хочешь сказать.

— И через постель. Тебе хотелось — так знай. Думаешь, легче будет. И стоит ли обращать на это внимание?

— За кого ты меня принимаешь? — Борис даже остановился.

— За человека, который меня любит.

— И ты думаешь, ему наплевать, как ведет себя та, которую он любит?

— Зря ты, Борис, так болезненно все воспринимаешь.

— А как я должен?

— Проще.

— Что значит проще?

— Один мой знакомый по этому поводу говорил: «Хотя мы и разумные, но животные. Смотреть на это проще надо».

— Твой знакомый — скотина! Мне противно, что ты его цитируешь. Нашла мне классика!

— Может, ты и прав. Но как бы там ни было, я лишь тебя люблю.

— Что же это за любовь? И как можно говорить о любви, если сегодня с одним, завтра с другим? Я, извини уж меня, не понимаю! Это — надругательство над любовью. Тоже мне: «Я лишь тебя люблю». Ты что, за идиота меня принимаешь?

— Когда поймешь, может быть поздно. И нечего усложнять свою жизнь подозрениями. Нечего распалять фантазию.

— Я не настолько глуп, чтоб из меня делать чучело, посмешище. Формула о разумных животных — в мой девиз не входит. — Он на миг представил себе, как его любимую женщину ласкает Чубатый — все в нем моментально восстало. И вслух сказал: — Возврата быть не может. Все в прошлом. Спасибо тебе, Люба, за все хорошее. Спасибо. И — прощай.

Борис вдруг почувствовал, что простить ее не сможет, и пересилить себя, чтоб не обращать внимания на происшедшее на даче, выше его возможностей, резко повернулся и пошел к Фокину.

До отъезда Бориса оставалось совсем немного. Раздалось несколько звонков. Никаноров, как и его сын Борис, вздрагивали от них: они оба втайне ожидали Любу. А пришли ребята из команды.

Все сидели в большой комнате. Каждый думал о своем, что у него связано с Борисом. Разговор особо не клеился. И в основном речь шла о пустяках. Видимо, это всегда так. Пустяками люди пытаются заслонить то большое, неповторимое, что должно произойти через некоторое время. А многие вообще в таких случаях молчат. Даже говорливый тренер — нынче неузнаваем: как приехал, сел в углу дивана, так и сидит там, молчит, словно у него сильная зубная боль.

Никаноров накрыл стол скатертью, потом позвал Вадима, и они быстро расставили на столе все, что было приготовлено на кухне.

— Прошу к столу, — пригласил он, — на дорожку немного подзаправимся. По обычаю положено. Прошу!

Парни пили лимонад и соки, Никаноров и Фокин — водку. Как бы там ни было, а это небольшое застолье несколько раскрепостило ребят. Послышался смех, появились улыбки, радостнее стали лица.

Ильич поднялся после тоста Никанорова. Он по-прежнему был грустен, задумчив, каким его не привыкли видеть. Высказав необходимые по этикету слова, он тут же повернул на то, что у него наболело.

— Я любил тебя, Боря, как сына любил. Душу вкладывал. Хотел сделать из тебя большого чемпиона. Да, Вадим, не смейся, и олимпийского. Была такая мыслишка. Серьезная мыслишка. И сделал бы! Ты способен им стать. Эх, Боря, Боря! Погорячился ты. Погорячился. Обождать бы надо. Перетерпеть. Время и не такое лечит. Оно — давно известно — лучшее лекарство. И еще какую бы свадьбу тебе справили. После чемпионата. Жену какую бы тебе отыскали. Да ты и сам бы нашел. Помнишь Лизу?

— Лучше не будем об этом! — нахмурился Борис. Потом посмотрел на часы и сказал: — Пора! Спасибо вам, Виктор Ильич, тебе, папа, за все хорошее, что вы сделали для меня. А теперь — пора!

Это были последние слова, которые Борис произнес дома.