На крутом переломе

Глава XXII

Никаноров сидел и думал, как пройдет отправка агробригады — трактористов, комбайнеров и шоферов, — подготовленной для подшефного района. Вроде, совсем недавно сидели и говорили с Иваном Перьевым, зампредом завкома. Отбирали людей из цехов и отделов. Искали преподавателей. Потом сельскохозяйственную технику приобрели. И на этой технике, в естественных условиях — в своем подсобном хозяйстве — учили. Теперь все позади. Готова вторая бригада. Скоро уже должен начаться митинг. Перьев, наверное, волнуется: до начала осталось каких-то десять минут. За это время, возможно, подъедет председатель облисполкома — обещал.

Позвонил Вадим, сказал, что сегодня придет домой поздно. Надо, пожалуй, поговорить с ним о перестройке, о гласности. Вон сколько всего пишут в газетах. Да такого — волосы дыбом! Вадим, чтобы быть в курсе самого-самого, завёл специальную папку, куда аккуратно складывает наиболее обличительные и пользующиеся популярностью статьи. Он здорово изменился. Особенно после смерти брата. Трудный возраст — мужает. И время на этот период пришлось не простое. Каждый день узнаем что-то новое. Теперь все события, которые происходят в жизни города, так или иначе касаются его, воспринимает очень серьезно. Взять хотя бы вчерашний день. На центральной улице города собирал подписи граждан против строительства и пуска атомной станции. Рядом с театральным кафе собрались студенты, энтузиасты всех возрастов. Расставили столы. За каждым несколько человек. Среди них и Вадим. Над столами — наспех написанные плакаты: «Наш город — это тридцать Чернобылей!», «Нет атомной станции!», «Не хотим жить в постоянном страхе!», «Если ты патриот города — поставь свою подпись!», «Затраты можно восполнить, наши жизни — никогда!».

К столам подходили люди, торопливо расписывались и уходили, вслух рассуждая: «Неужели поможет?», «А те, кто собирает подписи, — смельчаки! Лет несколько назад за это вмиг бы упрятали в каталажку».

К вечеру, когда с главной улицы города схлынул основной поток людей, — административные органы, как и прежде, попросили организаторов сбора подписей разойтись и унести столы. Вадим воспротивился — его забрали. Когда сажали в машину, он выкрикнул:

— Вы попираете демократию! Разве ее для этого нам вернули? Вы не перестроились и обеими ногами еще в застойном, сталинском периоде. Но вас я не боюсь! Я боюсь атомной станции. Она всех, в том числе и вас заставит жить в постоянном страхе! Вот надо о чем думать. Днем и ночью. Всем! А не о том, чтоб убрать столы.

Потом, вслед за машиной, друзья Вадима прошли к отделению милиции и стали скандировать: «Свободу нашим товарищам!», «Да здравствует демократия!», «Нет застойному периоду!»

Люди, а их собралось немало — взирали на это с удивлением и опаской. Но когда некоторые из работников милиции попытались добраться до крикунов, народ грудью встал на их защиту.

Вадим вернулся домой к ночи. А утром Никанорову позвонил Каранатов.

— Тимофей Александрович, ваш сын проявляет излишнюю активность. Вы что, не контролируете его действия?

— Он взрослый. Думаю, понимает, что делает, — также не здороваясь, — ответил Никаноров.

— Он сборища организует! Вносит смуту в среду студентов, да и на горожан оказывает нежелательное влияние.

— По-моему, сейчас это по-другому называется. Мы забыли о демократии. Понятие о ней энциклопедическое. Я говорил с Вадимом. Он не скрывает своих действий. И разве не прав он, что борется против пуска атомной станции? Ведь это же такое головотяпство — разрешить строительство ее на окраине города? Да при том одного из крупнейших в стране. Говорят, Александров настоял. А если, в самом деле предположим, что случится авария?! Ведь от этого мы не застрахованы?!

— Нечего заранее беду накликивать. У нас вся нагорная часть будет от нее отапливаться. Говорят, необходимые защитные меры принимаются.

— Они и в Чернобыле, говорят, — Никаноров выделил голосом слово «говорят», — тоже принимались. Теперь весь мир знает, что из этого вышло. А наш город — это тридцать Чернобылей. Представьте, в случае аварии, какие нас ждут последствия? Каждому здравомыслящему человеку ясно. Какие у вас вопросы к моему сыну?

— Борцом за справедливость ему рано рисоваться. Слишком зелен. Здоровый, не значит взрослый. И отца компрометировать не следует. Демократия демократией, а топить в скором времени будет нечем. Так что неизвестно, куда кривая выведет.

— На исправление.

— Не нравится мне ваша позиция, — перебил Каранатов. — Кстати, вы закончили подготовку материала на бюро? Вот и хорошо. Заодно на бюро и поговорим обо всем. Мы включим в повестку это. До свидания.

— До свидания.

После разговора с Каранатовым Никаноров почувствовал, что в душе остался неприятный осадок. Кудрина не перевел из мастеров. Теперь могут всыпать. Да еще как! За Вадима будут на бюро спрашивать? Еще чего не хватало! А чего возмущаться? Так выговор и вкатят. За родного сына. С Вадимом теперь много не поспоришь. С какой обидой говорит он о прошлом.

Как-то вернувшись с работы, Никаноров увидел сына на кухне. Он сидел за столом, пил чай и читал газету, подчеркивая карандашом отдельные места.

— Интересная статья?

— У нас, папа, правда была, оказывается, лишь в названии газеты. А не сменить ли заодно и вывеску главной газеты страны?

— О чем статья?

— Опять о тех, кому мы верили, кого боготворили. Вот послушай. «…10 июля того года (1934 года) ОГПУ было реорганизовано в НКВД и при нем создан внесудебный орган — особое совещание. В его состав введен прокурор СССР. Тут тебе и «меч закона», и «надзор» за ним. В день убийства Кирова, 1 декабря 1934 года, Президиум ЦИК СССР принимает постановление «О порядке ведения дел по подготовке или совершению террористических актов». В тот же день! Верх оперативности? За такой срок разработать юридический документ? Или особый дар предвидения событий? Но факт тот, что документ появился, и он устанавливал невиданный дотоле «порядок». До 10 суток срок следствия, вручение обвинительного заключения за сутки до суда, исключение из процесса «сторон» — прокурора и адвоката, отмена кассационного обжалования и даже просьбы о помиловании — немедленный расстрел. (В 1937 году такой же порядок введут по делам о вредительстве и диверсиях. Но и этих упрощений оказалось мало. По предложению Кагановича введено внесудебное рассмотрение дел с применением высшей меры, а Молотов, учитывая большое количество дел, предложил вообще «судить» и расстреливать по спискам). — Вадим бросил газету на пол. — Уму непостижимо! Неужели это в нашей, социалистической стране?! А мы, выходит, ничего не знали? Никакой гласности, никакой демократии. Все у нас хорошо! Все в ажуре. А общество-то, оказывается, переживало застойный период. Но так все шито-крыто было, что люди и не знали, что живут не в передовом социалистическом обществе, а в деспотическом. За железным занавесом. Сталин — деспот, маньяк, а все его окружение — Жданов, Ворошилов, Каганович, Молотов и К° — подпевалы. Как дошли до такого? И даже всесоюзный староста Калинин. У человека жена в тюрьме, а он подписывает приговоры. В общем, руки всей когорты сталинских сподвижников — в крови. А по истории, которую мы учили, все они — преданные делу революции. И вы и мы верили этому. Нас заставляли верить. На западе, выходит, знали больше, чем мы? Поэтому они и не воспринимали наш социалистический образ жизни, в котором главная черта — уверенность в завтрашнем дне. А как же 1937 год? Тогда этой уверенностью и не пахло.

— Успокойся, Вадим! — перебил Никаноров. — Все гораздо сложнее, чем ты представляешь. Оценки еще будут даны. Конечно, нелегко слышать такое.

— А в Средней Азии? Словно другое государство. Взяточничество, коррупция. Люди миллиардами ворочали. Гаремы имели. Свою милицию! Как это понимать? Папа?

Вспомнив этот разговор с сыном, Никаноров задумался. И в самом деле, тогда нечего было и возразить Вадиму. Из раздумий вывел стук в дверь и громкий голос Пальцева.

— Добрый день, Тимофей Александрович! О чем задумался?

— Разве проблем мало? Да и вы заставляете. Газеты словно соревнуются на лучший изобличающий материал. В период перестройки журналисты на первой линии. Про Узбекистан читали? Я тоже. Вадим припер меня к стене. Это, говорит, разве в социалистическом обществе? Ответить нечем. Да и у самого в голове не укладывается.

— Да, — согласился Пальцев, — жутковатая картина. Там и жить страшно. Кстати, наверное, пора на митинг?

— Да, Перьев уже докладывал, что агробригада для отправки готова.

— Вторая, значит.

— Вторая. Фотокорреспонденты, телевизионщики уже работают. Сценарий краток. Открываю я. Предоставляю слово председателю колхоза, потом говорит бригадир — Иван Перьев. Затем музыка, марш. И колонна пошла своим ходом на село.

— Правильно сделали, что меня послушались. И пригласили всех корреспондентов. А то дело нужное, а о нем никто не знает.

— Главное, чтоб прок был. А он есть. Район наш, подшефный, в том году уборку первым закончил. И практически без потерь. Нас и первый секретарь обкома поддержал. Вроде, и не афишировали мы, а прослышали. Сам приезжал. И просил, чтоб по этому образцу создать бригаду газовщиков.

— Добре, Тимофей Александрович. Пошли.

Митинг отличался организованностью.

У микрофона — председатель колхоза Мячин. Говорит — и слеза на глазах.

— Дорогие товарищи! Меня до боли в сердце растрогало понимание горожанами, т. е. вулкановцами, наших сельских дел. Проблем у нас, сами знаете, много. В хозяйствах района остро не хватает механизаторов. Доярок. Боимся, что скоро доить придется по наряду. Сейчас у нас наступают горячие дни. И вы хорошо придумали — колонну селу! Это прекрасно. Меня даже гордость одолевает за своих шефов. Заводов много в области, но никто еще до такого не додумался. Спасибо вам за это. Вы к решению Продовольственной программы подошли нестандартно. Скажу еще об одном. Нам нравится и ваше требование: не разъединять колонну. По опыту прошлого года я вижу в этом большой резон: уберем в одном хозяйстве — сразу переправим в другое. Спасибо вам! Наше крестьянское спасибо! Раньше мы питали город людьми, теперь — вы нас. Пусть и таким образом. Мне думается, по вашему пути в скором времени пойдут в остальные. Не только в области, но по всей стране. Неплохо, если бы это коснулось армии. С Богом, дорогие товарищи!

Вскоре зазвучала музыка, ворота раскрылись и колонна вулкановцев, возглавляемая Перьевым, тронулась.

Никаноров и Пальцев, перед дорогой, вернулись в кабинет. Пока директор рассматривал почту, Пальцев, не переставая курить, готовил материал в газету.

— А насчет армии Мячин недурственно придумал. Чем шагистикой заниматься, лучше на поля прийти. Может, не совсем все так просто, но в этом что-то есть. От вас можно позвонить?

— Конечно.

— Мысли этого председателя неплохие, — рассуждал, набирая номер, Пальцев. — У вашей агробригады — большие крылья. Поэтому солидную статью, с рассуждениями, с итогами, напишу в конце уборочной. Договорились?

— Договорились.

— Ну, и ладненько. Нам надо поторопиться. Ведь до вашего отца за час не доберешься? А завтра мы должны вернуться. Крепенькими и здоровенькими. Завтра и пароход приплывает. На нем отдыхает главный редактор нашей газеты. Ему за семьдесят, но мы с ним в дружеских отношениях. Однажды он крепко выручил меня. Да что там выручил — спас меня и мою карьеру. Пока не могу говорить об этом. Обязан ему. И ежегодно встречаю его здесь, на великой реке России. Теперь вы поняли, куда столь меду? То-то.

Когда сели в машину, Пальцев, улыбаясь, сказал:

— Посмотрим, как директор управляет личной машиной. Заводом, вроде, получается.

Проехали, наверное, минут двадцать, и Никаноров, освоившись с новой ролью и чтобы скоротать время, решил завести разговор:

— Давно хотел спросить, что там, в Юркамасе? Вы же очевидец событий? Время у нас есть. Если не трудно — расскажите.

— Можно и рассказать, — согласился Пальцев. Он приоткрыл окно и закурил. — А произошло там следующее. При входе грузового поезда на станцию взорвались три вагона. Оказывается, они были со взрывчаткой. Разрушено двести пятьдесят метров железнодорожных путей, много домов, погибло около ста человек. А вот размеры воронки: глубина — двадцать шесть, ширина — за пятьдесят метров.

— Рвануло!

— Да, мощно. Горком и горисполком находятся за два километра, но и там повылетали стекла. Конечно, ущерб немалый. Семьсот человек остались без жилья.

— А что у вас произошло с зампредом? Читал отчет об этом. Но там маловато фактуры.

— Я приехал на место событий первым. Имея в виду корреспондентов. Говорю с одним из руководителей области. Вдруг к нам подлетает невысокого роста, сутуловатый гражданин. И вихрем на меня: «Вы кто?» — «А вы?» — «Я заместитель председателя Совета Министров. Председатель правительственной комиссии». — «А я корреспондент газеты ЦК». Вот тут он и взвился. И все я, я! «Никаких корреспондентов я не приглашал! Никакой информации без моего разрешения не получите. Когда надо — я позову. Все! Не мешайте работать!» И ушел, забрав с собой всю свиту. Ну, думаю, отхлестал. А мне материал нужен. Иду за свитой. Прикидываю, о чем писать? Вошли в здание горкома. Потом в кабинет первого секретаря. Все расселись. Встаю и спрашиваю: «Мне можно присутствовать?» Он опять на меня: «Не мельтешите перед глазами, не собирайте жареные факты, корреспондентов сюда я не звал!»

— Это, — Никаноров на мгновенье посмотрел на Пальцева, — как по щекам нахлестал. Да при всех! Грубовато он, безусловно.

— Конечно, обидно было. Но я ушел. А что мне оставалось делать? Потом поговорил с одним замминистра, с другим — материал вырисовывался. Когда закончил его, решил, что самый последний абзац надо посвятить ему, чтоб не кичился положением.

— Я помню его, — сказал Никаноров. — Это вы, конечно, смело. И аудитория побольше, чем в Юркамасе. Миллионы.

— У меня газета есть, Пальцев раскрыл дипломат и протянул ее Никанорову.

— «В период гласности и перестройки такое поведение руководителя столь высокого ранга вызывает удивление». Ну что ж, — закончив читать, заговорил Никаноров, — отменно! В вашей корреспонденции из Юркамаса последний абзац самый главный. Поведение Бадейникова чем-то напоминает чиновника из сталинской эпохи. Божок, которому доступно все. В том числе и оскорбление личности. Хотя, если откровенно, он себя еще ничем не показал. Зато хамства много. А говорил о демократии. Если нет простого, человеческого такта, то о какой демократии может быть речь?

Пальцев согласно кивнул и спросил:

— Скоро что ли доедем?

— Через двадцать — тридцать минут. Спать клонит?

— Да нет. Устал ездить. Все дни на колесах. Вот уж провожу шефа — отдохну. Он, оказывается, печень больную медом лечит. Каждый день пьет на ночь ложку меда с теплой водой. Или теплым молоком. Говорит, что меду обязан тем, что может в свои семьдесят есть почти все. И выпить немного. Эх, сейчас бы попариться, да пивка холодного.

— Скоро попаримся, — успокоил Никаноров. — Насчет пива не знаю, как. А вот квасок и медовуха будут.

Пальцев посмотрел на часы, потом спросил:

— А что, вы и вправду с претендентом в кандидаты подрались? Из-за чего?

— Откуда Вы узнали?

— В горкоме был. Секретарь по промышленности рассказал.

Никаноров теперь понял, что Угрюмов приходил к Каранатову именно по поводу драки. Значит, они что-то замышляют. Может, рассказать Пальцеву и попросить его помощи? Нет, просить ни о чем не буду. А рассказать расскажу, но в общих чертах. Детали ему ни к чему.

— Все просто. Широкин, такой же как и я, кандидат в народные депутаты, каким-то образом узнал, что от меня ушла жена. И я завел любовницу.

— Ту самую, что в «Золотой осени» была? — Пальцев хитровато улыбнулся, мол, меня не проведешь. — Она красивая. Можно позавидовать.

— Ее самую. Так вот. Широкин очень хочет стать народным депутатом. Он заказывал три молебна.

— Неужели?

— Да, в борьбе за голоса он обратился за помощью к церкви. И посетил ее. Три раза в трех церквах служили молебны. Теперь все верующие, а их в городе немало, считай, его сторонники. Но ему и этого показалось недостаточно. Он решил использовать и факты моей биографии. Напечатал листовки. А потом, с группой поддержки, стал расклеивать их по району. Мне позвонили. Я подумал и решил тоже собрать своих доверенных.

— А кто ваши доверенные?

— Зарубин, начальник пружинного цеха. Исаков, Осипов, Перьев. Пристал к нам и Вадим, сын мой. Приехали мы в тот квартал. Смотрим: люди с ведерками, с банками, с кисточками и пачками листовок. Один — мажут, другие — клеят. В каждом подъезде своя группа. Руководит Широкин. Зарубин попросил у одного пару-тройку листовок, подал и мне. Она довольно-таки большая. — Никаноров вынул из бардачка листовку и протянул Пальцеву. — Почитайте.

Пальцев приоткрыл побольше окно, выбросил окурок и стал читать вслух.

«Уважаемые избиратели! Голосуйте за Широкина! Это настоящий представитель народа. Это — сам народ. Рядовой инженер. Беспартийный. Противник строительства атомной станции. Противник затопления водохранилища. Сторонник ликвидации КГБ. Живет в одной комнатенке в общежитии. Отец двоих детей. Только он может по-настоящему отстаивать интересы народа в Верховном Совете Союза. Его главный соперник — Никаноров. Директор промышленного гиганта. Ярый представитель командно-административного стиля. Коммунист. Противник всех демократических начал, уволил и снял с различных постов около ста человек. К тому же, безнравственный, опустившийся человек. Судите сами. Он выжил из семьи жену. Сделал жизнь ее невыносимой. И она, тяжело, неизлечимо больная женщина, была вынуждена уйти от него! А мы говорим о милосердии. В то же время, обладая крепким от природы здоровьем, Никаноров не смог долго жить без женщины. Он завел себе молодую любовницу. Возит ее на своей „Волге“ по живописным местам нашего региона. Спрашивается: может ли такой человек быть народным депутатом??? Его место на скамье общественного мнения. За все он должен ответить. И мы надеемся, что ответит. Ведь на него постоянно пишут жалобы. В горкоме партии ему объявлен строгий выговор с занесением. Это же не орден. Думаем, этим дело не должно ограничиться.

Дорогие избиратели! Все, как один, голосуйте за Широкина! Примерного семьянина. Отца двоих детей. Противника атомной станции и КГБ. Это человек новой формации. Человек из народа! Самый достойный его представитель». Оргкомитет.

Закончив чтение, Пальцев сложил листовку, сунул ее в карман, посмотрел на Никанорова, качая головой.

— Здорово они вас. Не позавидуешь. А что было дальше? Как все произошло?

— Когда я прочитал листовку, то почувствовал, что жарко стало. Смотрю — в подъезде стоит Широкин. Подошел к нему и говорю: «Послушайте, человек из народа! Прекратите свою мазню!» — «Но вы же не станете отрицать, что все это неправда?» — Он держал в руках солидную пачку листовок и литровую банку с клеем. «Правильно говорите, гражданин Широкин, — вмешался в наш диалог Зарубин. — Он не станет. Зато я стану!» — «Каким образом?» — «А вот таким!» Зарубин вырвал листовки из рук Широкина и бросил в урну. Потом вылил туда клей из банки. А в это же время, когда Вадим срывал с дверей уже наклеенные листовки, — на него накинулись трое: один из них взял его за горло сзади. Я не выдержал. Вступился за сына. Он тоже всыпал тем двоим, которые его держали. И тут ко мне подскочил Широкин. С силой вцепился в лацканы костюма. И понес меня, на чем свет стоит. Аж слюной брызжет. Говорю ему: Вы любите пуговицы рвать? И умело делаете это на своем костюме. Я же вам не позволю. И отшвырнул его к двери. Зарубин тоже с трудом отбивался от двоих. Но листовки все-таки вырвал у них, бросил под ноги, а они били его и облили клеем.

Собралась толпа. Вскоре появилась милиция. Но мы успели уехать. Потом было несколько приглашений в милицию. Допрашивали. Но сейчас следствие по делу прекращено. За отсутствием состава преступления.

— Но мне кажется, — снова закурив, начал Пальцев, — что Каранатов этого так не оставит. В горкоме уже знают. Наверняка, от него.

— Все может быть. Однако он не знает, что я подал заявление в окружную избирательную комиссию.

— Отказался?

— Да, я понял, что мне не до депутатства. Мое назначение — быть директором. А к тому же листовки, анонимки, молебны — мне претит все это.

— У каждого своя цель. И свой путь к ней. На это надо проще смотреть. Мы не привыкли к этому. Все по-новому. Может, и правильно, что отказались.

Пальцев потушил сигарету, посмотрел на часы и закрыл глаза, делая вид, что хочет заснуть, а на самом деле думал: «Вот это материал! И никуда ездить и ходить не надо!» А что я буду говорить Никанорову, когда материал появится в газете? Скажу редакция задание дала. Он сам, как кандидат, интервью дал другому корреспонденту? Пусть не обижается. Сгущать краски не стану. Но самое главное покажу. Да, это будет читабельный материал. Директор, кандидат, любовник, член партии. А что потом? Потом, видимо, не будет.

Оба молчали.

«Почему он сунул листовку в карман? — думал Никаноров. — А спросить, чтоб отдал — неудобно. Скажет, у вас их целый бардачок. Да это его дело. Может, показать кому-то захочет. Мне какое дело. Надо поднажать, а то мы с разговорами совсем скорость потеряли. Да и родители заждались».

В это же время, ожидая их, действительно занервничали родители.

— Чтой-то долго не едут. Пойду-ка, мать, встречу. По времени вот-вот должны появиться. Не разминемся! Я с ними и подъеду.

Никаноров-старший суетливо вышел на улицу, важно пошагал, пуская густые клубы дыма и сплевывая махорку. Предупрежденный телефонным звонком от сына, к приезду гостей он готовился изо всех сил, хотел, чтоб все получилось наилучше. Пусть знают наших, и уверенно вышагивал по центральной улице села, со всеми охотно здороваясь и с гордостью поясняя, что идет встречать сына, который, на своей машине, должен подъехать с минуты на минуту.

Рассказывая, он и не заметил, как неслышно появилась машина. Осторожно притормаживая, чтоб не поднять столб пыли, она остановилась возле толпы. Потом, немного погодя, раскрылась дверка и, полный радостных чувств Никаноров-старший нырнул в кабину, на переднее, рядом с сыном сиденье, поздоровался со спутником. Расспросил, как доехали и почему задержались, сказал, что дома к их встрече все готово.

Когда прошли в избу, Никаноров про себя отметил, что после гибели Бориса отец сдал, даже ростом меньше стал. Он уже не выделялся рядом с матерью так, как это было раньше. Ну, а мать, — та согнулась еще больше.

Оглядывая ухоженную комнату, Пальцев обратил внимание на фотографии, выполненные профессионалом, которые занимали почти всю стену.

— Какой мощный парень! Какая фигура! Красавец! Это не вы ли в молодости? — обратился он к Никанорову-старшему.

— Похож. Это верно. Но не я. Это внук мой — Борис Тимофеевич Никаноров. Мастер спорта. По боксу.

— Ваш сын, Тимофей Александрович?

— Да.

— Где он сейчас? Служит в армии или отрабатывает по направлению?

— Погиб. В Афганистане.

— Извините, не знал. Такое несчастье, — Пальцев посмотрел на Никаноровых, искренне сожалея о постигшем их горе.

Наступило молчание.

Видя, что встреча приняла не тот оборот и уходила от намеченного плана, Никаноров-старший предложил:

— Думаю, с дорожки не грех попариться. Баньку я подготовил.

— Баня — это неплохо! — согласился Пальцев. — Но, прежде всего, о деле. Хочу своими глазами увидеть. Такой характер. Как, Александр Тимофеевич, просьба моя?

— И сумневаться нечего. Все в наилучшем виде. Пойдемте, покажу.

— С удовольствием. Не зря говорят, лучше один раз увидеть, чем несколько услышать.

Вскоре они вернулись, и Никаноров, говоривший с матерью о Марине, и о том, почему не приехал Вадим, увидел, как на лице Пальцева появилась и не сходила благостная улыбка.

— Хорош медок! Ничего не скажешь. А душистый — словно все запахи трав с поля собрал. Банку откроешь — отходить не хочется. Шеф доволен будет.

— Мед-медом, а теперь пора в баню. — Никаноров-старший повел всех за собой.

Часа через два, распаренные, посвежевшие сидели за большим столом в самой главной для гостей комнате и ужинали.

— Грибки ешьте. Картошку мать постаралась нажарить. Как-то по-своему. Со сметаной. Очень вкусно. Умелица. Мед со свежими огурцами. Тоже вкусно, — угощал Никаноров-старший. — Вы не стесняйтесь и не бойтесь. Здесь все натуральное. Свое, без нитратов. Мясо, масло, сметана, яйца, картошка. Хотя мы вдвоем живем, и годы уже не те, а коровку держим. Да овец около дюжины. Курочек десятка два.

— Это прекрасно! — Пальцев все больше и больше влюблялся в отца Никанорова, где-то втайне решив про него написать. Наглядный пример. Особенно для молодежи. Да и остальным тоже. — А вслух сказал: — Не понимаю, как жить в деревне и не держать ни одной головы скота и птицы? Ведь в этом вся сила хозяйства, его выживаемость. У меня отец и мать тоже живут в деревне и хозяйство ведут большое. Не я им, а они мне помогают. Мяском, маслом, картошкой. Да государству сдают. Крепко стоят на земле.

— А как же! — согласился Никаноров-старший. — Без живности ты и не крестьянин. Не настоящий. Именно с буренкой и куренками он сильнее. Случись что, не только себя прокормит. Это как дважды два. А вот на тебе — бегут люди из деревни. Как раньше напугали — до сих пор испуг не проходит. Сейчас, по идее, в деревню бежать надо. Главный вопрос жизни здесь решается.

Пальцев впервые беседовал с отцом Никанорова, и он у него сразу вызвал большой интерес: простотой общения, житейской мудростью и хваткой, меткостью суждений. Он не менее велик, чем сын, — подумал Пальцев. — Вот тебе тема для очерка. А мы идем к начальству, спрашиваем, о ком написать. Словно сами человека не можем найти. Обязательно надо написать о нем. Обязательно. Как-нибудь приеду и останусь у них денька на два-три. Так, пожалуй, и сделаю. А вслух поинтересовался:

— Александр Тимофеевич, вы Продовольственную программу имеете в виду?

— Ее самую. А как решать эту программу? С людьми худо стало. Говорим, дескать, больше техники в село надо. А техника без дорог — не техника. Отдача не та. На кобыле и то сподручней. Нагрузи на нее, но полмеры, она по любой дороге попрет бедная. Половину силы на груз, другую — на бездорожье. Наше Нечерноземное. Слыхивал, будто дорог много строить будут? Так аль не так?

— Да, Александр Тимофеевич, много. Столько, сколько еще не строили никогда. Двенадцать тысяч километров, — пояснил Пальцев. — В истории области такого не бывало. Область, как и вся страна, за исключением, пожалуй, Прибалтики, всю жизнь бездорожьем страдает.

— А что в Прибалтике? Лучше разве?

— Там на сто гектаров сельхозугодий приходится пятьдесят шесть километров асфальтированных дорог. А в области этот показатель всего-навсего семь километров. В Прибалтике урожаи, культура производства гораздо выше. Далеко нам до Прибалтики. Кстати, по рекомендациям ученых на сто гектаров надо иметь 52—54 километра дорог. С твердым покрытием.

Никаноров вспомнил, как они приехали в родное село Кленова, и вынуждены были остановиться на его окраине, перед колхозными постройками, где заканчивалась асфальтированная дорога. «Дальше, пояснял председатель колхоза Кленову, не бывавшему на малой родине около десятка лет, проехать, даже на „уазике“, невозможно». — «А я в сапогах пойду, — показал их Кленов. — Новые. Недавно специально для поездки по селам купил». — «И в сапогах не пройдете. Поедем задами. Может, удастся», — пояснил глава колхоза.

Когда проезжали главную улицу села, внимание всех привлекли огромные колеи взбитого, как сметана, чернозема. В этих колеях, наверное, мог убраться человек среднего роста. А по краям — застывшая жижа: буграми, полянами, комьями. Если встанешь в эту обильно политую природой и взбитую, перемешанную техникой жижу, — ноги не вытащишь. Поэтому люди задами, огородами пробирались к своим домам, к огню, к нерадостной сельской жизни.

Задами ехать, хотя колеи там несколько меньше, чем на главной улице, было все-таки не безопасно. Раскисший, разжиженный чернозем, от ливших неделями дождей, стал скользким, как сало. Он и поблескивал, как сало. В одном месте, за проулком, ведущим в село, колеи на дороге почти не было, и шофер, опытный, исколесивший весь район, немного прибавил, хотя видел, что впереди нужно было совсем немного повернуть влево, — и тут же машину боком пронесло по черному салу, потом она ударилась об укатанный выступ, объехать который хотел водитель, — и перевернулась.

Никанорову повезло — отделался легким ушибом: ободрал руку и набил шишку на голове. Председателю райисполкома Кленову стеклом разрезало щеку… Вот что значит семь километров асфальтированных дорог на сто гектаров сельхозугодий.

Когда Никаноров рассказал об этом случае, отец поддержал его.

— Да и неученым понятно: без дороги — никуда! Сельскому человеку — одно мученье. — Никаноров-старший говорил охотно. — Машина, она, конечно, хорошо. Но в наших условиях не вырабатывает половину того, что может. Как чуть хлынет дождь, — глядишь сидит по дверцу в грязи. Трактором еле вытянут. От дороги одно название остается. Лишь лошадка по ней пройти может. Не одна, конечно, но и с грузом. К лошадкам надо побережливее, полюбовнее. Жаль, разведением их совсем не занимаются. На них нынче смотрят, как на прошлое. В колхозе у нас — пятнадцать голов. А в области, мне зоотехник сказывал, поголовье лошадей ежегодно уменьшается на тысячу. Этак пойдет дело и лошадь скоро в Красную книгу запишем. Какое неуважение к умнейшей животине. Ведь лошадь — это тебе и продовольственная программа, и красота, и тягловая сила. Надо ее возрождать. И не откладывая. Мы все больше про наши, деревенские дела. А как в городе свои проблемы решают? В настоящее время про атомную станцию много говорят. Демонстрация, сказывают, проходила?

— Да, была и демонстрация, — подтвердил Пальцев. — На стадионе. Я сам присутствовал. Возле главной трибуны тысяч пять, наверное, было. Сказали, что не позволят пустить атомную станцию. Грудью встанут. Палатки вокруг раскинут. Это похлеще будет, чем в Гринэм-Коммон.

— Много, поди, денег в нее вбухали?

— Много. Но не все деньгами измеряется. Одна женщина вышла и говорит. «Я — мать семерых детей. Хочу, чтоб их жизнь была без страха, что от радиации могут погибнуть. Надо перепрофилировать станцию. Или не пускать совсем. Мы понимаем: это для государства накладно. Оно понесло большие затраты. Народ поможет вернуть эти затраты. Но, дорогие товарищи, наши партийные и советские руководители, если случится, как в Чернобыле, кто нас вернет?! Я знаю, в городе открывается счет для погашения затрат. Внесу все свои сбережения. Вот моя книжка. Ничего не жаль. Лишь бы дети наши могли жить спокойно. Это хуже войны — каждый день жить в постоянном страхе! За что нам такая пытка? Я вас, руководители области и страны, спрашиваю? Одумайтесь!»

Пальцев, закончив пересказ речи, на некоторое время замолчал, а потом добавил:

— Если бы вы видели и слышали, как этой женщине хлопали! Я тоже.

— Ну, а руководство города, области, как реагирует на все происходящее?

— Оно стало убеждать, что будут приняты меры предосторожности. Люди освистали их. И потребовали пригласить представителей или комиссию МАГАТЭ.

— Ну а конкретно, что руководство области предпринимает, какой позиции оно придерживается, — не отступал Никаноров-старший.

— Как мне известно, — отвечал Пальцев, — руководство области письмо в Совет Министров СССР отправило. Учитывая протест жителей, просит рассмотреть вопрос о перепрофилировании АСТ. Не знаю, что из этого выйдет. Второе. Прислать экспертную комиссию, чтобы выяснить готовность к пуску, надежность и безопасность. Третье. Определить перечень возможного строительства в зоне станции. Дело в том, что генеральной схемой развитие города предусмотрено в направлении атомной станции. После событий в Чернобыле, эти просьбы, по крайней мере, звучат странно. Уже сейчас областной центр с его полуторамиллионным населением и еще три города входят в опасную зону. Спрашивается: зачем строить еще и что строить? Это же несерьезно?! Говорят, было письмо другой редакции, но его председатель облисполкома подписать отказался. Надо теперь выступать и мне. Пора. Я обещал некоторым товарищам. Ведь город на великой реке России. Случись какая беда — Волгу не обвалуешь, как Припять. А какая будет акватория: Волга — Каспийское море! Уму непостижимо, что нас ожидает в будущем. Об этом в области и в правительстве почему-то не хотят думать. Или думают не в том направлении. У них один аргумент: дескать, в скором времени будет энергетическое голодание. По мне, лучше от холода спасаться, — все-таки есть надежда живым остаться, — чем разлагаться и медленно умирать от радиации. Ведь самое-то главное в том, что по строительству АСТ было принято решение правительства. Об отмене строительства должно быть такое же решение. А его нет! Об этом надо говорить. Во весь голос. И мы будем говорить. Поймут. Рабочий класс в городе с большими революционными традициями. Решающим будет его слово.

Никаноров-старший потянулся было за кисетом, но увидев осуждающий взгляд жены, остановился и сказал:

— Да, все правильно. Если рабочий класс подымет голову — атомная станция не устоит. Дело очень серьезное. Главные события, выходит, еще впереди.

— Да, впереди, — подтвердил Пальцев. — И в том, что они будут, — можно не сомневаться. Я сам, в случае чего, пойду в первых рядах демонстрантов. И репортаж дам на весь Союз.

Пальцева слушали все с большим интересом и молча. Видимо, устав, он взял кувшин с холодным квасом, налил и с жадностью выпил. Выждав, когда вытрет губы, Никаноров-старший сразу задал новый вопрос.

— А что там насчет метро? Говорят, палатки на площади ставили? — поинтересовался он.

— Было, отец, и такое, — ответил Пальцев. — Я встречался с ними. Решительные ребята. Готовы на все. Этим и взяли. Одного и вы знаете. Хорошо знаете.

— Не может быть?! — удивился Никаноров-старший.

— Вадим Никаноров. Непосредственный участник всех событий. Даже в милиции побывал.

— А почему до палаток дошло?

— Вопрос нелегкий. И не один. Во-первых. Зачем строить станцию метро на площади «Буревестника революции»? Если строить, значит рубить реликтовые деревья. Ломать и нарушать сложившийся архитектурный облик площади. Разве нельзя было предусмотреть строительство станции на Ямской или на улице Пешкова, где она пересекается с Черноморской? Можно. Но не захотели отцы города и области. Ссылаются, что там нет большого пассажиропотока. Может, это и верно. Но нельзя забывать, что интенсивностью этого потока можно управлять. Они всех объявляют дилетантами и только себя правыми и компетентными. Во-вторых. Жители города выдвинули настоятельное требование — прокладывать трассу метро в Нагорной части только методом глубокого заложения. Отцы города и области, конечно, опять ни в какую.

— А что теперь?

— Я дал корреспонденцию в нашей газете. После ее публикации и поездки сотрудников инженерно-строительного института в Главное управление метрополитена Министерство путей сообщения приостановило экспертизу проекта. Одним словом, забор с площади увезли, строительство прекратили. — Пальцев немного помолчал и, улыбнувшись, добавил: — Вадима Никанорова домой отпустили.

Никаноров-старший даже привстал.

— Не волнуйся, отец, — успокоил Никаноров. — Вадим дома. Собирается к вам приехать. Урок он получил. И урок хороший. Будет знать, как идти против государственной машины. Вадим — Вадимом, а пуск метро опять задержится на годы.

— Все может быть, — согласился Пальцев. — Но ведь столько ждали — и ничего? Подождем еще. Главное, чтоб все на радость людям. И чтоб люди чувствовали, что с ними считаются.

— Интересное наступило время, — не то себе, не то для присутствующих сказал Никаноров-старший. — Что хочешь, то и говори. И не бойся: не посадят. Не увезут на «черном вороне», куда неизвестно. Демократия, одним словом. Правда, эта демократия некоторыми товарищами понимается по-старому. Вот и у нас, на днях, председателя колхоза выбирали. Нашего-то в область взяли. Толковый мужик был. Меж собой мы покумекали и решили, если варяга предложат — не примем.

— А кого же вы наметили? — поинтересовался Пальцев.

— Да, тут, племянника моего. Он институт закончил. В колхозе кем только не работал. Безотказный. И все умеет: шофер, комбайнер, тракторист, электрик. Ну, на том мы и порешили. Началось собрание. Все, как и раньше. Президиум заняли первый секретарь райкома, предрик, представитель из области, из АПК какая-то шишка. И еще один гладко одетый. Туда-сюда поговорили. Дошли до кандидатур. Первый встает и говорит: — «Ваше хозяйство — хорошая школа. Человека в область взяли. Толковый руководитель. Однако заместителя он себе не успел подготовить. Хотя его нынешний заместитель может быть председателем, но, если честно, то возраст его преклонный. Мы тут посоветовались и предлагаем вам старшего агронома из отдела растениеводства. Из облагропрома». Он назвал фамилию. И встает, кто бы вы думали? Тот самый гладко одетый. Я давно на него обратил внимание: нет-нет да и глотнет таблетку. Спросил агронома, в чем дело? Больной или переживает? Оказывается, язва желудка. А первый все нахваливает: он, дескать, школу, институт с золотой медалью окончил. Ну, тут уж я не выдержал и говорю: еще неизвестно, какой он специалист и организатор. Нам человек нужен. А не медаль. К тому же у него болезня. Внутренняя какая-то. А зачем он нам с больным-то бутором?! Так что ли, мужики? Меня поддержали. И тут бригадир полеводов предложил племянника мово. За него единогласно и проголосовали. А первый еще несколько раз вставал, пытался повернуть по-своему. Не вышло. Наших людей мы лучше знаем. Вот так-то, дороги мои гости. Уморил я вас. Но ничего, молодые. Сейчас спать ляжете. А я покурить выйду. Спасибо за беседу, — он пожал Пальцеву руку.

Сын и приехавший с ним корреспондент давно уже спали, а Никаноров-старший сидел на скамеечке перед домом, с наслаждением курил и думал, куда мы идем, какой будет демократия, гласность. Вот ведь до чего дожили: говори, что хочешь — и не посадят. Надолго ли? За семь десятилетий чего у нас только не бывало. А ведь очень даже неплохо, когда можно сказать все, что ты думаешь. И впрямь: необычное время. Правда, с Нагорным Карабахом что-то затянулось. И Президиум самый Верховный какое-то непонятное постановление принял. Зачем оно такое? Раз люди хотят обособиться — пускай. На то и демократия. А то забастовками замучают. В нашей области, выходит, тоже не все гладко. Взять, хоть ту же атомную станцию. Построена, а еще неизвестно, пустят ли ее? Эта станция, пожалуй, пострашнее Карабаха. Не приведи бог, беда грянет! Прав корреспондент — по Волге до Каспия вон какая территория-то! Аж страшно. Но народ у нас не дурак. Не пойдет он на то, чтобы жить в постоянном страхе. Нет, не пойдет. Наш областной центр — десятки Чернобылей. А если до Каспия? Костяшек на счетах не хватит сосчитать наши беды. И надо ли будет считать? Непростой этот парень Пальцев. Своеобразный. Дело для него — прежде всего, увидел — доволен остался. Много всякого знает. Везде бывает, со всеми встречается — вот и знает много. Демонстрация, предполагает, обязательно будет. Если бы знать, когда, то можно бы и приехать. Да все ордена и медали нацепить. Надо попросить Пальцева, пусть сообщит за денек. Обязательно приеду. И не один. Полдеревни захвачу. И пусть мать не обижается. А ведь надо бы заморозить эту станцию. Оставить, как есть. И пусть стоит памятник нашему головотяпству. Ведь надо же додуматься, чтоб атомную бомбу поставить на окраине города? Хорошо бы ее заморозить. И буквами до самого неба написать:

«Прежде чем отрезать — семь раз отмерь!»

С этими мыслями Никаноров-старший поднялся, бросил начавший жечь пальцы окурок в лужок, затоптал его, потом потянулся, растер себе грудь, поясницу и отправился на сеновал — любимое с детства место.