На крутом переломе

Глава III

Наверное, каждый может себе представить, что без гаек, болтов, шайб практически невозможно собрать какой-либо механический аппарат, тем более машину или трактор. Лишь на один автомобиль требуется более четырех тысяч различных болтов, винтов и гаек. Сколько же их необходимо для автомобильной и тракторной промышленности? Именно эту продукцию и выпускает завод «Красный вулкан». Он считается крупнейшим метизным предприятием страны, обеспечивающим крепежом важнейшую отрасль народного хозяйства.

Завод расположен на окраине города, на месте бывших шуваловских болот, неподалеку от сортировочной железнодорожной станции и масложирового комбината. В центре завода, у паросилового цеха, выделялась труба — самая высокая в окрестных поселках, получивших свои названия от цехов, в которых трудились рабочие: Инструментальный, Волочильный, Гвоздильный. До лирики тогда было далеко. Но эти названия улиц и поселков сохранились до сегодняшнего дня, как память бурных лет социалистической индустриализации, живая история завода.

Никаноров понимал, что работы ему предстоит столько, сколько еще никогда в жизни не выпадало на его плечи. Уже сразу после первого разговора с министром, он начал готовиться к ней: в голове его созревали идеи, формировались планы, вырисовывались мероприятия, которые ему в кратчайший срок требовалось воплотить в конечный результат — в продукцию, чтобы вытащить завод из глубокого прорыва и насытить своей продукцией множество предприятий страны. Работая в институте, он всегда интересовался делами на родном заводе. При встречах со знакомыми и особенно с друзьями, каждый раз дотошно выпытывал малейшие сведения о жизни вулкановцев. В последнее время приходилось чаще слышать нескрываемое раздражение и жалобы на то, что «у Ястребова не идет». Завод лихорадит: он и в самом деле, как вулкан, то взрывается, то затухает. По словам министра, это и есть рваная работа. А она ничего доброго людям не сулит. Итээровцы на «Вулкане» забыли те времена, когда премии получали. И хотя принято говорить, что не деньги главное, но все-таки постоянно жить на одном окладе — проблема.

Никанорову вспомнилась одна такая встреча с начальником цеха автонормалей Григорием Семеновичем Бухтаровым, который многословием не отличался, но дело свое знал и отличался детальным изучением всех возможностей в решении производственных задач.

Крепкий, с заметно прибавившейся сединой в голове, он с горечью делился своими печальными новостями о том, что завод стал хронически заваливать программу.

— Причин много, знаете их. Однако у самого Ястребова, — пояснял Бухтаров, — по-прежнему не возникло ни одной мало-мальски стоящей идеи. А других никого слушать не желает, кроме известной вам «троицы». По их методу пытается нахрапом, силой заставить людей работать. Палка — его основное орудие руководства. Это вызывает в людях глухое возмущение. Когда идем к нему на беседу, мы уже заранее настраиваемся на разнос, готовим свои аргументы для защиты. И хотя бывает, что за дело вроде ругает, а душа не воспринимает, восстает! Надоело. Думаешь: неужели без нее нельзя? Ведь мог бы, наверное, просто, по-человечески, пригласить и поговорить, поймем — мы же люди! Разве бы не поняли? Ведь и нам доброе слово приятнее слышать. И за свое упущение, если о нем сказали нормальным человеческим языком, было бы совестно. Системы в работе с людьми у него не выработалось. А главная его вина: он не перестроился и в другом — в организации производства. И продолжает пользоваться старыми порядками. А мы ожидали от него чего-то нового. Даже заседания четырехугольника настолько приелись, наскучили, что нам, руководителям, тошно становится. Мы уже все заранее знаем: распаленный очередным завалом программы, Ястребов выйдет на трибуну и начнет направо и налево колошматить то одного, то другого. Человек шумит, кричит, а завод с каждым месяцем работает все хуже и хуже. И Ястребов сломался. Он стал все больше и больше опускаться: выпивал уже не только дома, в гостях, но и в своем кабинете. Да еще с этой глазастой дурой Лужбиной спутался. Она везде выказывала свою близость с ним. Что она дура — я знал, но что такая беспардонная — не думал.

— Да, знаю, — ответил Никаноров, с интересом слушавший откровения Бухтарова. — Я тоже говорил ему, что это его погубит. Говорил, а что толку? Он возомнил себя непогрешимым. А главное, не подотчетным никому, кто ниже его в табели о рангах.

— Я о чем думаю, — сокрушался Бухтаров, — зря министр вас отпустил. Хотя институт дело нужное. Однако заводу вы более нужны. Вот увидите, он вспомнит о вас.

Встреч таких у Никанорова было немало. Поэтому картина разваливающегося завода ему пусть и не предельно, но достаточно ясна. И вот теперь, уже в новом своем амплуа — став директором, Никаноров вспомнил этот разговор и беседы, которые он имел как с друзьями, так и с недоброжелателями, и решил обойти завод, поделиться своими планами, своими мыслями о том, как он думает возродить былую славу «Красного вулкана», когда коллектив десять кварталов подряд удерживал переходящее Красное Знамя министерства и ЦК профсоюза. У него уже созрело немало задумок, которые наметил реализовать на первых шагах. Предварительно он перелопатил гору всяких бумаг, документов, отчетов, таблиц, схем, провел немало совещаний и оперативок, проблем и вопросов было много, а времени не хватало, чтобы сходить в цеха, где к его появлению уже готовились.

Однако никто не ожидал, что свой обход цехов Никаноров начнет с ЦЗЛ — центральной заводской лаборатории.

ЦЗЛ находилась на втором этаже старой постройки здания, возможности для ее расширения тут не было, и она, испытывая острую нужду в площадях, не росла, а с трудом справлялась со своими обязанностями, работала на пределе. Чтобы решать возросшие задачи, вести исследовательские работы более широко, ее давно требовалось укрепить новым оборудованием, современными приборами.

Начальник лаборатории Лев Харитонович Исаков, невысокого роста, энергичный, увидев директора, в первый момент несколько опешил, но быстро справился с волнением и, любезно приглашая следовать за собой, повел Никанорова в те отделы, в которых точно знал, побывать ему хочется.

Начали с комнаты номер восемь. В ней Никанорову сразу бросились в глаза большущие приборы, по конфигурации чем-то напоминающие увеличенную почти в рост человека замочную скважину: особенно верхняя часть — словно часы, диаметром около метра, с делениями, цифрами и стрелками. Именно здесь испытывали борсодержащие стали.

— Как дела? — поинтересовался Никаноров, зная, что Исакову напоминать, какие именно, не следует: он жил той же заботой — о внедрении борстали в производство.

Исаков, расправив отворот кармана и сделав пол-оборота к директору, с живостью принялся делиться тем, чего добились в своих поисках:

— Мы закончили первую серию проверок. Во всех случаях брали пять образцов на вариант. Полученные результаты усредняли. Вывод такой: борстали по эластичности превосходят все наши стандартные марки.

«Это же прекрасно! — подумал Никаноров. — Что нам и требуется. Если начнем гайки изготовлять на прессах — сколько металла сбережем. И рабочие больше не будут, как они говорят, по уши в масле». Он вспомнил прошлое посещение цеха, когда автоматчики окружили его, показывая ему свои руки в сплошных потеках масла, которые, казалось, были пропитаны им до костей.

— Неужели НТР так и не коснется нашего производства, Тимофей Александрович?

— Мы пожелтели все от масла.

— Дома, на улице — везде нас преследует его запах.

Директору пришлось тогда поделиться с ними планами, которые реализуются на заводе для решения этих вопросов. Надо зайти к ним на днях и поделиться тем, чего добились, подумал Никаноров. В перспективе культура их труда значительно возрастет. Вот что значит более высокая способность новой стали к деформированию в холодном состоянии. Для многих эта фраза — технолоцизм. Для нас за ней — здоровье людей. Сотен людей. Об этом надо помнить всегда. Однако вслух Никаноров сказал другое:

— Продолжайте в том же духе. С максимальным напряжением. А теперь, я уже не боюсь этого сделать, хочу передать вам кое-что. — Он подошел к столу, раскрыл темно-синюю папку, вынул оттуда несколько листов и протянул Исакову:

— Вот посмотрите. Оставлю свои выкладки. Вы мне — свои. Мы же соавторы. Потом обменяемся мнениями. Прошу не затягивать. Буду ждать ваших замечаний и предложений. А теперь хочу услышать от вас, что считаете нужным для улучшения работы лаборатории.

Исаков распрямил плечи, облегченно-радостно вздохнул, и глаза его потеплели.

— Давно никто об этом не спрашивал. Напротив, все, что касалось борсодержащих сталей, поддержки и внимания не находило. Я понимаю, Тимофей Александрович, дела заводу предстоят значительные. Поэтому скажу откровенно: решению перспективных задач, да и оперативности в текущих, наша лаборатория, ее возможности, в должной мере не соответствуют. Ей нужны большие площади. Более мощное оборудование и приборы, новые машины. Неплохо бы создать на базе лаборатории экспериментальный цех.

— Ну, цех, пожалуй, великовато. А отдел или участок, — прервал Никаноров, — думаю, создадим. Реорганизуем лабораторию в отдел. Укрепим материально-техническую базу. Расширим площади. Попробуем достать другие современные приборы. Помощь нам обещана. И не кем-нибудь, а министром. Иначе доработку исследований по борсодержащим сталям ускорить не сумеем. Затянем и внедрение. А этого нам делать никак нельзя. Поэтому мы отдаем вам весь второй этаж. Вот первый шаг, что в нашей власти. Считайте, что родился на заводе новый отдел: ОЛИР — отдел лабораторных и исследовательских работ. Начальником назначим кандидата технических наук Исакова. Вас, Лев Харитонович. С чем и поздравляю. А пока надо жать, жать и жать, чтобы дать возможность быстрей закончить стендовые и естественные испытания крепежа.

Пожав на прощание Исакову руку, Никаноров отправился в инструментальный цех. Он любил Яктагузова. Раньше, в свою бытность главным инженером, Никаноров всегда его поддерживал и ставил в пример другим за главное: заботу о людях, за практическое воплощение идей научной организации труда в производство, в быт инструментальщиков.

Леонид Борисович Яктагузов — лет сорока мужчина, крепкий, среднего роста, с большими черными глазами, — всегда тщательно следил за собой. В инструментальный он пришел несколько лет назад. И в цехе сразу все закрутилось, завертелось. Никаноров присутствовал на общем собрании цеха, и оно ему понравилось, как и само выступление начальника. Подтянутый, знающий предмет разговора, Яктагузов говорил по существу и увлекательно. «Технического прогресса не может быть без научной организации труда. Не трудно установить новейшее оборудование. Можно завалить им весь цех. Но если мы не займемся организацией труда по-научному, то должного эффекта не будет. А до НОТ в цехе, я посмотрел, далеко. С утра рабочие лишь ходят. Да! Представьте себе, ходят по замкнутому кругу: от станка к мастеру, чтоб задание получить, потом в кладовую за инструментом, далее в термичку, чтоб найти нужные заготовки. Да и заготовок хватает от силы на час. И снова поиски, хождения. И нет у человека душевного настроя. А психология рабочего — основа всего. Поэтому с хождением пора заканчивать. Что для этого требуется? Разорвать замкнутый круг, увеличить число транспортных рабочих. Повысить дисциплину. Следует уяснить и никогда не забывать: как ты заботишься о человеке — так он и работает. Много заботы — еще больше отдача. Это аксиома».

Последнюю фразу Як, так его звали за бодливый характер, любил повторять часто. И тем, кто не придавал ей значения, приходилось нелегко.

Когда в главном пролете появился Никаноров, ему навстречу, на ходу убирая ручку с блокнотом в нагрудный карман халата, поспешил Яктагузов.

— Рады вас видеть, Тимофей Александрович! — Яктагузов крепко пожал директору руку.

— Показывайте, Леонид Борисович, что у вас нового.

Прошли по цеху. Никаноров знакомством остался доволен: во всем здесь чувствовалась твердая рука, порядок, как и должно быть у хорошего хозяина. Люди не шлялись — все были на своих местах. Именно на это обращали внимание делегации с других предприятий города. «Хорошо бы, — подумал Никаноров, — во всех цехах добиться такого. Як знает, что делает. Надо, пожалуй, готовить его себе в заместители».

— Ну что ж, — подвел итог осмотра Никаноров. — За год у вас обновилось семь станков. Закончилась реконструкция термички. Мерительный стал лучше. Все там продумано и аккуратно расставлено, чисто. Заметно выделяются рабочие места. А теперь пойдемте в кабинет, поговорим о неотложных задачах, о перспективах, если успеем. К вам есть претензии у Фанфаронова.

— Они у него никогда не прекращаются.

— Но их не должно быть! — Никаноров назвал несколько позиций матриц, пуансонов, которыми инструментальщики не обеспечили корпус. — Далее, Леонид Борисович, это на перспективу, надо лучшие силы бросить на разработку и внедрение новой технологии по упрочняющей обработке инструмента.

— Для этого у нас нет возможности, — возразил Яктагузов. — Я говорил вам: нужна вакуумная печь.

Выслушав начальника цеха, Никаноров задумался, он вспомнил свой недавний разговор с министром, когда был у него.

— Печь министр обещал. Но время терять нельзя. Готовьте расчеты, документацию, начинайте планировку.

— Мы, конечно, завтра же возьмемся за дело. А не погорим, Тимофей Александрович? Ведь ни коня ни воза.

— Почему «ни коня ни воза»? — возразил Никаноров. — Министр обещаний на ветер не кидает. Теперь все дело в нас. От нашей расторопности зависит многое. Ни пуха вам, ни пера.

— Тимофей Александрович, через несколько минут начнется собрание. — Яктагузов встал. — Пойдемте, чтоб не опаздывать.

— Да, конечно, — согласился Никаноров и тоже встал, направился к двери первым, уже неотступно думая о своем выступлении на предстоящем собрании, сейчас, здесь через несколько минут. «Надо сказать людям истину».

А она была такова.

Когда Никаноров принял завод — половина импортного оборудования простаивала: инструмент вышел из строя.

Выяснив положение, правильно оценил обстановку и создал ударную группу, расширив круг ее специалистов вплоть до рабочих инструментального цеха. И тогда люди поняли, что изготовление своего, отечественного инструмента — дело действительно архиважнейшее. Иначе завод будет поедать самого себя.

«Кому же поручить руководство этой группой? — думал Никаноров. Конечно, лучше всего, если бы Михаилу Николаевичу. Однако главный технолог после стычки с Ястребовым все еще в больнице — инфаркт. И неизвестно, сколько там пробудет. Яктагузов потянул бы, но ему надо заниматься цехом. Придется, видимо, все на Пармутова взвалить. Хотя заместитель главного технолога загружен основательно, но молодой. Выдержит. И справится. Наделим его большими правами. Напутствуя Пармутова, Никаноров сказал:

— Василий Владимирович, в кратчайший срок мы должны иметь картину того, что можем, что в наших силах. Надо, не откладывая ни единого часа, готовить нашу технологию для нашего инструмента. Когда встанет все оборудование — будет поздно. Вы должны упредить это. И дать инструмент заводу. Вы меня поняли?

— Конечно, Тимофей Александрович. Но, честно признаюсь, задача трудная. Особенно по времени. Маловато его.

— Времени, Василий Владимирович, и у меня нет больше. А где его взять? Поэтому выход один: работайте. Работайте в две — три смены. Работайте, сколько выдержите, сколько позволит здоровье. Как в годы войны.

— Но ведь сейчас не война? — возразил Пармутов.

— Сейчас реконструкция. Это тоже война с инертностью, с беспорядками. С равнодушием. Война на трудовом фронте. — Никаноров еще раз посмотрел на слегка улыбающегося Пармутова и понял, надо говорить все: — В жизни каждого человека, Василий Владимирович, когда-то наступает звездный час. Для вас он наступил. И если вы сумеете решить поставленную задачу, то, даю слово, кроме премии, будете первым кандидатом на должность главного технолога. Видите, я открыл свои тайны — значит, доверяю.

— А как же Михаил Николаевич? — удивленный неожиданным поворотом беседы, спросил Пармутов.

— Вы не конкурент ему. Он как человек, специалист, руководитель — хороший. Но ему уже шестьдесят шесть. И здоровье его оставляет желать лучшего. Как выйдет из больницы — на месяц отправится в санаторий. Подкрепится. Однако на этой должности долго не протянет. Поэтому раскрою вам карты: на место главного технолога нацелился Бурапов. Он уже в райком партии удочку закинул. Через Кудрина вышел на Каранатова, чтоб его в случае чего поддержали. Однако насчет его кандидатуры у меня есть серьезные возражения: он слишком долго был оторван от производства. Командовать привык. А тут работать надо. В министерстве мои возражения приняты.

— Тимофей Александрович, я буду работать не за пост, а по-совести.

— На это мы и рассчитывали, — согласился Никаноров. — Но вспомните про солдата… Думаю, и вам не век в замах ходить. Я знаю, человек вы порядочный. Поэтому был откровенен. Мне тоже не безразлично, с кем руководить заводом.

— Спасибо за доверие. Постараюсь, Тимофей Александрович. — И про себя Пармутов подумал: «А на счет кандидатуры на главного, ничего не скажешь, он здорово придумал. Действительно, плох тот солдат…»

«Хорошо еще, — вспомнил Никаноров, — что начинать пришлось не на голом месте. Кое-что все-таки было. Хотя уйма вопросов требовала творческого поиска и неотложного решения».

Дело закрутилось, набирая новые обороты. Пармутов сумел увлечь всю группу, и люди сутками не выходили из инструментального цеха и отдела. Любая идея Пармутова или кого-либо другого вызывала у людей интерес, и вскоре становилась общей.

Особенно трудно пришлось с матрицами. Допуск в их отверстии при изготовлении инструмента всего одна — две сотых миллиметра. Но самая закавыка состояла в том, что зазоры матриц на переходах тоже крайне малы: пять — десять сотых миллиметра. Получалось, если одна из матриц с первой по четвертую позицию выходила из строя — по износу или случайной поломке, — приходилось менять все. Это удовольствие обходилось заводу в копеечку.

Что делать? Пармутов не знал покоя, не находил себе места: днем и ночью его неотступно мучили эти проблемы. Он лишился нормального сна, плохо ел, осунулся. И жена не знала, как вывести его из вечного пребывания где-то в прострации: он смотрел на нее, а думал о другом. Разговор с директором накрепко засел в голове. «Не век, видите ли, в замах ходить». Никаноров, оказывается, психолог. Как все рассчитал. И в самом деле, хочется показать себя. Хотя ничего нового в должности главного нет, думал Пармутов. Уж сколько месяцев исполняю его обязанности. И получается. Никаких сбоев. Но дело не в этом. Раз дал слово — надо его сдержать. Наверное, я слишком забил голову проблемами. Надо уйти хоть на время от них. А как это сделать? Разве что уехать в сад?

Вконец измотанный более чем двухсменной работой, Пармутов приехал на дачу в воскресенье. Он с удовольствием нарубил дров, натаскал воды из родника, навел порядок на садовом участке, и тут он вдруг совершенно неожиданно определил, что ему надо сделать. Во-первых, следовало уйти от конструкции матриц с шестигранной вставкой. Второе. Нужно было найти пути расширения допусков на изготовление инструмента. Третье. Ни в коем случае не менять весь инструмент, а только одну матрицу, которая вышла из строя. Мысли Пармутова были четкими и чистыми, как родниковая вода, за которой он ходил за три километра. «Верно говорят, подумал он, что изобретать всегда легко: надо лишь знать то, чего ты хочешь».

Прошло не так много времени, и у группы появились первые результаты: решение трех проблем было найдено. Все в целом сулило резкое снижение трудоемкости при изготовлении инструмента и повышение эксплуатаций. Пармутов позвонил директору, доложил ему, как всегда, несуетливо, по-деловому, с волнением представляя себе его реакцию. Доложил и удивился: Никаноров не откладывая, принял решение — обсудить результаты ударной группы.

На совещание собрались почти все главные специалисты завода. Окинув взглядом последнего участника, прибывшего в точно назначенное время, Никаноров начал совещание:

— Товарищи, я уверен, если мы в ближайшее время пустим простаивающие у нас десятки импортных станков — завод начнет выполнять программу. А ввод АПР — агрегата продольной резки, гальванических агрегатов упрочит наши позиции. — Никаноров посмотрел на Пармутова и сказал:

— Пожалуйста, Василий Владимирович, расскажите о наших реальных возможностях.

— Они, Тимофей Александрович, — встав, начал Пармутов, — эти реальные возможности связаны с потерей нескольких пунктов качества. Инструмент будет не высшего, а высокого качества. Мы, теперь уже можно сказать, имеем на сегодня схему расположения инструмента частично упрощенной конструкции. Трудоемкость изготовления одного комплекта составляет не как по фирменной схеме двести шестнадцать рублей, а всего сто шесть рублей. Думаю, мы начинаем выходить из кризиса. Теперь все будет зависеть от инструментального цеха. А импортным станкам, что в холодновысадочных цехах, долгая бездеятельность не грозит. Они будут работать. — Объяснив, что к чему, Пармутов сел.

Было заметно, как лицо директора расправлялось от морщинок, добрело, он перевел взгляд на Яктагузова, доверительно улыбаясь, сказал:

— Надеюсь, не подкачаете?

— Не хотелось бы. Однако вот что нам требуется.

Яктагузов, как всегда опрятно одетый, подтянутый, был заметно чем-то расстроен, хотя и пытался не показывать этого. Ему хотелось ответить директору весомо, обнадеживающе, к сожалению, аргументов для такого ответа не было. И, сказав как-то невнятно обычное «постараемся», с ужасом представил, какой это большой груз изготовить сверх плана целую партию нового инструмента, глубоко вздохнул, потом поразил всех своей краткой речью.

— Обстановка такова. При имеющемся у нас плане мы загружены уже на сто процентов, чтобы обеспечить работу импортных, пятипозиционных гаечных автоматов в три смены — инструмента требуется на полтора миллиона рублей. Расчеты точные. Но жить по ним, считаю, не реально. Мощность нашего участка, который обеспечивает инструментом все холодно-высадочное оборудование завода, составляет восемьсот тысяч рублей. Инструментальное же производство цеха немногим превышает два миллиона рублей. Таким образом, чтобы добиться роста инструментального производства в 1,7 раза — это в соответствии с обстановкой, то нам потребуется следующее: площадей — пять тысяч квадратных метров, двести единиц оборудования и более четырехсот квалифицированных рабочих.

Не предлагая Яктагузову сесть, поднялся Никаноров.

— Честно говоря, особо радостного мы и не ожидали услышать. И в этом вины инструментальщиков не видим. Для нас, — он немного помолчал, — для нас главное — знать точную обстановку, реальное положение дел. То, что вам требуется, подтверждено расчетами. Но теоретические расчеты и практика — это не одно и то же. Для нас ваши расчеты, Леонид Борисович, что мертвому припарка. Они ведут нас не в голубую даль. Но позвольте спросить: что реально предлагаете вы? — слегка нахмурясь, спросил директор.

Яктагузов с ответом помедлил и говорил тяжело, словно через силу.

— Группа уже думала об этом. У нее определенные результаты есть. Василий Владимирович докладывал о них. Полностью согласен с ними. Считаю приемлемыми для завода. Но мне кажется, докладывать больше нечего. Все сказал Пармутов, я говорил о том, что мы имеем в цехе. Будем переводить его на три смены. Это все, что мы сможем, чем располагаем. Тем более в деньгах вы нас не ограничиваете.

Никаноров, вспомнив все это, теперь четко представлял, о чем он будет говорить сейчас, здесь, на собрании рабочих инструментального цеха, намеченном на пересменок, в главном пролете цеха, где могли свободно разместиться обе смены — первая и вторая, где лилась уже из динамиков маршевая музыка. Скажу, что завод переживает сегодня нелегкие, труднейшие времена. И чтоб они быстрее закончились, мы рассчитываем на ваш активный и добросовестный труд. Как вы знаете, коллектив завода получил на несколько миллионов импортного оборудования. Половина его уже не работает. И чтобы оно все не стало мертвым грузом, нам, как воздух, нужен инструмент. Наш, отечественный. Стойкий и качественный. Обязательно, как это было на предыдущих встречах, кто-то задает вопрос: «А разве нельзя было вместе со станками купить и инструмент?» Поясню, что представители завода там, за рубежом, тоже вначале так думали. Однако оказалось, что инструмент очень дорогой: стоимость шести его комплектов равна стоимости одного станка. А ведь за все валютой приходится расплачиваться. Спрашивается: зачем понапрасну перекачивать золотой запас страны? Вот поэтому мы и говорим, что заводу нужен наш, отечественный инструмент…

Выйдя из инструментального, Никаноров не спеша направился в цех автонормалей, где его ожидал Бухтаров, еще один единомышленник, на которого можно положиться как на самого себя, которому мог доверить любое ответственное задание. Ведь требовалось как можно быстрее насытить многочисленных потребителей продукцией. Все они с нетерпением ожидали, когда наступит такой час. До него оставалось неизвестно сколько, думал Никаноров, но уже меньше, чем было. Хотя по-прежнему телеграммы со слезными просьбами выслать гайки, шурупы, стеклоподъемник и прочий крепеж, с угрозами обратиться на самый «верх», с объяснениями и тому подобные — следовали точно по адресу: улица Парижской коммуны, директору завода «Красный вулкан».

Напрягаясь, завод набирал скорость, на ходу перестраивал производство и отношения, обретал силу.