На крутом переломе

Глава VI

Думая о выводе завода из прорыва, Никаноров понимал, что на одной технике, будь она наисовременной, далеко не уедешь. Можно вообще не подняться и быть в списке предприятий министерства, как и прежде, где-то в самом низу, если не заняться как следует главным — людьми. И прежде всего, даже не рабочими, а мастерами, которых Никаноров считал важнейшим звеном в организации производства. Их земная сила в том, что они непосредственно организуют производство, самих рабочих. От мастеров во многом зависит успех дела. Они должны знать все: и сколько людей у них, и сколько станков не работает, и сколько надо сдать, и за счет чего это сделать. Для рабочих мастер — и царь, и бог. Люди идут к нему со всеми своими вопросами и бедами. И он, не ожидая чьей-либо помощи и подсказки, должен решить их, помочь. Ценность его и состоит, в первую очередь, в умении самостоятельно принимать самые оперативные решения. Объективным и правильным с технологической и организаторской точек зрения решение может быть тогда, когда мастер детально знает всю обстановку на участке. Многих из мастеров он помнил в лицо. Знал их способности и то, что не все мастера отвечают сегодня стоящим перед ними задачам. Придется учить их, повышать уровень мышления. Именно для этого он и думал создать на заводе школу мастеров. И главное — надо избавиться от стереотипа в обязанностях мастера. Что тоже нелегко будет сделать: этот стереотип годами складывался. А как быть с рабочими? Нарушителей разного рода немало. Дисциплина на заводе не на высоте. Никаноров вспомнил свой разговор с председателем завкома:

— Как будем поднимать дисциплину на заводе?

Полянин вынул ручку из кармана, взял листок бумаги и поставил в нем цифру один:

— Начинать придется с административных мер. Их немало. Далее, — он поставил цифру два: — Есть у нас общественные организации. Объявим месячник дисциплины.

— Месячником проблему не решить.

— Это для начала. Затем придадим всей работе плановый характер.

— Да, пожалуй, вы правы. Подумайте, как это будет выглядеть, — согласился Никаноров, а про себя подумал: «Общественные организации. Средства массовой информации. Трудовые коллективы. Надо объединить все эти силы на борьбу с прогульщиками, пьяницами и лодырями. Что нам для этого требуется? Совсем немного: факты. Где их взять? Видимо, для разговора на „четырехугольнике“ или директорском часе необходимо самому лично добыть их, чтобы получить в руки убедительные доказательства существующей на заводе расхлябанности. Придется посмотреть в цехах организацию производства самому, а уж потом реализовывать свой план…»

На завод он пришел к шести часам. Побывал в крупнейших коллективах: корпусе холодной высадки, цехе автонормалей, пружинном, заготовительном. За первым посещением последовало второе — перед обедом; потом третье — после двух часов, уже перед окончанием первой смены. За несколько дней обошел почти все цеха завода. И начальники, увидев его, удивлялись, почему он не делает им разноса, как это происходило в бытность Ястребова? Что это значит?

Вскоре по списку, который лежал перед секретаршей, к директору были приглашены председатель завкома, старший инженер диспетчерской, помощник директора по кадрам и секретарь комитета комсомола.

Поздоровавшись с собравшимися, Никаноров без лишних предисловий приступил к делу.

— Я собрал вас, чтобы поделиться своими соображениями, которые касаются работы коллектива. Создается впечатление, что на заводе со словом «дисциплина» знакомы лишь в общем плане. Меня до сих пор угнетает то, что я увидел, когда несколько дней ходил по цехам. Заканчивают в шесть утра, перед обедом начинаются ненужные хождения максимум за час и минимум за тридцать минут, а в половине третьего не работают уже все. Не буду говорить вам о том, сколько у нас прогулов, прочих невыходов на работу, сколько несоблюдений кооперативных поставок между цехами, что опять идет не на пользу плану. Напрашивается вывод: первым звеном, которое мы должны тащить сообща, является дисциплина. Нам нужна система мер по укреплению трудовой и производственной дисциплины. Такой системы нет. Будем создавать ее. Инициатива должна исходить, считаю, не только от меня. Но и от общественности. В первую очередь, от вас, — Никаноров поочередно посмотрел на руководителей общественности, затем остановил свой взгляд на Перьеве и попросил его рассказать о своих планах.

Иван Перьев, бывший штангист, парень лет двадцати семи, энергично поднялся, одернул костюм и начал:

— Ваше поручение, Тимофей Александрович, мы выполнили. Кинокамеру купили. Пленку тоже достали. План работы пересмотрели и утвердили. Подобрали пять групп. Включили в них членов завкома, представителей администрации. Проведем несколько рейдов: утром, вечером, ночью. Проверим загрузку оборудования, занятость людей. Материалы рейдов вам будут представлены. Сжатый вариант рейда думаем дать для сатирического киножурнала. Продолжительность его не больше десяти минут.

Никаноров посмотрел на часы: через несколько минут должна начаться оперативка. Он встал, снял очки, положил их рядом с электронным микрокалькулятором.

— Мы все обговорили. И времени больше не хочу отнимать у вас. Можете быть свободными. До свидания.

Хотя дни Никанорова расписаны вплоть до каждого часа, он с большим нетерпением ожидал материалов рейда: звонил Ивану Перьеву, торопил, подсказывал, что и в каком цехе следует не забыть упустить из вида.

Перьев и сам чувствовал подъем, вызванный начатым впервые в таком крупном масштабе делом и, под стать директору, не уходил из кабинета до позднего вечера, заставляя работать и всех членов комитета комсомола, не жалея сил и времени.

В его кабинете не было ни одной минуты безлюдно.

Собрав к концу недели данные и обобщив их, Перьев отправился к Николаю Крылышкину, фотографу бюро технической информации, где комсомольцы монтировали первый в истории завода сатирический киножурнал «Фитилек».

— Как дела? — поздоровавшись, поинтересовался Перьев, и поразился увиденному беспорядку в фотолаборатории: груды ленты — смятой, сухой и непросушенной, обрывки ее — виднелись повсюду, тускло отражаясь в красновато-темном полумраке, ванночки, баночки, колбы, бутыли, проектор, экран, микрофон — сам черт ногу сломает.

— А у вас здесь тоже рейд нужен: ни пройти, ни проехать. Как понимать, мальчики?

— Это творческая обстановка, — сложив руки на своем округлом животе, ответил Крылышкин. — При строительстве всегда хлама и мусора в избытке. Главное не в нем. Нам осталось склеить пару кадров и наложить звук. Думаю, часа через два закончим.

Однако провозиться пришлось гораздо дольше, чем предполагал Крылышкин, потому что текст не умещался под кадрами, не входил весь в фильм и, намучавшись вдосталь, пришли к выводу, что в кино все пояснять не надо, и взяли из каждого абзаца лишь по одной фразе, выражавшей суть и наводившей на размышления. И только где-то около восьми вечера фильм был смонтирован.

Перед тем, как идти к Никанорову, Перьев предложил:

— Давайте, присядем перед дорогой.

Парни, подмигивая друг другу, заулыбались, хотя и сами волновались не меньше, чем их заводской лидер.

В кабинете Никанорова никого не было, поэтому Иван Перьев, старательно прикрыв плотные, массивные двери, к столу директора направился, как ему показалось, степенно, неторопливо, а на самом деле — порывисто, быстро, словно летел на крыльях, на ходу сообщая:

— Все в порядке, Тимофей Александрович, фильм готов! На десять минут. По-моему, здорово получилось.

— А как посмотреть?

— Экран в зале заседаний. Кинопроектор тоже, — пояснил Перьев. — И все наши там.

— Тогда пошли в зал, — сказал Никаноров. — Посмотрим, чем вы нас порадуете.

Прошло около получаса, Никаноров, просмотрев два раза сатирический журнал, сидел в кабинете один, неторопливо читал отчет о рейде и фломастером подчеркивал те места, где приводились факты вопиющей неорганизованности. «Триста станков простаивало! Безобразие! — мысленно ругался Никаноров. — Недодано около двадцати тысяч тонн. Если у нас такое будет продолжаться и дальше — из прорыва вряд ли выйдем. Нет! Такой расхлябанности допускать нельзя. Завтра же все обсудим. На заседании. На расширенном заседании. Фильм покажем. И пусть люди посмотрят, что творится на заводе. А итог подведу сам. Прокомментирую. А когда покажем? До или после совещания? Важно не когда, важно то, что увидим».

Никаноров позвонил секретарю парткома Бурапову домой, потом председателю завкома Полянину, извинился за беспокойство и высказал им свои соображения.

— Почему так спешно? — удивился Бурапов. — Ну, может, не послезавтра, а в понедельник. Вполне приемлемо. Давайте, Тимофей Александрович, как у нас принято. Организуем все обстоятельно, чин по чину. Зачем галопом по Европе?

— Да в субботу трудно и с явкой будет, — высказал сомнение Полянин. — Суббота не рабочая. Такая не часто выпадает. И люди вряд ли одобрят. Многие уже запланировали ее по своему усмотрению. Кто детишек навестить, кто в лес, кто в сад.

— Думаю, это не причина для неявки. И не аргумент, чтоб откладывать совещание, — не соглашался Никаноров. — Люди — народ хороший. Они поймут, что не суббота главное, а завод, его дела. Сейчас каждый день на вес золота. Потеряем день — потом не представляю, как наверстывать. Когда вы посмотрите материалы рейда, не сомневаюсь, уговаривать вас уже не придется. Хотя, товарищи, если вы не хотите, я обойдусь без вас. Проведу совещание как директор завода. Один. — И с нескрываемым сожалением Никаноров добавил: — Вот не предполагал, что и вас убеждать придется.

Не дожидаясь ответа, Никаноров положил трубку, глубоко вздохнул, не обращая внимания на звонки, думал, решал, как быть? «Видите ли, людям в сад, на природу ехать надо». «Организуем все обстоятельно, чин по чину. Мы, — решил Никаноров, — сделаем оперативнее и проще. Завтра, в пятницу. Дадим задание начальникам цехов, чтобы пришли в субботу на совещание во Дворец культуры вместе с мастерами, которые не заняты».

Было уже поздно, и Никаноров заторопился домой. Наверное, подумал он, парни поужинали и легли спать. После того, как Марина ушла, в доме стал утверждаться новый распорядок: каждый обедает и ужинает самостоятельно, что найдет, если отец успеет приготовить. Какое это хлопотное дело — готовить на трех мужиков. А все едят по-настоящему. Вчера как в пять встал, так и готовил, не присев ни разу, до половины седьмого. Аж взмок и ноги устали. Потом едва сам успел перекусить — подошла машина. Надо на завод ехать. После хлопот у плиты — работа, основная работа на заводе показалась раем. Раньше, конечно, все в доме держалось на Марине. Как же ей, выходит, доставалось. Да еще стирка — горы белья! И все успевала. Получается, что и в самом деле женщины выносливее нас? Ну и ну! Марина всегда поддерживала в квартире порядок. А вот теперь, без нее, сразу и квартира не то чтобы заросла пылью и грязью, но заметно осиротела, стала, вроде, холодной и неуютной. И вечерами прекратили собираться за овальным столом, в большой комнате. А хорошо было посидеть, послушать ребят, самому что-то рассказать. Теперь, как ножом отрезали — нет посиделок! Особенно после того, как и Вадик стал ходить в секцию бокса. Да и сам Никаноров, загруженный на заводе под завязку, ежедневно задерживался допоздна. Приходил усталый, есть и то не хотелось. Вот посиделки и полетели кувырком. Все дома словно гостями стали. У сыновей, то у одного, то у другого — тренировки, сборы, а дом одинок. И самому нельзя уйти с работы раньше, чтобы приготовить еду и ждать-встречать сыновей. Работа не то чтобы удаляла Никанорова от семьи, нет, она отгораживала его от нее уймой дел и забот десятитысячного коллектива, забирая у него большее время суток. Дома он едва успевал поесть, походя, если еще не спали, узнать, как живут сыновья, что у них нового, потом принимал душ, ужинал, когда по первой программе телевидения заканчивался художественный фильм, бегло просматривал газеты и падал в постель, моментально засыпая.

Вставал Никаноров как при Марине, так и без нее, всегда первым, а теперь тем более надо было подниматься как можно раньше. Потому что по утрам все заботы по хозяйству легли на его плечи — надо было приготовить завтрак, обед, что-то еще на ужин. И он стал задумываться, а не пригласить ли кого из родных, хотя бы временно. Кого же пригласить? Мать? Ей хозяйство не на кого оставить. Тетку? Вряд ли согласится.

Выбрав как-то время (тетка жила в отдельной квартире), он заехал к ней и предложил пожить у них, объяснив причину.

— Ой, нет! Боюсь, не справлюсь. Да и угодить трудно: тут, не дай бог, пересолишь, тут недосолишь. Да и стирать на трех мужиков — сил моих не хватит. Не обижайся, Тимофей, не получится, я привыкла одна жить.

Так пришлось Никанорову самому все делать. Белье, решил он, буду сдавать, а еду сготовлю. Переживем как-нибудь. А там, может, Марина вернется. Когда она дома — никаких забот. Все вокруг нее. На ней все держится. И лишь не стало ее и годами сложившийся ритм семейной жизни моментально нарушился. Бывало, вспоминал Никаноров, и сам торопился, к программе «Время» старался успеть, чтобы со всеми почаевничать, просто так посидеть. Теперь на заводе в связи с реконструкцией каждый день — море проблем, и вырваться бы рад, да не вырвешься. У парней тоже свои интересы появились, они как-то подзамкнулись, уединились: взрослеть стали, и больше жить своими личными планами, не делясь с ним откровенно, как было с матерью. Считали, у него заводских проблем по горло и зачем ему о своих «болячках» рассказывать? Ладно, еще парни не разболтанные. Бокс, что и говорить, дисциплинировал. Оба — Борис и Вадим — уставали от учебы, от тренировок. Приходили утомленные, обессиленные в пустую квартиру, где никто их не встречал радостным голосом: «Это вы, мальчики? Или не мальчики, а боксеры?» Мать потом окончательно смирилась с выбором, и за это они стали любить и жалеть ее еще больше. Да, теперь это уже не мальчики — настоящие мужчины! Придут, перехватят на скорую руку, что отец сготовит, и за учебу берутся, и у них уже не оставалось времени на гулянье или шалости: когда человек занят — ему не до них. Как правило, сыновья ложились спать, не дожидаясь возвращения отца с работы. Борис готовился к первенству республики, Вадим — к чемпионату города. Скоро, говорил старший, уедем на сборы. Кажется, тренер оказался прав в своих предположениях о судьбе сына. Все шло по плану. И лишь эта драма у трамвайной остановки заставила всех изрядно переволноваться.

…Когда Борис, Люба Кудрина и ее попутчик отошли от места стычки довольно далеко, девушка приостановилась и воскликнула:

— Совсем, забыла, вы же не знакомы? Знакомьтесь!

— Александр Журкин, — он немного помедлил, видимо, для того, чтобы наибольший эффект произвела следующая фраза: — Корреспондент областной молодежной газеты.

— Борис Никаноров, мастер спорта, — сделав тоже небольшую паузу, добавил: — По боксу. Чемпион области.

— Теперь я поняла, почему вы их так ловко уложили! — восхищенно глядя на него, воскликнула Люба и про себя подумала: «В нем есть что-то от Одиссея. Вообще, фигура — хоть скульптуру лепи. К нему, без преувеличения, подходят три эпитета: красивый, сильный и смелый. Наверное, нечего Журкину искать спортсмена, о котором он должен писать. Вот этот спортсмен, мастер спорта. Пиши, сам видел». И вслух, Борису, пояснила: — Александр получил задание написать про молодую актрису, которая получила первую роль.

Окинув девушку взглядом, Борис спросил:

— Актриса — это вы?

— Учусь еще. В театральном.

— Где роль получили?

— В областном. Академическом.

— Думаю, что в целом, — перебивая их, включился в диалог Журкин, — напишу репортаж о молодых современниках. И заголовок сейчас придумал «На трех площадках».

— Почему «На трех площадках»? — спросила Люба.

— В театре. В спортзале, на ринге. И третья на асфальте, возле трамвайной остановки, — пояснил Журкин.

Журкин начал рассказывать про суть, развивать свои идеи, которые заложит в материал. Но тут им навстречу появилась опять большая компания: пять девушек, три побитых Борисом парня и пять человек с красными повязками.

— Вот они, Петр Васильевич! — воскликнула одна из девушек, видимо, знакомая старшего группы.

— Пройдемте с нами, молодой человек, — обратился к Борису старший, коренастый, пожилой человек, с пятнами седых волос и взял его за локоть.

Борис жестом высвободил руку.

— Убегать не собираюсь. Дойду и сам, не пьяный.

— Куда? В чем дело? Нечего нам в штабе делать! Вы на работе и я на работе! — возмутился Журкин.

— Придем в штаб, там все выясним.

Штаб добровольной дружины размещался в угловой комнате на первом этаже, в кирпичном пятиэтажном здании, что напротив молочного магазина и школы рабочей молодежи.

Началась запись всех, кого привели в штаб, подробно, неторопливо: фио, год рождения, место работы. Список получился внушительный.

«Значит, — подумал Борис, они на трамвае проехали одну остановку и опередили нас. Неужели задержат? Может, не надо было ввязываться? Об этом и речи быть не должно. Пусть лучше задержат. Но они, гады, поймут, как иногда может наказываться хамство. Жаль, что не всегда».

Начался допрос. Его вел, взяв список задержанных, все тот же руководитель пятерки — коренастый мужчина, с пятнами седых волос на голове.

Первым он выслушал пострадавшего, высокого парня с усиками, по фамилии Михалин.

— Вы били Никанорова?

— Нет.

— Журкина?

— Нет.

— Кудрину?

— Нет.

— А кто вас избил?

— Вот этот, — Михалин указал на Бориса.

Второй и третий пострадавший сказали то же самое.

Не принимая во внимание показания Журкина, Кудриной и Бориса, старший, которого звали Петр Васильевич, все же попытался докопаться до истины по-своему.

— Что же получается, — вел он дело. — Один Никаноров, без Журкина и Кудриной, уложил трех таких гвардейцев? Тут что-то не вяжется.

— Разрешите, разъясню? — попытался внести ясность Журкин.

— Ты уже говорил. Потребуется — спросим еще. Выходит, первым был сбит, — Петр Васильевич показал на усатого, — он. На его защиту бросились еще двое. И они тоже были сбиты. Вы кто? Что у вас за сумка? По-моему, спортсмен? Не ошибаюсь?

Петр Васильевич, повернув голову в сторону Бориса, смотрел на него слегка прищурившись, словно прицеливался, чтобы выстрелить и сразить наповал.

— Да, вы не ошиблись, — отвечал Борис. — Я — спортсмен. К тому же мастер спорта. По боксу.

— И вы позволили себе? — Теперь Петр Васильевич выпрямился, широко раскрыл глаза, думая, как мол, я ловко тебя уложил на обе лопатки. Несмотря на то, что мастер спорта. Знай наших. Не лыком шиты.

— Я прежде всего не мастер спорта, а человек. И не могу равнодушно смотреть, когда такие верзилы, — он повернулся в сторону парней, — хамят, издеваются. Особенно над теми, кто слабее их. И даже над девушками.

— Ну и кулаками, как мастеру спорта, махать, пожалуй, не следовало.

— Мне трудно с вами говорить, — начал Борис. — Вероятно, мы находимся на разных полюсах понятия о долге и чести.

— Твой долг — не ввязываться в драку. Надо было все по-хорошему. Предупредить, сказать им, что ты мастер спорта. И попросить, чтоб перестали хулиганить.

— Я и предупредил по-хорошему. А этот верзила на меня как лев набросился. Представляю, что было бы, окажись на моем месте другой. Пощады и не жди.

— Надо было позвать милицию. В конце-концов, — продолжал Петр Васильевич, — нас, дружинников. Ты же местный. Где штаб находится — знаешь. Не захотел, решил силу показать. Мастерство свое. Это уже ни к чему.

— Пока бы я бегал за дружинниками, еще неизвестно, что бы они, ваши подзащитные, сделали с актрисой и корреспондентом, — возмущался Борис. — Э-э, да что там говорить!

Выслушав его тираду, Петр Васильевич поправил очки, почесал за ухом и спокойно вынес решение:

— Раз оправдываешься — значит виноват. Корреспондента и актрису отпустим, а вас задержим. Для выяснения всех обстоятельств и последствий. В суде.

Вначале Бориса подержали в слабо освещенной комнате с ободранным темноватым столом и тремя табуретками. Потом отправили в камеру предварительного заключения в районное отделение милиции.

Возмущенные, обиженные вышли из штаба Люба Кудрина и Александр Журкин.

— Саша, этого нельзя так оставлять! Безобразие! Лучше не обо мне, а про это напиши обязательно! — советовала Люба.

Договорившись, что после того, как они встретятся или поговорят по телефону с теми лицами, которые в силах чем-то срочно помочь их спасителю, они созвонятся и обменяются мнениями — разошлись, надеясь в душе на благополучный исход, искренне желая этого, особенно Люба.

Люба, ни на минуту не прекращая думать о том, что можно предпринять для спасения Бориса, ничего лучшего, как позвонить Никаноровым домой, пока не придумала. Она быстро прибежала домой, взяла телефонный справочник, отыскала фамилию Никаноровых и по своей улице определила номер их телефона, волнуясь, набрала его.

Дома оказался лишь брат Бориса, отца, сказал он, еще нет. На работе. И назвал номер его телефона, имя отчество. Тут же сообщив Никанорову все, что произошло, Люба спросила:

— Что мне делать дальше, Тимофей Александрович? Если потребуюсь — буду дома. Запишите номер нашего телефона. Я одна сегодня. Все уехали в сад.

Поблагодарив дочь Кудрина, Никаноров поднялся из-за стола в напряженном раздумье, что предпринять для спасения сына, несколько раз прошелся по комнате. К кому же обратиться? В райком или райисполком? Позвоню Каранатову, второму секретарю райкома. Однако на работе его не оказалось. Надо в райисполком, председателю. Кленов — мужик хороший. Поймет. Но и Кленова на работе тоже не было. Вот и все. Выходит, мне не к кому больше обратиться? Интересно получается: знаю массу людей, имею немало друзей, а обратиться, вот коснулось, — и нет никого! Ну это еще не значит, что они не хотят помочь. Это другое, которое всегда бывает в горячее время испытаний. Никого уже нет! А Борис сидит, наверное, в темной комнате. Парня ни за что, ни про что посадят, а ты не знаешь, куда сунуться, к кому торкнуться со своей бедой. Надо же, как бывает? Вот не думал! А надо думать. Надо быть готовым ко всему. Постой, постой! Правда, удобно ли будет, ведь я же прекрасно знаю секретаря горкома партии? Но сразу, ничего пока еще точно не узнав сам лично о случившемся, не полезу же с бухты-барахты к нему со своим горем? Да и есть ли еще горе? Откуда же все пошло? Со штаба. Надо в штаб. В штаб ДНД. И как можно скорее, пока не разошлись.

Из раздумий Никанорова вывел звонок корреспондента областной молодежной газеты Журкина.

— Фамилия моя для вас ничего не значит. И тем не менее зовут меня Александр. Мне Люба Кудрина дала ваш телефон. Я почему вам звоню: может, вместе с вами в штаб нагрянуть? У вас тоже эта мысль? Ну и хорошо. Я сейчас подъеду.

Выслушав Журкина, Никаноров даже немного успокоился. Но это успокоение было временным. А кто же еще может помочь? Тренер! Почему сразу не сообразил? Ведь он же, когда давал номера своих телефонов, предупреждал еще: каждый хороший боксер — хороший человек. Где-то, когда-то в переделку обязательно попадет. Не автомат же он, не железный. Обычно за слабых встает. И конечно, за женщин. Ничего тут предосудительного я не вижу. Поэтому в случае чего — сразу ставьте меня в известность. Вот ведь как! А мы только вспомнили. Сейчас исправимся. Но и тренера тоже не оказалось дома. Это что, случайность или рок? На вопрос жены, что ему передать, попросил: как только появится, пусть позвонит отцу Бориса Никанорова. Неизвестно еще, скоро ли тренер подаст голос. А что делать теперь, сейчас? Не ходить же просто по кабинету? Надо позвонить в штаб, спросить, какой цех сегодня дежурит, и сказать, чтоб не расходились. А если пригласить туда секретаря парткома? Согласится ли? Должен согласиться. Бурапов охотно согласился, и сказал, что дежурит сегодня цех коробок скоростей. И он сам предупредит в штабе, чтоб не разбежались раньше времени, как это не раз бывало.

Наконец, появился Журкин. С ссадиной и подтеком на левой щеке. Поздоровались.

— Сейчас подойдет секретарь парткома, — пояснил Никаноров, — и поедем. А пока мы позвоним Кудриной, чтоб выходила. Я послал за ней машину. Про себя подумал: надо позвонить и Вадиму, чтоб не ждал. Заодно скажу ему о Борисе. Он уже переволновался, где Борис? Несколько раз спрашивал.

Пока Никаноров звонил, потом подписывал грамоты лучшим рационализаторам, подошел секретарь парткома Бурапов, а буквально следом за ним впорхнула Люба Кудрина.

…В штабе, как и везде, перед приходом высшего начальства, провели необходимую подготовку: со столов убрали горы окурков, подмели пол, проветрили комнаты.

Открывая дверь и входя в помещение, Бурапов, не раз бывавший здесь и до этого, обратил внимание на чистоту в помещении.

— Порядок чувствуется, — поздоровавшись, сказал он. — Ну и как идет дежурство? Есть серьезные случаи?

— Есть! — ответил старший той пятерки, что привел в штаб всю группу. — Один троих поколотил.

— Один троих? — удивился Бурапов. — Здорово?

— Ничего. Чувствительно.

— Кто такой смельчак? Дайте погляжу список. — Бурапов взял книгу, которые обычно называют амбарными. В ней были записаны все фамилии задержанных, правых и виновных, свидетелей.

— Я вам поясню, — услужливо предложил старший, которого звали Петр Васильевич.

— Ничего, пока сам посмотрю, — ответил Бурапов, и продолжил: — Трое пострадавших. Шестеро свидетелей с их стороны. Один виновный, тот самый, который их побил, мастер спорта! Надо же, какие люди к вам попадают. — И тут, прочитав фамилию мастера спорта, Бурапов поднял глаза на директора завода: — Тимофей Александрович, да ведь это же ваш сын — Борис Тимофеевич Никаноров.

— Очень жаль, но это так. Поэтому мы вас и попросили приехать сюда, Семен Антонович, — ответил Никаноров, — чтоб объективно разобраться по существу этой драки.

Поочередно прочитав наспех состряпанный протокол допроса, потом выслушав Любу Кудрину и Александра Журкина, оба, Бурапов и Никаноров, поняли, что все обстоит иначе, чем представил им положение дел ответственный дежурный Петр Васильевич. Он попросту пошел на поводу у своей знакомой.

— Ну, дорогие мои, вы не того забрали! Где Борис Никаноров? — резко повысив голос, спросил Бурапов старшего.

— Его уже отправили в отделение милиции. Теперь его не выпустят до утра.

— Мы вас накажем! За дискредитацию ДНД. Неужели вам было трудно в партком позвонить, или связаться с директором завода? — возмущался Бурапов. — Такая безответственность!

— Но ведь шесть человек свидетелей? — пытался защититься Петр Васильевич.

— Какие это свидетели — это соучастники! — воскликнул Журкин. — Они хотя и девушки, но даже не сделали попытки остановить своих распоясавшихся дружков. Видите, что эти дружки со мной сделали? Время прошло — теперь все синяки наружу выступили. А я ведь на работе находился! И мне не поверили. Этого я так не оставлю. Напишу, как было, все! Без прикрас. Без утайки.

— Это, конечно, ваше право. Но мы со своей стороны строго накажем товарищей, не дожидаясь вашей статьи, — сказал Бурапов, посмотрел на Никанорова и спросил: — А что мы сейчас предпримем? В милиции, без указания начальника, никто Бориса не отпустит. Придется, видимо, ждать утра.

Никаноров молча согласился, думая, что выше головы не прыгнешь.

Стали расходиться.

Около двенадцати часов ночи позвонил тренер Бориса. Никаноров подробно рассказал ему все, что теперь самому было известно не понаслышке, и попросил срочно вмешаться в эту историю.

Всю ночь Никаноров ворочался с боку на бок, то ему было душно, то холодно, то укрывался одеялом, то сбрасывал его, а в четыре утра он уже лежал с открытыми глазами.

Борис появился дома на третий день.