На крутом переломе

Глава XIX

Никаноров зашел в комнату старшего сына. Вроде, совсем недавно Борис учился, боксом занимался. Мужал, рос. На Любе Кудриной жениться хотел. Но все как-то не сложилось у него. И парень хороший. Наверное, слишком хороший. Гордый и сильный. Подающий надежды математик, до конца не раскрывшийся спортсмен. Фотографии его поединков на ринге стали самыми дорогими реликвиями. Комната сына — это своеобразный музей мастера спорта Бориса Никанорова, воина-интернационалиста. Здесь собраны все его письма, дневники, почетные грамоты и дипломы. Спортивная амуниция. В семье так решили. В память о Борисе, с думой о будущем. Уже несколько раз приходили пионеры и комсомольцы. Расспрашивали, смотрели фотографии, читали его письма. Дневники читать посторонним не разрешали. Письма — пожалуйста. Они были собраны в той последовательности, как их получали. С первого и до последнего.

Никаноров тоже перечитывал эти письма, начиная с первого, тихо роняя слезы на строчки солдатской, сыновней исповеди.

«Здравствуйте, мои дорогие! Очень о вас соскучился. Но не до сантиментов. На это времени не хватает. Служба идет нормально. Я уже полностью освоился с армейским распорядком. Рядом со мной много хороших, замечательных ребят. Есть, конечно, и нытики. Мы интенсивно занимаемся. Но мне эти нагрузки вполне по плечу: все же спортсмен. На тренировках, не говоря уже о соревнованиях, было гораздо тяжелее. К тому же я спортсмен не простой. А с титулом. Но об этом я не говорил пока никому. Скажу, когда наступит время. Вас всех обнимаю и крепко целую. Борис».

«Я удивился, когда узнал, что Н… убежал из армии. Я знаю: он слаб. Однако убежать — ведь это такое дело! Мне не хочется верить, однако — факт. На этом месте нам осталось жить немного. Здесь нас лишь порядком подучат. Условия тут близки к реальным, где нам предстоит показать себя. Здесь школа. Суровая школа. Теперь на счет денег. Они у меня есть. И тратить их некуда. Мы лазаем по горам, делаем переходы, бегаем кроссы, одним словом, готовимся к предстоящей нелегкой воинской службе. Погода хорошая. Правда, немного жарковато, да что там немного — жара несусветная: градусов сорок пять. Все дни заняты до предела. Времени свободного почти нет. Вот и письмо вам пишу на привале. Здесь очень красивые горы, ущелья. Правда, лазить по ним опасно. Всякой гадости в них полным-полно: змеи, тарантулы, скорпионы, пауки ядовитые. Но это все терпимо. Привет дедушке и бабушке, соседям и всем знакомым. Скоро у меня будут изменения по службе. Все. Целую и обнимаю. Борис».

«Здравствуй, дорогой мой братишка! Ты спрашиваешь, Вадик, как я сюда попал? Очень просто. Мой год уже призвался. И я мог, если бы сказал Ильичу, остаться в институте. Это проще пареной репы. Но в жизни у меня все сложилось не в мою пользу. Не так, как предполагал. И мне захотелось куда-то уехать, чтоб не видеть людей, из-за которых я не находил себе места. Не думай, это тебя, папы и мамы не касается. И я узнал, что только из армии можно попасть в ту страну, где требуется наша помощь. Состояние мое было такое, что готов хоть куда! Хоть на край света. Когда вернусь, расскажу, и ты поймешь меня. И вот теперь, здесь, в армии, после того как мы прошли изрядную школу, прекрасно подготовились, я подал заявление. Как у тебя дела? Как тренировки? Учеба? К каким соревнованиям готовишься? Пиши мне все подробно. Очень прошу тебя. Передай деду, что, как вернусь, приеду к нему в гости. А после института попрошусь в село преподавателем. И пусть он передаст мой горячий привет той самой девушке, которая приезжала с ним. Крепко обнимаю и целую тебя, мой дорогой братишка. Борис».

«Привет на Родину! Письма ваши получил. Живем в горах. Температура где-то за сорок. Обалдеть можно. Но я привык. Загорел, стал как настоящий азиат. Жаль, что отсюда нельзя высылать фотографии. Папа и Вадик, я вас очень прошу: не расстраивайтесь, что я попал в Афганистан. Ведь я здесь не один. Мой призыв, с которым был на сборах, весь служит здесь. Немало тут и земляков из нашего города. Так что жить можно. И очень прошу: не позорьте меня и никуда не ходите, не просите, чтоб вернули в Союз. Конечно, Ильич может многое повернуть по-другому. Но это будет подлостью с моей стороны. Не могу же я предать тех, кто не раз и не два спасал мне жизнь? И не буду! Даю слово. Завтра опять уходим на задание. И будем там дней тридцать. Как вернусь — напишу. Теперь о том, как нас кормят. Не волнуйтесь: кормят отменно. Кофе со сгущенным молоком, много мяса. Все хорошо. Когда вернемся, напишу. Главное вы пишите почаще. Целую и обнимаю. Борис. Желаю вам крепкого здоровья. Особенно тебе, дорогая моя мамочка. Я почему-то твердо верю, что ты вернешься, если уже не вернулась. Мне так хочется, чтоб именно так все и было. И пусть, вернулась ты или не вернулась, в моих письмах тебе всегда будет весточка от меня».

«Здравствуйте, мама, папа и Вадик. Поздравляю тебя, Вадик, с днем рождения. Желаю тебе успешно закончить школу, выполнить норму мастера спорта. Здесь такие ребята очень кстати. Коротко о себе. Живем в другом месте. Кругом горы. Голые горы. Воздух чистый. В этой стране дети чуть ли не с пеленок работают. Они знают, что такое кусок хлеба. Но эти же дети за деньги душманов ставят мины. Пока меня не было, на тумбочке — такая радость! — целая гора писем. Из них я узнал очень много новостей. Пишут ребята из института, школьные друзья, из команды. И от Ильича. Какое это счастье — иметь много друзей. Все завидуют, что я в армии. Из нашего батальона, который уходил на операцию, вернулись все. И лишь двое с небольшими ранениями. Операция прошла нормально. Гоняли „духов“ по горам. Правда, не всегда мы их. Прочесывали кишлаки. Это кишлаки, в которых они раньше жили. Нашли оружие, два продовольственных склада. Живут они, как в каменном веке. Дома из глины, в основном двухкомнатные. Внизу, прямо в домике, содержится скот, а на втором этаже — они сами. Внутри душно и темно. Окон у них нет. Вместо окон небольшие дырки, примерно, тридцать на тридцать сантиметров. Мебели нет, спят на полу. В комнате — одни одеяла, одежда и немного посуды. Больше ничего нет. Но так живут, конечно, не все. Только в тех кишлаках, которые далеко в горах. В больших же поселках, в самом Кабуле живут очень хорошо, и дома у них современные. Почти как у нас. Очень много духанов, т. е. магазинов. Первое боевое задание прошло для меня нормально. Вот я и узнал, что такое война. Очень многому научился. Главное — зиму пережить. А там легче будет. Главное — зима. С армейским приветом. Борис».

«Здравствуйте, мои дорогие! Простите, что поздравление мое с праздником задержалось. Были обстоятельства — операция проходила за перевалом. Жизнь скудна на подарки. На сюрпризы они страх мастаки. Но и мы не лыком шиты. У нас уже тепло. Положение здесь серьезное. Можно сказать, плохое. В газетах наших пишут чушь несусветную. Ну да пусть — мы-то знаем, что и как. Я честно выполняю свой долг и буду его выполнять до конца. Вадим, для развития правой жми губку. Целую и обнимаю. Борис».

«Солнечный привет из заснеженного Афганистана. Служим во имя революции. Но она что-то медленно движется вперед. У меня такое чувство, что революция больше нужна нам, чем им. Кругом темнота и невежество. В стране девяносто процентов неграмотных. Бедность — ужасная. Женщины ходят в парандже. Мятежники держат в страхе все население. Жуткие обычаи: шестидесятилетние старикашки берут в жены пятнадцатилетних. Первого февраля 198… года, запомните эту дату, я впервые пролил кровь врагов. Теперь я знаю, что я не хуже тех, кто в 1941—45 годах завоевал нам счастье. Пока я только что рассчитался за ранение. Мы сфотографировались на перевале, на фоне гор, где совсем недавно было очень жарко. Памятное место. И фото об этом будет хорошей памятью. Ваш Борис».

«Дорогие мои, здравствуйте! Извините, что долгое время не писал. Были на операции. Теперь нам дали передышку. Передайте мои самые теплые поздравления дедушке и бабушке. Как хорошо, что они у нас есть! Два разных по характеру человека. Он — до всего дотошный, много переживший и знающий. Настоящий русский мужик. Крестьянин до мозга костей. Сильный, хваткий, деловитый. Недаром про таких говорят: сам себе на уме. И в самом деле, нашего деда за так не проведешь. А бабушка не такая. Бабушка тихая, приветливая. Вечная труженица никаноровского дома. Как пчелка: снует туда-сюда. То в дом, то во двор. То в огород, то в погреб. То поить скотину, то корову доить. И в этом вся ее жизнь. Она в городе ни разу не побывала: все некогда, не на кого дом, хозяйство оставить. Я очень рад, что они у нас есть. И пусть остаются, как можно дольше. Пусть дед передаст привет той, что ходит к нему в гости. Она мне нравится, и я думаю о ней часто. Целую. Ваш солдат Борис Никаноров».

«Здравствуйте, мама, папа, Вадик, бабушка и дедушка! Извините, мои дорогие, что долго не писал. Были на операции. На меня, сказал мне командир роты Курчанов, написали наградной лист. На орден Красного Знамени. Интересно, пройдет или нет? Командир роты его уже заслужил. За голову Курчанова душманы объявили немалые деньги. Может, скоро и за мою цену назначат? Недавно нам пришлось схлестнуться врукопашную. Стрелять было нельзя ни им, ни нам. Вот тут-то я и показал себя. Видел бы Ильич, как я укладывал их! После этого прошло немного времени, и мы снова вступили в поединок на перевале. Я был в засаде. Мы с земляком двое суток не подавали никаких признаков жизни, чтоб нас не засекли. И в разгар боя мы ударили. Накосил я их! Стал, как и командир, жестким. Себя не узнаю, в людей стреляю, как в мишени. Ибо знаю, если не я их — то они меня. Ну, да простит мне история — ведь это моя работа. Я загорел еще крепче. Словно всю жизнь провел под жарким афганским солнцем. Днем здесь очень жарко, писал уже про это, но зато ночью — собачий холод. Условия жизни, конечно, не стандартные, не ординарные. Но „солдат, говорил Суворов, шилом бреется, дымом греется“. Обстановка здесь очень напряженная. Все время как на вулкане, который то и дело взрывается. Идут „ребята“ из Пакистана обученные, вымуштрованные американцами, китайцами и всякой другой сволочью. Однако наши солдаты молодцы! Офицеры тоже. На днях замполит спас мне жизнь. Если бы не он, лететь бы мне домой в железном ящике. Но я верю в свою счастливую звезду. Я от вас ничего не скрываю. Крепко целую и обнимаю, Борис.

Р. Ѕ. За бой на перевале мне вручили орден Боевого Красного Знамени. Теперь у меня два ордена. Уходим на операцию. Когда вернемся, напишу».

«Здравствуйте, мои дорогие мама, папа, Вадик, дедушка и бабушка! Извините, что долго не писал. Мы только вернулись с задания. Было очень трудно. Мы потеряли нашего любимого человека — Курчанова, командира роты. Какой был человек! Он был для меня не только старший командир, но также старший друг, товарищ, одним словом, человек, на которого можно было положиться, которому можно было довериться. Он был ненамного старше нас, но за глаза мы звали его „батей“. Какое, оказывается, это душевное, емкое слово: батя! Он ел, пил и спал всегда с нами. Последние минуты жизни был рядом со мной. Это произошло за кишлаком, в провинции Кабул. Он шел со взводом впереди. Я — следом за ним. Надо было перехватить душманов с оружием. Курчанов почти бежал и все торопил: „Быстрей! Быстрей!“ Как-то в погоне и не заметили, что уже вступили в горы. Вот тут-то и началось. Они с двух сторон открыли по нам огонь. Он не растерялся и первым начал стрелять из автомата. И мы последовали его примеру. Но за ним, видимо, уже охотились их снайперы. Неожиданно он упал на бок, отполз к арыку. Мы бросились к нему. Оттащили в безопасное место, если его можно было назвать таким. Через несколько минут командир скончался. Мы взяли этот проклятый кишлак. Почти всю банду уничтожили. Это был ураган. Мы отомстили за командира. Мы любили его, ели с ним из одного котелка. За полтора месяца мы сделали столько, что даже трудно поверить в это! Рота полностью награждена орденами и медалями. Но все равно — не верится, что с нами больше нет Курчанова. Все было бы хорошо, если бы не эта группа. Она оседлала гору. А наши — засады не заметили. Да и чересчур трудно заметить горстку людей в горах. Война есть война. Будь она справедливая или несправедливая — война уносит тысячи, сотни тысяч человеческих жизней. При вскрытии тела, выяснилось, что командиру пуля со смещенным центром попала в печень. Сделала из нее месиво. Эта пуля оборвала его жизнь. Какое нехорошее слово: пуля. Война и пуля. Два нехороших слова. Две самых страшных сестры в нашей жизни на земле. Зачем они нам, такие сестры! Третья их сестра — смерть. У человечества не должно быть места для них. Если бы это было возможно! Извините за откровенность, но иногда так хочется излить душу. А теперь о главном. Поздравляю тебя, мой дорогой дедушка, с большим праздником — с Днем Победы. Ты и твои боевые друзья завоевали эту победу, которую мы зовем теперь Великой. Герои Отечественной! Очень жаль, что все меньше и меньше остается этих героев. Надо беречь их. Мы лишь в последние годы стали это делать. Будь здоров, дорогой мой дедушка! Береги себя и знай: мы равняемся на таких, как ты. И если потребуется, продолжим ваше великое дело. Целую и обнимаю вас всех! Борис Никаноров».

Это было последнее письмо Бориса. А через некоторое время семья Никаноровых получила извещение: «Уважаемые Марина Федоровна и Тимофей Александрович! С глубоким прискорбием извещаю вас о том, что ваш сын, гвардии сержант Никаноров Борис Тимофеевич, выполняя боевое задание, верный воинской присяге, проявив стойкость и мужество, погиб…»

Вместе с небольшим листком извещения Никаноровы получили и письмо из части, в которой служил Борис. Никаноров снял с него копию и положил на стол, под стекло, в комнате Бориса, где все оставалось, как и было при нем. Это сопроводительное письмо. Если и не дословно, то близко к этому, запомнил Никаноров. «Уважаемые Марина Федоровна и Тимофей Александрович! Партийный комитет, комсомольская организация, весь личный состав воинской части выражают глубокую скорбь и соболезнование по поводу постигшей вас утраты — гибели вашего сына и нашего однополчанина гвардии сержанта Никанорова Б. Т.

В период выполнения интернационального долга он проявил высокие морально-политические и боевые качества, преданность делу Коммунистической партии и социалистической Родины, до конца остался верным воинскому долгу по оказанию интернациональной помощи Демократической Республике Афганистан.

Родина высоко ценит ратный труд советских солдат и офицеров, связанный с защитой мирного созидательного труда советского народа. За проявленное мужество и героизм гвардии сержант Никаноров Б. Т. был награжден двумя орденами: Боевого Красного Знамени и Красной Звезды. Подвиг вашего сына всегда будет ярким примером беззаветного служения нашей любимой Родине, Коммунистической партии и советскому народу.

Память о вашем сыне — гвардии сержанте Никанорове Б. Т. — навсегда останется в сердцах его боевых товарищей». Дальше следовали подписи.

Первым извещение о гибели Бориса прочитал Вадим. Он пришел с тренировки, взял, как всегда, почту, поел, потом прошел в большую комнату или залу, как любил называть ее дед, полежал немного на диване и стал просматривать газеты, журналы, подумав, если потянет в сон, — посплю. Тренировка была интенсивной. И тут он увидел два официальных конверта, быстро вскрыл их и прочитал: в одном было извещение о гибели, в другом — благодарственное письмо из воинской части, в которой служил брат.

«Ваш сын Никаноров Борис…» Вадим встал, в растерянности глядел на две бумажки, с ужасом думая, неужели это все, что осталось от брата? От дорогого моего Бориса? На мгновение представив себе, что больше он уже никогда не увидит Бориса, в страхе снова опустился на диван, уткнулся головой в валик и заплакал, как плакали, не боясь, в Великую Отечественную наши матери, бабушки, дети. Вадим не помнил, сколько это длилось, но когда почувствовал, что плакать больше нет сил, с трудом приподнялся и прошел, как в тумане, в ванную. Включив все краны, он долго плескал в лицо и напряженно думал, как вести себя дальше, кому сообщить, кроме отца, деда. Вытирая лицо, Вадим чувствовал ушибленные на тренировке места и вспоминал Бориса, приходившего не раз и не два с синяками. И ему эти синяки казались самыми безобидными на свете. Такое большое счастье видеть брата с подбитым глазом, но живого, живого и сильного. Теперь нет Бориса. Эти две бумажки — все! все! что осталось от брата. Эти две бумажки уложили бы мать в постель, если бы она была дома. Надо звонить отцу. С ним обо всем и договоримся.

Услышав не обычный, а осипший голос сына, Никаноров немало этому удивился и спросил:

— Ты что, Вадим, спал что ли?

— Нет, папа, — он хмыкнул и сказал, опять глотая слезы: — Пришло извещение… Борис… Наш Боря убит! Понимаешь, папа, Боря убит. Убит!

— Ты не хлюпай, Вадим, прочитай дословно.

«С глубоким прискорбием извещаю вас о том, что ваш сын, гвардии сержант Никаноров Б. Т., выполняя боевое задание, верный воинской присяге, проявив стойкость и мужество, погиб…» Проявив стойкость и мужество. Повторив несколько раз эту фразу, Никаноров поразился: «В мире стойкости и мужества хватает лишь на то, чтобы воевать и гибнуть. А вот где взять стойкости и мужества, чтобы не воевать? Вроде, не так давно читал дневник Бориса. Его сокровенные мысли о любви, о жизни. И вот, на тебе. „Ваш сын, выполняя боевое задание…“ Какой был сын! Никаноров только теперь с особой, обостренной силой почувствовал, понял величие своего сына. А письма, какие письма писал Борис оттуда. Мысли в них зрелые, а главное, свои. „Война, будь она справедливая или несправедливая, есть война, которая уносит десятки, сотни тысяч человеческих жизней. Неужели разумное, прогрессивное человечество не может обойтись без войны? Война — это продолжение политики силой. Зачем людям такая политика?“ Бориса нет больше. Нет! Сына моего нет! А политика осталась. И ее продолжение — тоже. И еще сколько таких извещений получат люди? „Ваш сын, проявив стойкость и мужество…“ Нет Бориса. А тут совещание надо проводить. Дышать нечем. Пожалуй, самая пора форточку открыть».

Воздух тугой струей ударил в лицо, заполнил кабинет. Но и в наступившей свежести Никаноров чувствовал, что улучшения не наступало. А еще предстоит совещание. Хуже того — вот стыд — договорился сегодня встретиться с Ольгой. Позор! Погиб сын, а у него свидание. Это наказание откуда-то свыше. Все! Баста. Больше никаких свиданий! Борис, Боренька, милый, прости, если что не так было. Может, где-то и проглядел что. Но главная вина не моя. Это все из-за этих Кудриных. Если бы не разлад с Любой, Борис остался бы дома. Именно ее несогласие выйти за него замуж надломило его. Выходит, Люба, Люба Кудрина, красивая, очаровательная Люба Кудрина и не кто иной — прямой виновник гибели Бориса. А сам Кудрин? Роман Андреевич Кудрин — ее отец. Он кто? Он — отец гибели. Даже страшно себе представить. Роман Кудрин — отец гибели Бориса Никанорова? Роман Кудрин воспитал такую несерьезную, хотя и красивую дочь. Эх Люба, Люба! Негодница ты, оказывается? На твоей совести смерть человека. Любимого человека. Ведь говорила, что любит. А замуж за него не хотела. Может, она и не любила его? Может, и не любила. А если я чего-то вдруг недопонимаю в их отношениях? Вернее, чего-то такого не знаю? Наверное, что-то такое было. И не просто было, а весьма существенное, после чего Борис так резко изменился. И не иначе. Было что-то. Что-то было. А что — теперь никогда уже не узнаем. А Марина? Как сообщить ей? Ей сообщать некуда. Дадим телеграмму отцу и матери. До совещания остается совсем немного. Сейчас начнут появляться приглашенные. Позвоню Вадиму. Как расстроился. Но теперь, после моего звонка, возьмет себя в руки. А что говорить на совещании? Говорить, мобилизовывать — сегодня не хочется. Желания нет. Никакого желания. «Выполняя боевое задание… проявив стойкость и мужество…» Зачем я пригласил людей? Неужели они и в самом деле не знают, что им делать? Люди знают. А мы послушаем знающих, но не всех. А основных, чтоб остальным был урок. Для меня сегодня тоже урок.

На другой день, получив телеграмму о гибели внука, дед слег и несколько дней не подымался, не ел и не пил. И лишь ругал всех и вся за то, что ввязались в эту авантюру.

Прошло немало времени, и Никаноров, давший себе слово в первый момент, когда узнал о гибели сына, больше не встречаться с Ольгой, не сдержал его. Встречи с Ольгой происходили не в легкие, а в тяжелые моменты его жизни, и являлись для него единственным утешением и спасением от бед и напастей, которых было немало. Встречи с Ольгой стали для него такой же необходимостью, как и работа.