На крутом переломе

Глава VII

Однажды, это было в марте, Кудрин приехал в сад, чтобы протопить дачу, привезти на санках из незамерзающего родника воды для чая и покататься на лыжах. Весна еще только-только начала обозначаться: ближе к полудню набирало силу солнце и сосульки, появившиеся с южной стороны дома, тихо плавились и с треском падали, а к вечеру снова холодало, отчаянно хрустел снег под ногами, но все равно пахло весной.

Кудрин вышел из дома, где он растапливал печку, чтобы высыпать золу в бочку и тут его окликнул сторож:

— Роман Андреич! Привет! Покалякай со мной минутку. — В неизменной кроличьей шапке, на широких лесных лыжах, он остановился возле калитки и закурил.

Кудрин знал, что сторож захотел, как всегда, поделиться с ним какими-то новостями. Высыпав золу, неповоротливо подошел, крепко пожал руку.

— Как жив-здоров, Петр Иваныч?

— Ничего, ноги еще носят. А ты, Роман Андреич, ничего не заметил?

— Где?

— В доме?

— Нет. Как было, так все на своих местах и осталось.

— А наверху?

— Наверху не был. Там холодно. Надо посмотреть. А что? В чем дело? — поинтересовался Кудрин.

Сторож сплюнул табачинки, попавшиеся на язык, потом затянулся с наслаждением, неторопливо, словно не курил давным-давно, выпустил, рассеивая, струю дыма и, показывая на соседнюю дачу, сказал:

— Вчера двое, мужчина и женщина, брали у них лестницу.

— Ну и что?

— А то! К вашему крыльцу ставили и наверх по ней к вам, — выделив последнее слово, пояснял сторож. — Я их увидал, да поздно. Когда они уже слезали. Я на том порядке был. Пока подошел — их и след простыл. Но они меня заметили. С испугу лестницу прямо на дороге бросили.

— А я иду, — начал делиться Кудрин своим впечатлением, — гляжу: лестница. Кто ее, думаю, на дорогу бросил. Может, опять кто по дачам шастал? Открыл дверь. Все как положено. Внизу у меня, в комнате, на кухне, в сенях — как неделю назад: ничего не тронуто. Даже полбутылки водки.

— Им не до водки! — сторож усмехнулся. — А что поделаешь? Природа — она такая. Свое возьмет. Скажу больше: они каждую среду приезжают. Ну я и подумал: может, сын твой с какой-то девахой? А, может, и дочь? Она у тебя девка ой видная! Точно не знаю, кто. Издали видел, а вблизи не пришлось. И все же, по-моему, кто-то из твоих. А ты попробуй, нагрянь в среду. Сам. С утра. Наверняка выследишь.

— Долго не просидишь. Выслеживать-то. Топить надо.

— Эка задача: топить! Дров у тебя вон сколько! Протопишь. Не впервой, — уговаривал сторож. — Могу и я. Но мне-то оно пошто? Они не воруют.

— Придется самому, — согласился Кудрин. И направился в дом, чтобы внимательно все осмотреть и выяснить, что же внизу пропало. И тут мысли его заработали. «Среда. Андрей в школе. А Люба? У нее в среду творческий день. Ага», — обнаружив пропажу, обрадовался Кудрин. Взяли электрокамин и два одеяла. Он быстро поднялся в мансарду — электрокамин и оба одеяла были там. Топить надо накануне. Иначе, выслеживая, дуба дашь сам. Топить будем вечером. Неужели Люба? Андрей, хотя и лось вымахал немалый, но до этого не додумается. Это, наверняка, Люба. Вот тебе и видная. Вот и артистка. Ее замуж надо выдавать. И как можно скорее. И шума большого не поднимать. Даже сторожу не говорить ничего, если она. И жене, чтоб не расстраивать. А может, ей сказать? И вообще. Как все это неприятно! Сидеть выслеживать? Сына или дочь. Не все ли равно кого? Мерзко. А что делать? Ведь и оставлять все, как идет у них по средам, тоже нельзя? К чему это приведет? Чем кончится? И кончится ли? Что-то предпринимать надо. Потребовать, чтоб женились, чтоб все оформили по-настоящему. По закону. Зарегистрировались. А что, если кого-то попросить их выследить? Это совсем плохо. Буду сам.

А как с работой? Конец месяца. Конец квартала. Отпрашиваться у Никанорова придется. Как ни крутись, а объяснять ему причину надо. Иначе не поймет. Неужели не отпустит?

Выслушав причину столь необычной просьбы Кудрина — «отпустить с утра в среду чуть ли не на целый день», — Никаноров посерьезнел дальше некуда. «Ну, начинается, — подумал Кудрин. — Рассуждения пойдут. Потом отказ».

— Конечно, как отца понять вас можно. Наверное, и я бы так поступил, случись такое. Но, с другой стороны, последняя декада месяца. Квартала. За двадцать второе кольцо на вас жалуются. Пружину клапана просят увеличить. Смотрите, сколько вопросов. Оперативка в одиннадцать. Попробуйте их утрясти. Далее. Самому заниматься слежкой, возможно, за родными детьми, по-моему, нетактично. А почему не поговорить с каждым из них? Разве проблема?

Никаноров посмотрел на начальника цеха, пока еще не приняв решения: отпускать его или не отпускать. Ну и ситуация у Кудрина. Не приведи бог, попасть в такую. Действительно, как же быть?

— Может, сторожа попросить? — неуверенно подсказал Никаноров, искренне сочувствуя Кудрину, стараясь помочь ему в поисках правильного решения.

— Я ему предлагал — отказался. Дескать, зачем мне за твоими детьми следить. Своих забот хватает. И он прав, — констатировал Кудрин.

— В таком случае, — соглашаясь с услышанным, Никаноров посоветовал, — нечего понапрасну голову ломать. Все-таки надо поговорить с каждым — и тогда что-то прояснится. А отпустить, извините, Роман Андреевич, сегодня не могу: слишком много прорех в цехе.

— А если бы на вас такое свалилось? — возмутился Кудрин. И про себя подумал: «Как жаль, что нет „папы“. И не было бы никакой перепалки. А с этим службистом кашу не сваришь. Ничего, когда-нибудь мы тебе это припомним». И вслух добавил: — Интересно, как бы вы себя повели?

— Я так бы и поступил: вначале поговорил с обоими. И с Вадимом, и с Борисом. И не сердитесь, Роман Андреевич. На производстве проблемы у нас не менее важные.

— Ладно, не будем об этом. Я прошу вас, Тимофей Александрович, о другом: никому не говорите о нашем с вами разговоре. — Кудрин пошел к двери.

С чувством горькой обиды вышел Кудрин из кабинета, мысленно еще ругаясь с Никаноровым, которого до сих пор считал более человечным. «Ученый сухарь! Кандидат наук. Ему что! У него оба парня. Им ничего не грозит. А старший, все знают, чемпион по боксу. Хорошо, когда парни. А тут, с бабами, и думай не знай что. Вот если дедом буду?! Стыд! Позор! Нет, надо что-то придумать».

В цех Кудрин вернулся злой и сердитый. И начал давать разгон хозмастеру, который первым попался ему под горячую руку.

— Почему отходы проволоки не увезли? В термическом отделении вентиляция не работает! Газировки нет! Вы чем занимаетесь в цехе? Что вы ходите друг за другом, как тени! Чтоб через час все было устранено!

Отхлестав завхоза, Кудрин тут же пригласил к себе начальника второго участка, где занимались изготовлением колец и пружины клапана, подробно разобрался по каждой позиции деталей и потребовал, чтоб не подводили.

— Глаз не спускай! Сам гляди в оба. И чтоб до моего возвращения дефицит по этим позициям снять. Усек?

— Усек. — ответил начальник участка и поинтересовался: — А вы надолго отлучаться собираетесь?

— В обед. Часа на полтора-два. В больницу. К жене съезжу. Давай, действуй.

Выпроводив начальника участка на линию, Кудрин передал рапорты в ПРБ и только после этого позвонил домой, думая, только бы не ушла дочь.

— Люба, ты еще не ушла?

— Если бы ушла, с кем бы ты говорил? — и засмеялась громко и неподдельно.

— Это хорошо, что ты дома. А то к нам сейчас должен прийти водопроводчик. Краны на кухне заменить. Дождись его. А там и Андрей вернется.

— Вечно ты, папа, не вовремя. Мне и без того очень некогда. Я должна ехать на репетицию. Завтра прием спектакля.

— Но у тебя же творческий день.

— Поэтому я и должна сегодня поработать творчески. Конечно, над ролью. Ведь завтра, понимаешь ты или нет, завтра прием спектакля. Может, судьба моя решаться будет.

— Но ведь и ты нам не чужая. Неужели нельзя час-другой посидеть дома? — не уступал Кудрин.

— Хорошо! Я до обеда побуду. А там — и не уговаривай. — И она первой положила трубку.

«Вот и прекрасно, — подумал отец про себя. — У нас к этому времени оперативка закончится».

Все время до обеда Кудрин находился в цехе, бегал по участкам, ругал мастеров за дефицит, тыча им в нос рапортичку и всеми силами старался облегчить положение дел. Но когда подошла пора обедать, в столовую не пошел: он сел в свою, уже порядком потрепанную, личную машину и выехал с завода.

«Вместо обеда, — успокаивал он себя, — выпью стакан кофе или сока. В кафе, что на развилке. До него мне добираться минут двадцать. Да там, до садов, минут семь».

Оставив машину на четвертой линии садового массива, Кудрин вынул бунт нового шланга, купленного недавно про запас, и пошагал к своей даче.

Дул резкий порывистый ветер. Со снегом он хлестал в лицо и пробирал до костей. «Вроде недавно было совсем тепло, и вдруг опять — как завернуло. Ладно горячего кофе выпил. Иначе совсем продрог бы. А что делать, если они там? Ума не приложу. А зачем, собственно, понапрасну ломать голову? Может, там и нет никого? А если есть?»

Издали рассматривая свой дом, Кудрин никакой лестницы не заметил — и немного успокоился. Вот, дескать, что значит, не пороть горячку. А то терзал себя, изводился. Но когда подошел к дому с тыльной стороны, с огорода — остолбенел: к крыльцу была приставлена соседская лестница. Он рванулся к двери, суетно защелкал ключами и едва успел открыть дверь в прихожую, как услышал осторожные, шаркающие шаги по крыше. По лестнице первым спускался здоровый парень, одетый в спортивную форму, а за ним — в своей укороченной дубленке — Люба.

— Порядочные люди входят и выходят через двери, — начал Кудрин, выждав, когда они спустятся на утоптанный возле основания лестницы снег. — У тебя что, ключа нет, Люба?

— Я его потеряла. Да и в ключе разве дело?

— Не думал, что творческие дни предназначены для мансарды.

— А что я? Маленькая? Не имею права? — Люба шарфом плотно прикрыла подбородок от пронизывающего ветра.

— В том-то и дело, что большая. И право у тебя есть. Но мне кажется, это право можно и нужно узаконить. Мы с этого начинали. Кто такой?

— Борис Никаноров, — ответила за парня дочь.

«Неужели нашего Никанорова сын?» — подумал Кудрин. Еще чего не хватало! Выходит, это про него в спортивных новостях по местному телевидению говорили, что он с незначительным преимуществом выиграл последний бой. Финальный. Хорошо еще выиграл. И черты лица, как у отца — волевые. А ростом выше. Вот именно нам и понятно, почему выиграл чуть-чуть. Вместо спортзала — с милой в мансарду». И вслух сказал:

— С милой и мансарда не мансарда — рай. Не так ли, Борис Тимофеевич?

— Наверное, так, — уклоняясь от разговора, ответил Борис.

— Если рай, надо, чтоб было, как у людей. Зачем скрываться? Зачем обманывать? Надо делать все, как положено. По закону. Я правильно говорю? — он в упор смотрел на сына Никанорова. И тот не дрогнул, выдержал этот взгляд и уверенно ответил:

— А что, я готов. Готов на все по закону. Об этом же давно говорю.

— Не интересно! — выкрикнула Люба. — Разве в печати дело? Еще чего не хватало? Чтоб семьей связать себя? Чему ты нас учишь, отец?

— Вот когда у тебя будут свои дети, тогда поймешь, чему.

— У меня детей не будет.

— Ну и плохо, нашла чем хвалиться.

— Но ведь люди живут — и ничего?

— Если каждый так рассуждать станет, к чему мы придем? Вот то-то и оно! Закон природы один: если сам живешь дай жизнь другому. — Про себя Кудрин подумал: закон природы потащил вас в мансарду, а вслух спросил: — У вас как, серьезно?

— Вполне! — ответил Борис, который все больше начинал нравиться Кудрину.

— Да поженимся мы! Ну что ты волнуешься? Занимайся своими делами и не беспокойся за нас. Все официально, с печатью, как и положено, раз тебе так хочется, — успокоила отца Люба.

— Тогда другое дело, — окончательно отходя, сказал Кудрин. — Отнесите лестницу. И не дергайтесь. Мне тоже некогда. Сейчас поедем.

И хотя молодым надо было и в самом деле быстрей, предложение «поехать» они встретили без энтузиазма, явно стесняясь общества неожиданно нагрянувшего Кудрина.

— Да мы лучше одни.

— Ну как хотите, — несколько обиженный отказом, сказал Кудрин, про себя думая: может, и лучше, что одни. О чем бы я с ними говорить стал? Это не мать. Она мастак по воспитательной части. Начнет тараторить и не остановишь. Серьезно у них или несерьезно, но сегодня она устроит Любаше хорошую баню! Вот ведь как все обернулось. А Никаноров не хотел отпускать. Ну, ученый, я тебе тоже выдам. Наверное, и не догадывается, и в мыслях не может себе представить, что его, Никанорова, сын и моя дочь хотят пожениться! Хотят ли? Кто знает, что у них на уме. Ну да ладно, куда от молодых денешься. Сами когда-то такими были.

Спрятав шланг и проверив, не работает ли счетчик, — молодые могли оставить невыключенным электрокамин — Кудрин тихо поплелся на четвертую линию, где он оставил свою «Волгу», с сожалением думая о своих отношениях с Никаноровым. А вдруг еще породниться придется. Надо будет рассказать ему. И откладывать не следует. Может, перед совещанием? Зачем-то всех мастеров, не занятых в производстве, начальники цехов должны привести с собой. Неплохо бы поговорить перед началом. Если удастся встретиться. Хотя вряд ли.

Кудрин оказался прав. Его планам — поговорить с директором перед совещанием — не суждено было осуществиться. И вместо разговора о возможном родстве — все получилось иначе.

Большой зал Дворца культуры, находящегося менее чем в полукилометре от завода, был полон. Люди удивлялись необычному началу совещания: президиума не было — все руководство завода сидело в первом ряду. Для каждого участника совещания на спинку сиденья был предусмотрительно положен специальный номер заводской газеты с отчетом о рейде.

Ровно в десять погасили свет. И тут же зарокотал кинопроектор. На экране появилась знакомая всем проходная, потом крупным планом — часы, стрелки которых показывали двадцать пять минут восьмого, и людей, что опаздывали: они пытались спрятаться от кинокамеры, закрывались руками. Потом в кадре появился корпус, где простаивало множество станков, а мастера не могли назвать причины простоев; потом — пружинный, где люди, закончив работу на тридцать—сорок минут раньше, мылись в душе и уходили домой, оставляя в одной ячейке свои табельные карточки, чтоб кто-то их отбил им; потом, во весь экран, появился спящий в раздевалке рабочий, а после него показаны мытарства тех, кто страдал с похмелья — трое рабочих, ловко выломав в заборе доску, сходили в магазин, купили водки и тем же путем вернулись на завод и тут угодили в объектив кинокамеры — от стыда они тоже закрывали лицо руками; и многое другое увидели собравшиеся. Зал шумел и смеялся, а под сводами его плыла мелодия известной песни «Дорога дальняя» в исполнении Нани Брегвадзе. Люди на одном дыхании просмотрели первый выпуск сатирического киножурнала.

Вспыхнул свет. Под гул еще неутихшего зала в президиум прошли четверо: Никаноров, Бурапов, Полянин и Перьев.

Постучав карандашом по графину с водой, совещание открыл Полянин, раскрасневшийся, возбужденный. Он попросил тишины и тут же предоставил слово директору завода.

Никаноров умышленно не вдавался в подробности того, что хорошего сделано заводом, он больше говорил о том, что не сделано, и убеждал, что возможности и резервы есть.

— Обидно, что все увиденное происходит на нашем заводе. Дисциплины — никакой. Люди на работу опаздывают, в течение дня ходят по заводу, как по парку культуры и отдыха. Прошу начальников цехов составить списки гуляющих и доложить мне о принятых к ним мерах. — Он повысил голос. Потом на подъеме продолжил: — Свыше трехсот станков простаивало. В результате недодано продукции около двадцати пяти тысяч тонн! Сто прессов простаивало в корпусе. Вопиющая неорганизованность! Позвольте спросить вас, товарищ Фанфаронов, что в корпусе за мастера, которые ничего не знают? В том же корпусе мастер Ревидин разрешил рабочему, кроме автоматической линии по производству восьмимиллиметровых болтов, дополнительно включать еще два пресса. Это, конечно, похвально. Но в шесть часов утра станочник закончил работу.

Не лучше обстоит дело и в пружинном цехе. В шесть часов станки уже не работают. Вы видели, товарищи, сцену возле контрольных часов: в одной из ячеек, как и в корпусе холодной высадки, целая пачка табельных карточек. Пятьдесят станков не работало в цехе.

Мы собрали сегодня мастеров, чтобы показать им, на примерах рейда, как много зависит от их умения и деловитости. Мастер на участке — это важнейшее звено в управлении производством. Среди мастеров у нас появились люди самоуспокоенные, они свели круг своих обязанностей до минимума, выработали определенный стереотип действий. Когда я посмотрел личные дела мастеров, фамилии которых я уже назвал, то увидел, что все они с восьми — десятилетним стажем. Практика неплохая. Однако никто из них после техникума учиться не желает. Даже элементарно не повышает своих знаний: в картотеке заводской библиотеки фамилий их мы не обнаружили. Чему может научить такой мастер? Я уже говорил и скажу еще: сегодня производству нужен такой руководитель, который владеет наибольшей информацией в своем деле. Вопрос непростой. Поэтому мы организуем школу мастеров, где они будут проходить аттестацию. В настоящее время разрабатывается программа их учебы. Занятия начнем со второй декады этого месяца.

Завод не выполнил план. И не дотянул всего одну десятую процента — ее мы потеряли на участках корпуса, пружинного, заготовительного и некоторых других. Все мастера, которые названы в газете и показаны в киножурнале, как люди, не знающие истинного положения дел на своих участках, будут строго наказаны. Некоторых мы освободим от занимаемых должностей. Начальнику корпуса холодной высадки товарищу Фанфаронову, начальнику пружинного цеха Кудрину, в коллективах которых допущены факты самых грубых нарушений трудовой дисциплины, объявляю по строгому выговору.

Начальникам цехов автонормалей и заготовительного — Бухтарову и Проталину — объявляю по выговору. А в целом прошу каждого руководителя, чтоб сделали для себя правильный вывод: сегодня нельзя так работать, нельзя жить вчерашним днем.

Зал загудел. Такого на заводе еще не было. В президиум поступили записки, в которых спрашивали директора, не круто ли берет.

Никаноров, вспомнив, как уговаривал Бурапова и Полянина, захотел было закрыть совещание, но что-то его сдержало, и в первую очередь то, что на нем оба появились раньше срока. Подчеркнуто вежливо поздоровались и сели рядом. Это, подсказывала ему интуиция, наверное, секретарь райкома Учаев им всыпал, как следует. Вернее, Бурапову, а тот сам вышел на Полянина. Пожалуй, Василий Николаевич посоветовал Бурапову даже выступить. Не иначе. Поэтому Бурапов, почти не отрывая головы от стола, очень быстро что-то писал. «Хорошо, — подумал Никаноров, — что встретил тогда первого…»

Заметив небольшое замешательство директора завода, Полянин, как председательствующий, резко встал, одернул за полы костюм, распрямил плечи и, посмотрев на Бурапова, с которым во время выступления директора договорились, что итог подведет секретарь парткома, предоставил ему слово.

— Товарищи, — начал Бурапов и снял очки, положил их на трибуну возле стакана с водой. — То, что мы увидели в сатирическом киножурнале и услышали от директора, даже не верится, что это про наш завод. Вопрос настолько серьезен, что мы вынуждены провести общезаводское партийное собрание. Поговорить, пусть еще раз, есть о чем. Меня поражает не то, что у нас есть случаи, подобные тем, с которыми мы познакомились сегодня. Другое не укладывается в голове: ведь рядом со всеми этими нарушителями дисциплины были и коммунисты. Спрашивается, куда они смотрели? На парткоме мы заслушаем все партийные организации цехов, которые подверглись рейдовой проверке и в которых допущено и процветает столько неразберихи в производстве. В ней повинны многие. И, как отметил в своем выступлении директор, в первую очередь — мастера. Тимофей Александрович грамотно и детально показал роль мастера. А ведь они в большинстве своем коммунисты. И мне было горько и стыдно слушать слова директора о том, что они не знают обстановки на своих участках. В плане работы парткома предусмотрим на следующий же месяц заслушать мастеров из двух цехов. О роли их в воспитании коллектива. Думаю, после сегодняшнего совещания необходимо ускорить рассмотрение этого вопроса. И мы это сделаем.

Бурапов надел очки, сделал несколько глотков воды и, подняв в руке одну из записок, поступивших в президиум, продолжил:

— Вот, в президиум поступила записка. Читаю дословно: «Может, не следует так круто с начальниками цехов. Страшно ходить на совещания». Подписи нет. Хотя и аноним, но отвечу: правильно поступил директор. Триста станков простаивали — это же целый цех! А других безобразий сколько!

В заключение скажу, товарищи, сегодняшнее совещание несколько необычное. Мне оно понравилось. И я прошу всех коммунистов рассказать о том, что они здесь увидели и услышали.

С совещания люди расходились, оживленно обсуждая увиденное и услышанное. И даже Фанфаронов, Кудрин и Северков, обычно осуждающие чуть ли не каждое начинание директора, выйдя на площадь перед Дворцом культуры, улыбаясь, шутили, хотя каждому из них было не до этого.

— А «Фитилек»-то ничего зафитилил, — небрежно бросил Северков.

— Да, — согласился Кудрин. — В следующий раз, если он будет, можно всего ожидать.

— Что имеешь в виду? — будто не понимая, на что намек, спросил Северков.

— Не прикидывайся дурачком! — шумел Фанфаронов. — Придешь начальником — уйдешь простым рабочим. Я Никанорова знаю. Слов на ветер не бросает. Опять что-то затеял. С меня потребовал список итээр корпуса, цехов. Сердцем чую: неспроста это. Может, пора заявление подавать?

— Ну, тебе, наверное, нечего бояться, — успокаивал Кудрин. — Хотя от Никанорова всего ожидать можно. А если он очередную структурную реорганизацию готовит? Что и говорить, ума ему не занимать. Говорят, он докторскую заканчивает.

— Вряд ли. Особенно теперь. — Фанфаронов бросил окурок в урну и добавил: — Ему теперь не до нее.

Они были близки к истине: Никаноров многое сделал на пути к докторской, но, понимая, что сейчас главное другое, отложил работу над ней до лучших времен.