На крутом переломе

Глава XXIV

Возвращаясь с обеда, Никаноров заметил в своей приемной группу рабочих, в том числе и Лукашина.

— Здравствуйте, Тимофей Александрович! Мы к вам, — начал Лукашин.

— В чем дело? — спросил Никаноров, удивляясь приходу рабочих.

— Вы примите нас, а мы расскажем, чтоб не по-походному, не на пороге. Вопрос сложный. Требует обстоятельности. Хотя мы долго вас и не задержим, — пояснил Лукашин и посмотрел в глаза Никанорову.

Затем, почтительно уступив дорогу директору, рабочие следом прошли в его кабинет, обступили небольшой столик.

— Слушаю! — приглашая сесть, сказал Никаноров.

— Дело в том, — начал Лукашин, удобно устроившись в кресле, — что мы не только старые производственники, мы члены заводской инициативной группы, которая, наверное, слыхали, выступает против атомной станции. — Помолчав какое-то мгновение, Лукашин добавил: — Против строительства АСТ. Ведь оно практически в городе.

Никаноров слышал, что в городе действует много инициативных групп, которые выступают против строительства АСТ. Знал он и про то, что есть такая группа и на «Красном вулкане», а возглавляет ее Андрей Павлович Лукашин, единственный специалист по производству плашек.

— Слышал про эту группу. А я тут причем?

— Вы что про Чернобыль забыли?

— Не забыл.

— Тогда скажите: вы «за» или «против»?

Увидев в руках каждого из рабочих большие журналы, обычно используемые в канцеляриях для делопроизводства, а в народе называемые «амбарными книгами», Никаноров вспомнил, что ему про них говорили. Оказывается, члены инициативной группы в одну из них собирали подписи «за», в другую «против», в третьей вели учет средств, вносимых, по возможности, каждым для компенсации затрат государства на строительство АСТ. Секретарь парткома да и Каранатов хотели было пресечь деятельность этой группы, но потом, собравшись все вместе, решили не дразнить гусей. Еще неизвестно, куда бы вышло. А вот теперь надо и самому конкретно отвечать, принимать решение. «Что делать, как вести себя?» — задумался Никаноров. Вопрос не из легких. Правы рабочие, хотя у Лукашина и его друзей на этот счет было все ясно. А что, разве я не имею права быть откровенным с ними, быть гражданином, человеком, которому дорог свой город? Имею, конечно. Поэтому и подпишусь. Интересно, как на это отреагирует Бухтаров? Каранатов — однозначно.

Особенно теперь, когда комиссия МАГАТЭ практически никаких замечаний по строительству станции не сделала. Глупо было рассчитывать, что она закроет строительство. За или против АСТ? Конечно, против. Ведь от завода до нее всего семнадцать километров. Точно знаю: потому что после поездки к отцу вскоре сам съездил и по спидометру определил расстояние. А сколько я могу внести в фонд, если они спросят? Наверняка, спросят. Сотню, тысячу. Пожалуй, тысячу. Пусть знают Никаноровых.

Рабочие внимательно следили за поведением директора, понимая, что молчит он неспроста — делает выбор, ведь дело не о выходе в театр решается, и терпеливо дожидались его решения, осторожно осматривали обстановку директорского кабинета и не разговаривали.

Наконец, Никаноров вышел из-за стола. Подошел к рабочим, спросил:

— Где я должен расписаться?

— Вот, — Лукашин быстро открыл книгу с зелеными корками, пальцем указал: — Здесь. Если вы против строительства.

— Да, я против! — уверенно подтвердил. Никаноров. Потом он четко расписался и сразу запомнил свой номер — восьмитысячный. Про себя подумал: дружно поднялись рабочие. А если дело дойдет до серьезного, тогда они смогут сказать свое решительное слово. Вслух спросил: — А какой счет в банке?

— Наш счет три миллиона дробь один, — пояснил Лукашин.

— Я внесу на него тысячу рублей. А почему именно три миллиона и дробь один? — спросил Никаноров после того, как безуспешно попытался вычислить сам.

— Население области три миллиона, — пояснял опять Лукашин. — И вот для этого населения, да, наверное, и для всего Поволжья, запрет строительства АСТ — вопрос номер один.

— Однако, — начал Никаноров, — когда я смотрел телепередачу о встрече сторонников и противников АСТ, то конструкторы и проектировщики ее говорили, уверяли, что на нашей атомной станции вероятность аварии равна одной десятимиллионной? А расчетное ее время работы десять миллионов часов.

— Мы тоже смотрели эту передачу, — отвечал Лукашин. — Но дело не в этом, в другом, вот что сказал по этому поводу академик Луретов. «Одна десятимиллионная из десяти миллионов часов. Это ничего не значит. А вдруг авария произойдет в первый час? И тогда под угрозой окажутся сразу более трех миллионов человек. Вот почему необходимо предусмотреть возможность заглубления реакторов». Далее, указывая несостоятельность, зыбкость утверждений сторонников строительства, академик сказал следующее: «На таком сложном объекте, как атомная станция, работа которой зависит от очень многих переменных, вероятность аварии никогда не будет равна нулю».

— Если учесть, что на строительство АСТ уже затрачено более двухсот миллионов, то вам, для восполнения затрат потребуется, — рассуждал Никаноров, — чтобы каждый из трех миллионов жителей внес минимум по семьдесят рублей? Но это же маловероятно.

— Мы ищем пути, контакты с другими городами страны. И всюду нас обещают поддержать, — сказал один из членов инициативной группы. — Дело в том, что на строительство АСТ в области нет решения облисполкома. Все распоряжения делались сверху. Ведь это же было в застойный период, когда процветал административно-командный стиль. Теперь другое время. Мы не одиноки. Народ поддержит нас. И не только в нашей области.

— А как местная власть, правительство?

— Вопрос остается открытым. Мы, — объяснял Лукашин, — обращались в горком, горисполком, облисполком и обком партии, однако все эти обращения остались без реакции. Хотя нам сказали про альтернативный вариант. У горисполкома он есть. Построить мощную котельную. По снабжению теплом нагорной части, но движется он медленно. Практически стоит на месте. Это нас крайне удивило. Ведь мы же сами народ и представляем народ. Думаем, с ним нельзя так. Поэтому, обсудив с представителями других предприятий и заводов создавшееся положение, мы решили бастовать. Чтоб таким образом выразить свой протест против строительства АСТ. Этой забастовкой мы покажем, что, как и много лет назад, народ — это сила, с которой нельзя не считаться. Нас поддержат крупнейшие коллективы области. Сормовичи, автозаводцы, химики. Вы, — Лукашин посмотрел в глаза Никанорову, — вы, как директор, понимаете, что это значит? Если на несколько дней встанут лишь эти заводы, страна понесет убытки не в сотни миллионов, а в миллиарды рублей. Мы пойдем по городу, в направлении к атомной станции. Мы должны не допустить провоза второго реактора. Митинг проведем. В этот час испытаний, когда, можно сказать, решается судьба не нас, а наших детей, будущих поколений, позвольте спросить вас, Тимофей Александрович: с кем будете вы?

Никаноров внимательно выслушал Лукашина и только теперь понял, как далеко зашло. Подумал: наш народ, видимо, не забыл, какую силу он представляет. Хотя в последние десятилетия он в чем-то даже отстал от народов Европы. И мира. А теперь, разбуженный перестройкой и свалившейся, как с неба, гласностью, снова начинает обретать себя. Сумеет заставить считаться с собой. Если подымутся коллективы названных предприятий, то никто перед ними не устоит. А как быть мне? Директору, коммунисту, патриоту завода, города? Наверное, негоже оставаться в стороне, отсиживаться в своем обширном кабинете. Вадим говорил, что студенты тоже готовятся биться не на жизнь, а на смерть против строительства АСТ. Мы, говорит, не хотим жить в постоянном страхе. Это очень жутко действует. И рассказал про опыт биологов. Одну клетку с овцами поместили напротив такой же клетки с волками. Другую клетку с овцами однотипной породы поместили в отдаленном месте, откуда не видать волков. Всех овец кормили полноценным рационом. Через некоторое время овцы, которые каждое мгновение видели волков, — подохли. Люди нашего города — тоже подопытные животные. Мы не допустим этого, горячился Вадим. А что, пожалуй, он прав. Правы и Лукашин с товарищами, которые с напряжением ожидают от меня сейчас ответа. Вслух Никаноров сказал:

— Дело серьезное. Даже очень. Не имею морального права не быть вместе с вами. Кто я без коллектива? Просто инженер, кандидат технических наук, а не директор. Поэтому, когда потребуется, я пойду в одной шеренге с вами, дорогие товарищи. Как говорят, на миру и смерть красна.

— Мы не дадим вас в обиду! — заверил Лукашин.

Рабочие подошли к директору и, пожимая ему руку, говорили:

— Мы верили, что вы наш человек. И рады, что не ошиблись.

Никаноров, взволнованный, прошел на свое место, давая понять, что пора заканчивать затянувшуюся беседу и сказал:

— У меня к вам одна просьба: сообщите мне, когда начнете демонстрацию.

— Сообщим! Обязательно сообщим! — наперебой заверили рабочие, направляясь к выходу.

В это время дверь кабинета распахнулась и появился Пальцев. Пропустив рабочих, посмотрел на них, поздоровался с Лукашиным и после этого подошел к Никанорову.

— Здравствуйте, Тимофей Александрович!

Пожав руку Пальцева, Никаноров ответил:

— Вот ко мне рабочие приходили. Хорошие люди. Поговорили откровенно.

— О чем?

— Про АСТ. Они собирают подписи. Против строительства атомной станции. Почти весь завод против. Восемь тысяч человек подписались. О встрече на телевидении рассказывали.

— Я сам там присутствовал. Понравилось. — Делился впечатлениями Пальцев. — Там было видно, кто есть кто. Главный врач областной СЭС меня поразил. У него чересчур шапкозакидательское настроение. Александровский оптимизм. Если верить ему, то радиационный фон в области — отменный. И АСТ для нас ничего страшного не представляет. По-моему, это безответственное спокойствие человека, который никак не может или не хочет признавать возможность непоправимого и его последствия. Ему одно — он другое. Приведу пример. Один корреспондент, обращаясь к сторонникам строительства АСТ, говорит: «Видный американский специалист по радиационной медицине Гейл высказал, что Чернобыль добавит еще сто семьдесят пять тысяч раковых заболеваний за семьдесят лет». Так вот, главный санэпидемиолог области возражает, дескать, не за 70 лет, а за 100. Корреспондент ему: «Какая разница: за год, за 70 лет или за 100 лет умрут раньше времени тысячи людей?»

Пальцев посмотрел на директора и вынул пачку сигарет.

— Разрешите, Тимофей Александрович. Кабинет у вас большой. Беды не будет. Не атомная станция.

— Не могу гостям отказать. Хотя, вы знаете, не терплю курения. Курите. Потом сами жалеть будете. — Это была первая встреча Никанорова с корреспондентом после публикации о драке. Никанорову было неприятно видеть Пальцева, но в то же время не принять его он не имел права. А если бы Пальцев позвонил? Можно было найти предлог и уклониться от встречи. Он нагрянул неожиданно. Все рассчитал. Ну что ж, пусть все будет, как ни в чем не бывало.

Никаноров пододвинул ему пепельницу, массивную, оставленную еще прежним директором, который курил гораздо больше, чем корреспондент центральной газеты. «Надо заменить пепельницу, — подумал он. — И почему я не сделал этого до сих пор? Завтра же заменю».

С удовольствием затянувшись, Пальцев неторопливо пускал кольца дыма, некоторое время молчал, потом заговорил.

— Как и обещал, я все время занимался атомной станцией. Собрал массу материала. Особенно меня поразил ответ директора АСТ гражданину Бурмееву. Бурмеев позвонил мне, а потом принес ответ, который получил. Он возмущен, поражен тем, что из него узнал. На нескольких страницах шло разъяснение особенностей АСТ. Дескать, она такая безобидная. «Все хорошо, прекрасная маркиза». И вдруг такой абзац: «Вся сельскохозяйственная продукция и скот, выращиваемые в санитарно-защитной зоне, подлежат обязательной проверке соответствующей службой АСТ, санэпидстанцией города и области. В соответствии с указанными правилами такой же контроль будет производиться и в радиусе 25 километров от станции в так называемой зоне наблюдения». Вот так, Тимофей Александрович, двадцать пять километров! Все поля пригородного совхоза. Да что там поля совхоза! В эту зону наблюдения входят четыре крупнейших города области и, конечно, весь областной центр. Значит, пригородные районы, почти все их хозяйства, которые на три четверти обеспечивают областной центр сельскохозяйственной продукцией, будут обеспечивать горожан весьма подозрительной продукцией. Может, с изотопами. Или с чем-то еще. Спрашивается: зачем и кому нужны будут эти продукты? Могут ли горожане чувствовать себя спокойно? Далее. А санаторно-курортная зона поселка Березовый пояс? Там десятки баз отдыха, санатории, детские дачи, пионерские лагеря и т. д., и т. п. Поселок Березовый пояс — важнейшая здравница области, ее зеленый уголок. Теперь все это станет проблемой. А какой вывод? Неужели четыре района и областной центр по стоимости не перетянут затраты государства на АСТ? Смело скажу: перетянут.

— Да, ситуация, — согласился Никаноров. — А что делать?

— Биться всеми силами и средствами, чтобы не дать ввести в строй станцию. Это может сделать только рабочий класс. Народ сделает. Ему под силу.

— А вы, что уже не хотите выступить в своей газете? — поинтересовался Никаноров.

— Почему? — не согласился Пальцев. — Я готов сдать материал хоть завтра.

Группа известных ученых области и страны предложила альтернативный вариант. Чтобы не тратить 60 миллионов рублей на окончание строительства, отпустить десять миллионов рублей на перепрофилирование. Хороший материал. Но его никто печатать не будет. В редакции поддержки никакой. Сказали, чтоб проштудировал интервью с директором МАГАТЭ. Оно в главной газете страны опубликовано. Там все ответы на иксы. За АСТ — будущее нашей энергетики. Их надо развивать, строить, но максимально при этом обеспечивать необходимую безопасность. Для этих целей к нам и приезжала комиссия МАГАТЭ. Вот и вся недолга.

— А как же письма граждан в областные, центральные органы? — Никаноров вышел на середину кабинета. — Ведь этих писем уйма. И подписывают их тысячи людей. Неужели с этим не будут считаться?

— Наивный вы человек, Тимофей Александрович! — Пальцев закурил очередную сигарету, явно нервничал. — Письма из Москвы, из всех министерств и комитетов, из Советов Министров и ЦК отправляют опять же на место, в облисполком. Да еще с резолюцией провести разъяснительную работу. Их хранит у себя один из заместителей председателя. Он, кстати, считает, что все эти письма организованы. Хотя это не совсем так. Но дело в другом. Почти на большинство из них никто не дает ответа. Игра в одну сторону. Такая игра с народом опасна. И зря руководители недооценивают его силу. Зря не ставят вопрос перед правительством. Народ сам начинает разбираться, в чем дело. Принимает меры. В городе уже действуют несколько инициативных групп. И все они пытаются как-то обратить внимание местных руководителей на то, что не хотят жить в постоянном страхе. Предлагают обсудить незаконное строительство АСТ на сессиях города и области, на пленуме обкома партии. Однако на все эти попытки — ноль внимания.

— А почему незаконное? — Никаноров удивленно посмотрел на корреспондента.

— Потому, что решения облисполкома об отводе площадки и строительстве атомной станции нет. Дело обстояло следующим образом. — Пальцев закурил еще сигарету. — Приехал в город президент академии наук и сразу в обком. Со вторым секретарем поехали и выбрали место. Некоторые партийные руководители, вроде, засомневались: уж больно близко АСТ от города. Как бы чего не вышло. Академик с уверенностью успокаивает: «Чего, дескать, вы боитесь? Это же самовар в земле. Если не самовар, так чугун с картошкой. А что близко от города — даже хорошо: потери тепла будут меньше». Один убедил всех. И лишь заместитель председателя облисполкома по сельскому хозяйству пытался было возразить: «Здесь, дескать, нельзя размещать атомную станцию. Рядом только что ввели в строй государственное племобъединение. Оно на всю область одно. Какую элиту будем рассылать в хозяйства? Какими семенами будет обеспечивать опытная сельскохозяйственная станция? Она всего в полукилометре от АСТ?» Однако зампреда, забывшего про людей и проявлявшего заботу о скоте и семенах, щелкнули по носу и сказали, что он ничего не понимает. И пусть не суется не в свое дело. Вот так, товарищ директор.

— Мне кажется, что окончательное решение о запрещении строительства АСТ в скором времени будет решать сам народ. — Никаноров подробно рассказал Пальцеву о только что состоявшейся беседе с рабочими.

— Да, это очень интересно! — воскликнул Пальцев. — Кстати, сейчас утвердили, якобы, новые требования безопасности, которые предусматривают строительство АСТ на расстоянии не ближе 60 километров от крупных населенных пунктов. Минск от АСТ находится на расстоянии около сорока километров. Там станцию перепрофилировали на газовое топливо. Наш город находится от АСТ в пятнадцати километрах. Производственный потенциал его — один из крупнейших в стране. Почему же все митинги, собрания, многотысячные обращения граждан не получают должной реакции как наверху, так и на месте? Это, по-моему, отголоски застойного периода.

— Я тоже так думаю, — согласился Никаноров и предложил: — Виктор Александрович, а если ваш материал, предназначенный для центральной прессы, опубликовать в местной? Ведь как-никак в городе три газеты.

— Я пробовал, — без воодушевления отвечал Пальцев. — Вначале торкнулся в областную. Редактор наотрез отказался. Сказал, что ему не велено разжигать страсти вокруг АСТ. В городской — тоже самое.

— А если в молодежную? — предложил Никаноров. — Она смело встревает во все вопросы, которые волнуют общественность. В ней и про метро, и про пуск Чебоксарской ГЭС, и про атомную станцию масса материалов опубликована. Вадим, мой сын, то и дело мне на стол подкладывает номера ее. С удовольствием все их прочитываю. Мне нравится. С характером газета. Почему не попробовать в ней?

— Можно бы и в ней, — согласился Пальцев. — Но дело в том, что там сейчас другой редактор.

— А где прежний?

— Его «ушли» инструктором в обком партии. Новый же редактор молодежки честно признался, что пока не готов принять такую бомбу для общественности. Но заверил, дескать, пройдет немного времени и тогда посмотрим.

— Не опоздаете?

— Думаю, что нет.

— А что же делать сейчас?

— Не станем гадать на кофейной гуще, — подвел итог Пальцев. — Давайте подождем, когда повезут второй реактор. Когда в дело полностью включится сам народ. Тогда все и определится, все видно будет. А теперь займемся другим делом. Я подготовил вопросы, на которые хотел бы получить ваши ответы. Посмотрите, пожалуйста, Тимофей Александрович, — он протянул директору несколько страниц.

Прочитав вопросы, Никаноров понял, что все они в духе перестройки и одним махом дать на них обстоятельные ответы ему будет трудно, да и порядком подустал сегодня. А впереди еще предстоит вечерняя оперативка — идет последняя декада месяца. Скоро принесут материалы из диспетчерской. Их изучать надо. Поэтому вслух сказал:

— Виктор Александрович, я готов ответить на ваши вопросы, но не сегодня, а в следующий раз. Дней через несколько.

— Принимается, — согласился Пальцев. Поднялся, закурил на дорожку и вышел, думая: «Видимо, не простил мне выступления. Даже чашку кофе не предложил».

После вечерней оперативки, которую Никаноров провел в высоком темпе, зная, что соответствующее напряжение способствует принятию неординарных решений, он еще долго оставался на рабочем месте. И хотя дела, конечно, были, но желания заниматься ими директор не испытывал. За четырнадцать часов работы порядком устал, да и все самое неотложное только что было рассмотрено на оперативке. Поэтому в такие минуты он любил бывать один, подумать, поразмыслить о происходящем в его личной жизни, о жизни вообще. Хотел бы он этого или не хотел, но мысли упорно продолжали витать вокруг атомной станции, и тех последствий, какие вызовет его участие в предполагаемой демонстрации рабочих. Удастся ли членам инициативной группы узнать, когда, в какое время и где повезут второй реактор? Успеют ли они известить основную массу?

Неужели наступит час, когда я пойду в одной шеренге с рабочими завода по городу, чтобы выразить свое несогласие с решением правительства о строительстве атомной станции в городе?

Никаноров перелистал оставленные Пальцевым страницы с отпечатанными на них вопросами. Прочитал один из них: «Как вы понимаете полную самостоятельность предприятия?» Я считаю, что такого не может быть. В большом колесе государства предприятие — это спица. Другими словами, предприятие — ячейка нашего общества. Оно живет интересами общества. Ведь если у нас тысячи потребителей получают наши болты и гайки, то уже никто другой их не обеспечит ими? Прежде всего, мы — плановое предприятие и решаем государственные вопросы, государственные задачи. А вот для решения этих задач нам нужна самостоятельность. На первом этаже лучше, чем с девятого видно, в какую дверь входить и выходить. У нас есть фонд зарплаты. И мы распоряжаемся им по своему усмотрению. Вот, к примеру, как это выглядит. Директор нашей турбазы сократил обслуживающий персонал на тридцать человек. Часть зарплаты перераспределил, в первую очередь, рабочим наиболее ответственных участков: котельной, столовой. Люди остались довольны. Поднялась ответственность, возросла зарплата. Коллектив стал работать лучше. Или другой пример. Для решения жилищной проблемы мы увеличили количество людей в строительном цехе. Больше стали отчислять на развитие соцкультбыта. Раньше такой возможности нам не давали. Во всем были рамки и вилки, установленные и определенные свыше. Остальные вопросы рассмотрим завтра.

Раздался телефонный звонок. Опять я сегодня задержался, — снимая трубку, подумал Никаноров. — Это, наверное, Вадим. Он всегда беспокоится, когда меня долго нет. Однако звонил не Вадим, а министр. Он попросил Никанорова проследить за отправкой ульяновскому заводу ряда позиций, а потом пригласил на коллегию. Значит, завтра, с утра надо выезжать. Надо зайти к Ольге и сказать, что уезжаю в Москву. Идти к ней не хотелось. Ольга стала раздражительной. Нервной. Но идти придется обязательно: она звонила и просила забрать белье. Выстирала и выгладила. Наверное, ей это тоже надоело. Вот и нервничает. Особенно в последнюю встречу.

Ольга ласкала, целовала так, что ему даже не верилось, что так она его любит. А потом, отодвинувшись, спрашивает:

— Тебе со мной хорошо?

— Очень! Как ни с кем в жизни.

— Я тебе нравлюсь? — сбросив одеяло, нагая встала во весь рост и смотрела ему в лицо, дожидаясь ответа. — Ну что, в молчанку опять решил играть?

Никаноров не выдержал. Он тоже встал, крепко обнял ее и, целуя, зашептал:

— Нравишься, милая! Очень нравишься.

— Если так, то скажи мне: мы можем, наконец, быть по-настоящему счастливы? А?

— Мы и так счастливы.

— Наше счастье подпольное. Все это мне надоело вот так! — она провела рукой по горлу. — Хочется пройтись с тобой по центральным улицам. Тихо, достойно. Без опаски, что кто-то может увидеть. И открыто смотреть людям в глаза, как смотрят все порядочные. Однако нельзя. Тебе должность, положение не позволяют. Что же тебе дороже? Положение или встречи со мной? Личное счастье?

— Мне и то и другое нравится, — ответил он.

— Так не может быть. В общем, подумайте, Тимофей Александрович, иначе мне самой придется сделать выбор. И когда вы решитесь, позвоните, пожалуйста. Этого дня я буду очень ждать.

С того вечера прошло больше месяца. И он решил не звонить Ольге. Должна понять, что жизнь не только в любви и постели, но и в работе, в должности, в семье, в сыне, который у него остался один. Однако это, думал Никаноров, все мои интересы. А она, пожалуй, права. Наши отношения продолжаться так, как это было раньше, уже не могут. Он чувствовал, что как ни хорошо ему было с Ольгой, но все самое лучшее уже было. Все в прошлом. Можно обойтись уже без нее. Ему иногда казалось, что встречи с Ольгой как-то обесценились. Стали не такими интересными, доверительными. В них больше нравилось прошлое. С чего же это началось? Видимо, с тех разговоров, когда она стала предлагать бросить все и уехать куда-нибудь к черту на кулички. А зря, я, наверное, обижаюсь на нее за такое желание. Молодая, красивая, но жизни нет. Каково? И дуться на нее не следует. Ей тоже, вполне резонно, хочется жить полной мерой, чтоб и устроено было, как у всех нормальных людей. Видимо, со мной это невозможно. Да, и не стоит бросать сына ради своей потребности. А Ольга, ой как хороша! Есть ли у нее кто? Вполне возможно.

И ничего не поделаешь: она — свободна. Скажи спасибо, что дарит тебе такие неповторимые встречи. Когда Никаноров вспоминал про них, у него кружилась голова, темнело в глазах. Однако, занятый по горло различными проблемами производства, он, хотя и думал об Ольге ежедневно, но не звонил ей. Не звонила и она. Что делать? Ведь так все хорошо было! И вдруг — «уедем куда-нибудь?» Легко сказать: уедем. За этим «уедем» — скандал до столицы. С самыми серьезными выводами и последствиями. Что же делать? А все было так устроено, что позавидовать можно. Позвонил — и тебя встречают с распростертыми объятиями. Целуют, ласкают. Чебуреками кормят. Однако кто-то верно написал, что «нет ничего такого, что устраиваешь навсегда. Нет на свете такого, что нельзя обрести вновь». Значит, встречи с Ольгой не навсегда. Тогда с потерей ее, что я приобрету? Спокойствие? Вряд ли. Да и зачем оно. Неужели придется еще с кем-то знакомиться? Все может быть. Еще не вечер, раз думаю об этом. Но самое лучшее — ожидание ее звонка. А разве не счастье — вспоминать встречи с ней? Может, она и не позвонит? Все равно надо ждать. Жизнь в ожидании — тоже счастье. А когда почувствую, что не могу больше без Ольги, тогда и решусь. Если же сил на это не хватит — придется к ней ехать. Да, не звонить, а ехать. С чем? Ведь она может спросить: «Что вы мне хорошего скажете, Тимофей Александрович? Что мне желательно — вы знаете». А что я могу сказать? Ничего. И уйдешь. А в следующий раз она и дверь не откроет.

Не дождавшись звонка от Ольги — на что, понимал Никаноров, глупо было рассчитывать, он отправился к ней сам. Именно после этого примирения решили вместе уехать в отпуск.