На крутом переломе

Глава XXVI

Никаноров готовил свое выступление на митинге, посвященном пуску АПР — агрегата продольной резки. Начало митинга в одиннадцать тридцать.

Сегодня исполняется его мечта, его стремление дать заводу большую самостоятельность и независимость от поставщиков — уральских металлургических заводов. Он бегло посмотрел выступление, сделал поправки, прочитал его несколько раз и понял, что самое основное сможет сказать и без бумажки. Однако выбрасывать листок с текстом не стал: сунул в карман, на всякий случай, вдруг где-то заест? Может и заесть: ведь в среду бюро райкома.

К одиннадцати часам, в пристрое цеха холодной прокатки ленты, равному по площади почти основному помещению, весь пролет, где планировалось складывать готовые рулоны ленты, был забит людьми. Представители цехов, корреспонденты центральных, областной, городской и заводской газет, радио и телевидения. Больше всех старался для истории завода фотограф бюро технической информации Николай Крылышкин, взмокший и возбужденный: еще бы, такое нечасто бывает.

Двадцать минут двенадцатого. Никаноров, секретарь парткома Бухтаров, начальник цеха Брыкин, бригадир монтажников Мирушкин поднялись на площадку, сколоченную из досок, к столу, рядом с которым, обитая по традиции красным материалом, высилась трибуна.

Волнуясь, к ней направился Никаноров. Он посмотрел влево, вправо, в глубину пролета — всюду виднелись радостные лица рабочих. Они сделали такое, чего не было на заводе с момента его существования, и поэтому имели право и улыбаться, и гордиться.

— Дорогие товарищи! — начал Никаноров. — Сегодня у коллектива вашего цеха, а вернее, у всего завода — два больших события: пуск агрегата продольной резки и сдача цеха подсобного хозяйства. Что нам даст пуск АПР? Он даст многое. Мы получаем возможность маневрировать технологией изготовления холоднокатаной ленты, исходя из имеющихся ресурсов. Теперь большие и малые «блисы» всегда будут загружены. План в наших руках. Зависимость завода от поставщиков уменьшится во много раз. АПР — это больше, чем цех. Здесь смонтировано различного оборудования на два миллиона рублей. И сегодня эти люди, что своим самоотверженным трудом создали заводу такую крупнейшую производственную мощность, заслуживают самых теплых благодарственных слов. Я вижу их — вот они стоят рядом. — Никаноров называл по имени отчеству и показывал рукой на этих людей. А фотокорреспонденты щелкали затворами, снимали их, самого директора, почетный президиум. — Честь и слава им! — заканчивая свое выступление, сказал Никаноров. — Наш глубокий поклон.

…Через несколько минут тишина, царившая в пролете, когда выступали участники митинга, была нарушена: Никаноров и бригадир монтажников Мирушкин разрезали розовую ленточку — агрегат включили. Теперь, уже металлическая лента, матово поблескивая, медленно, но неудержимо поплыла и, встретив ножи на своем пути, разделилась на четыре части, превратилась в нужную цеху заготовку. Загудело, зашумело в пролете, а люди упорно стояли и смотрели за действиями механизмов до тех пор, пока они не закончили смотку полос в рулоны.

Проводив гостей, Никаноров вернулся в свой кабинет, рассмотрел почту, отдал ее секретарше, посидел немного в глубокой задумчивости, потом справился о работе АПР, записал выход готовой продукции и стал готовиться к разговору с министром. «Доложу обстановку, — думал директор. — Заверю, что завод будет и дальше работать стабильно. Это, последнее — самое главное. И оно — производное, и не только от АПР. Как люди воспрянули! Они поверили в себя, в своих руководителей. А Мирушкин как сказал: „Мы зажглись верой, энтузиазмом нашего директора. Он у нас, на АПР, был главным строителем. И мы дарим ему за это нашу каску. Хотя понимаем, что с пуском АПР его голове особые опасности не угрожают“. Про это министру не скажешь. А вот про то, что задание его по ЗИЛу выполнено, — надо доложить. Можно, пожалуй, напомнить, что в отпуск ухожу. Наверно, отпустит. Ведь была договоренность. Отпуск — после пуска АПР. Сегодняшний день мог бы стать лучшим, памятным днем в моей жизни, если бы Борис был жив. И Марина дома хозяйничала, а не скрывалась где-то».

Никаноров вынул из ящика простую, местами пожелтевшую школьную тетрадь, в которой с давних пор хранил письма Марины. Иногда он перечитывал их. Никто не знал, что он их так долго и бережно хранит. Тогда и он, и Марина были еще слишком молоды, не боялись больших забот. Хотя заботы были и тогда, но они не казались столь трудными и обременительными, в них было что-то радостное, легко преодолимое, если не в скором времени, то в близко обозримом. Никаноров раскрыл тетрадь и взял первое письмо.

«Здравствуйте, мои родные! Тима, раз ты пишешь, что принес часы и платочки, первым делом выясни, где они? Мне их пока не передали. Главное, часы. Напиши сейчас же! Тима, сегодня первый раз приносили кормить мальчика. Не определишь, на кого похож, спит, глазки не открывает. Вообще, хорошенький, крепенький мальчик. Часто ко мне не ходи, сиди и занимайся. Что надо — пусть принесет мама. Теперь — для нее. Мама, как же ты уедешь, а я? Я очень похудела. Выйду из больницы — надо поправляться. Тима будет сдавать объект, потом — экзамены в аспирантуре. Кто же мне поможет? Поживи у нас. А там, может, и я вместе с тобой уеду. В деревне обойдутся без тебя. Напиши им и все объясни. Тима получит деньги в понедельник и даст тебе на расходы. Сами ничего мне не покупайте, ждите, чего я попрошу. Молока мне уже не надо, лимонаду принесите бутылочку. Купите клюквы и сахару. Я мучаюсь жаждой и хочется кислого. У меня все нормально. До свидания. Целую вас всех. Пусть мама у бабушки попросит варенья из китайки. Вот и все. Сейчас кормила второй раз. Глазки — голубые. Спасибо за цветы. Молодец, что догадался».

Письма Никаноров знал хорошо и расположил их в хронологической последовательности. Самым коротким было второе письмо.

«Тима! Пройди на противоположную сторону приемной, к детской песочнице. На четвертом этаже, слева от угла, третье окно — мое. Я тебя увижу и позову. Мне разрешили вставать. Если что — спросишь у передатчицы, на какой стороне 39 палата. Я тебя буду ждать у окна. Марина».

Он живо представил те далекие, неповторимые времена, и сердце заколотилось веселее. Какое было счастливое время! И Никаноров взял третье самое длинное письмо.

«Здравствуйте, мои дорогие! Спасибо за все! Как хорошо, что вы принесли морсу. И апельсины. Чувствую себя лучше. Появились силы. Мальчик хорошенький, только не определю, на кого похож. Грудь берет хорошо. Но такой сонулька — все спит и спит. В сомнительную палату кладут всех с температурой, как только привезли меня в роддом, — все время держалась температура. И даже при родах. А сегодня, вчера и вечером была уже нормальная. Теперь все хорошо, не беспокойтесь. Кушать мне пока ничего не надо. Купите еще клюквы, я писала, а вы не купили. Тима, в Москву не езди, зачем лишние расходы? Пошли подарок и телеграмму. Как у тебя дела с деньгами? Лида у меня не была. И тетка твоя не удосужилась, хотя живет через дорогу. А так все нормально. Спасибо за все, не беспокойся. Принеси редиски. Привет отцу, матери, знакомым. Мне хорошо. Не забывай. Целую. И за цветы тоже. У тебя, оказывается, хороший вкус. М. Никанорова».

Из множества писем Никаноров любил последнее, которое когда-то, много лет назад доставило ему немало хлопот и беготни.

«Тима! Ты ко мне пока не ходи, а в субботу позвони после 12 ч. дня, узнаешь, выписали ли Никанорову? Если ответят: выписали, то приедешь за мной. Собери заранее белье, и привези с собой следующее:

одеяло с пододеяльником, теплую пеленочку, холодную пеленочку, клееночку, платочек носовой, теплую распашонку, холодную распашонку, косыночку, чепчик, подгузничек, ленту (купи 1,5 м под цвет одеяла). Это все для него, нашего Бореньки. Теперь для меня: майку твою, трусы, платье беленькое горохом, кофту шерстяную и, чтобы затянуть мне грудь, привези зеленый бюстгалтер, он лежит в шифоньере. Еще платочек зеленый, шерстяной. Все приготовь заранее. О нас особо не беспокойся. Мы чувствуем себя хорошо, а то, что похудели — неважно: поправимся. Тима, так страшно начинать самостоятельно жить с мальчиком, так боюсь, и все думаю: лучше еще бы побыла здесь, где можно ждать помощи в случае чего. Хорошо мне первое время помогут бабушки. Пока все. Остальное договорим, когда встретимся. Отдал ли бабушке 5 руб. и должен ли ты еще кому? До скорой встречи, мой любимый! Не забудь большой букет цветов. Целую крепко, твоя Марина».

Никаноров почувствовал, как потеплело в груди, и на глаза навернулись слезы. «Что это? В мои-то годы, неужели возможно?» В последнее время он часто спрашивал себя об этом, когда перечитывал письма Марины, и пришел к выводу, что все это, видимо, гораздо большее, чем любовь. Однако все это в прошлом. Была Марина, которая могла писать такие трогательные письма. Теперь — нет, и где она — неизвестно. Кленов опять ничего хорошего не сказал, лишь горячо поздравил с большими событиями. А все-таки два года без отдыха — сказывается: устал. Быстрей бы в отпуск. Теперь можно. Надо звонить министру…

Набрать номер Никаноров не успел — позвонили ему. И когда он снял трубку, то без труда узнал голос Угрюмова. «Видимо, опять что-то нехорошее», — отвечая на приветствие, горько подумал Никаноров. И он не ошибся.

Поздоровавшись, Угрюмов поздравил директора с пуском агрегата, выяснил некоторые подробности его работы и затем сообщил то, ради чего звонил:

— На вас, Тимофей Александрович, еще одна жалоба поступила. Содержание аналогично первым. Однако есть кое-что и другое. Вы становитесь популярным. Молотильников автор.

— Интересно, что бы сказали вы, Юрий Петрович, если бы находились на моем месте?

— Я бы сказал, что это — не главное. Главное, Тимофей Александрович, в другом письме. Оно написано в защиту вас. Хотя и опоздало немного. И тем не менее, хорошее письмо. Вы, пожалуй, и не отгадаете, кто автор?

«Вот нашел мальчика, чтоб загадки ему отгадывал. У меня и своих задачек море». И подчеркнуто сухо Никаноров сказал:

— Я и не собираюсь отгадывать. Своих загадок по горло. Да и министру о пуске АПР собрался доложить. В отпуск хочу уйти. От всех жалоб и задач. Хоть отдохну месяц. А тут вы со своими загадками. Извините, Юрий Петрович, мне они ни к чему. До свидания. — Но положить трубку Никаноров еще не успел, и когда услышал новость — замер от неожиданности.

— Автор письма — ваша жена! — громко и отчетливо прокричал Угрюмов. — Я снял копию. На «ксероксе». Присылайте диспетчерскую. Комната моя двести девятая. — И тут же положил трубку.

«Неужели от Марины? Это же здорово! — не выпуская трубки из рук, думал Никаноров. — Может, там обратный адрес есть? Эх, не успел спросить. А Вадим, как обрадуется Вадим! Она, наверняка, у отца где-нибудь. Не может быть такого совпадения в лекарствах. Да и мать никогда на ноги не жаловалась. И деньги потребовались, видимо, на одежду Марине. На питание. Да разве мало на что.

А все-таки, сколько времени уйдет у шофера на поездку за письмом? Минут сорок пять. Не менее. Пока разденется, пока поднимется, разыщет кабинет Угрюмова, пока выходит, одевается… А на открытие подсобного цеха придется, пожалуй, не ехать. Обойдутся и без меня. В жизни всегда без кого-то обходятся. Хотя нередко это идет в ущерб делу. Но сегодня — сегодня ничего страшного. Главный инженер и председатель завкома пусть едут. Не сторонние. Может, Кленов или начальник милиции что-нибудь узнали о Марине?»

Однако Никанорову не повезло: обоих на местах не оказалось.

Дожидаясь возвращения шофера, Никаноров позвонил главному инженеру, предупредил его, чтоб он учел и не забыл съездить на открытие подсобного хозяйства, где будет ждать Куманеев, потом вышел из-за стола и принялся расхаживать по кабинету. Разные думы одолевали его: и об отпуске, и о разговоре с министром, об Ольге, но главным образом — о жене. Ему казалось, да что там казалось, он был твердо убежден, что Марина слишком сгустила краски: ее болезнь и не такая уж обременительная для семьи, для него лично, как это представила себе она. Правда, бывали случаи, что она иногда падала, или вообще лежала и долгое время не могла двигаться. Но спрашивается: разве ее заставляют долго ходить? А как люди живут годами, не вставая с постели? Но Марина не захотела быть обузой… Плохо, когда придешь домой, — а поговорить не с кем. Поговорить просто так, о погоде, о новом фильме. Марина много времени проводила у телевизора. И ему тоже нравилось смотреть передачи «Вокруг смеха», «Что, где, когда?», «Очевидное — невероятное». И в бытность Марины дома, он нередко усаживался рядом с ней и охотно высказывал прогнозы, отвечал на вопросы, комментировал то или иное сообщение. И делал это больше для Марины, которой нравилось его слушать, она просила его, чтоб он всегда как можно больше говорил. Нельзя сказать, что таких вечеров набиралось много, но они были. Что ни говори, а хорошее память хранит всегда дольше, чем плохое. А как в театр ходили? И в Москве, когда брал ее с собой, чтоб познакомилась со столицей, побывали во многих театрах, начиная с Большого. Театр любили оба. С театра начались и беды, и то письмо Марины, после которого она уехала. Все руководство завода было с женами. Смотрели «Веселую вдову» с участием известного артиста из столицы. В антракте Марина вдруг почувствовала, что ее словно сковало. Стесняясь сказать мужу, что идти ей трудно, она весь вечер просидела, не покидая своего места. А когда спектакль кончился, скрывать боль было уже бессмысленно. Никаноров по телефону вызвал дежурную машину, осторожно одел Марину и с трудом вывел ее на улицу. После этого она наотрез отказалась ходить в театр вместе с заводчанами. Потеря не большая. Но потом появилось то роковое письмо. Письмо письмом, а как быть с Ольгой? От нее тоже так просто не отмахнешься. Забеременела. Что мне делать? Надо не перестраиваться, а определяться. С кем? Может, бросить всех? Кого это всех? Марину и бросать нечего — ее нет. И у меня к ней, как к женщине, тоже ничего нет. Хотя не совсем так. Осталась жалость к человеку когда-то, пожалуй, самому близкому, который попал в беду. Как жить? А как она поступила по отношению к нам с Вадимом? Вопрос тоже непростой. Разные могут быть суждения. Что за письмо? О чем оно? Откуда? А что из-за ее бегства осталось от семьи? Вадим и я. Практически каждый сам по себе. Если он будет продолжать в том же духе, то неизвестно, чем все кончится. Последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Демократия демократией, а власть есть власть. У государственного аппарата силы большие. Хотя, если откровенно, многие и в период демократии умудряются жить по старым меркам. С Вадимом придется немало поговорить. Он поймет, что и к чему. Что бы там ни было, а парень неглупый, хотя и с выкрутасами. В молодости, наверное, все такими были: хотелось в чем-то утвердить себя. С Вадимом все образуется. А вот с Ольгой? Как мне хорошо с ней. И у нее. Но в последнее время все в отношениях с ней потеряло прежний интерес. И даже молодая, красивая Ольга наскучила. А почему? Видимо потому, что, как приедешь к ней — начинаются жалобы на жизнь, приставания поговорить. О чем? О нашем будущем? И предлагает ни много ни мало: уехать куда-нибудь. Легко сказать: давай уедем. А завод? Да и кто отпустит. Вадима, выходит, тоже надо бросать. Матерью ему быть она и в мыслях не представляет. Бросай, не маленький. Институт заканчивает. Как же так, родного сына и в сторону? И хотя, правильно, он не маленький, но еще не встал на ноги. Только на подступах к самостоятельности. Этот вариант — оставить Вадима одного — отпадает. Да, с Ольгой никакой ясности. Как и с Мариной? Что же мне остается? Работа, сын. Все? А разве мало? Ну-ка, пораскинь мозгами.

Уединение Никанорова было прервано неожиданным появлением начальника районного отдела милиции, который, оставив свою форменную фуражку в приемной, вошел в кабинет уверенно, без предупреждения.

— Извините за бесцеремонность, Тимофей Александрович, — поздоровавшись, начал он. — Тороплюсь. И даже не хотел к вам заезжать, но Кленов заставил, можно сказать, силой. Мы с ним были сегодня в облисполкоме. А теперь — я у вас. Он поехал проводить выездное совещание на овощной базе.

Едва полковник появился в дверях кабинета, Никаноров подумал: «Видимо, что-то прояснилось с Мариной».

— Присаживайтесь. А я всего одну минуточку… Скажу секретарше, чтоб дала возможность поговорить… И никого, кроме шофера, не впускала.

Они сели на диванчик, небольшой, но удобный, обитый темно-коричневым заменителем кожи.

— Обстановка, Тимофей Александрович, такова. После того, как вы сообщили нам день поездки шофера в деревню, к родителям, мы установили за вашим отцом наблюдение. Секрета большого нет. Все это время отец ваш, такая у него работа, жил в лесу, на пасеке. Иногда он появлялся дома, чтоб помочь по хозяйству, да захватить с собой что-нибудь из еды. А к вечеру — обратно на пасеку. И снова долгие дни от него ни слуху ни духу. К этому в селе все привыкли. Ничего тут особенного. Однако, когда наш человек побывал на пасеке, то никого постороннего там не обнаружил. Не торопясь, обошел все постройки — чужих нет! Домик пуст. Лишь Александр Тимофеевич, отец ваш, в одиночестве сидел на порожке и дымил своим самосадом… Вскоре в село примчалась ваша машина. И тут новость: Александр Тимофеевич сел в нее и скрылся. А потом, часа через два, как ни в чем не бывало, вернулся, но не один, а с телевизором. И попутно отвез его в райцентр, ремонтировать. А потом, когда его устроили, машины уже не было, и он, конечно, попросил в колхозе лошадь, чтоб привести телевизор. Привез. И тут же, не распрягая, захватил какой-то провизии из дома и опять куда-то повез телевизор. Но куда? Никто этого не знал. И не спрашивал. Телевизор закрыт брезентом. Ехал Александр Тимофеевич тихо, спокойно, как ни в чем не бывало. А наш человек — следом за ним. И что же вы думаете? В соседнюю область отвез он этот отремонтированный телевизор. В самую что ни на есть глухомань, к озеру, где жил со своим семейством знакомый ему лесник. Но этот телевизор, оказывается, не для лесника. Телевизор предназначался для Марины, вашей жены. У нее была своя комната. Уже там, у лесника, наш человек сразу узнал ее по фотографии, которую мы размножили, и стал выяснять у Александра Тимофеевича, дескать, как же вы ее на ноги подняли? «А очень просто! — отвечает ваш отец. — Пчелиным ядом лечили. Лопухи к ногам привязывали. Тыльной стороной. С ними она лежала не один день, не одну неделю. И ходила с ними. Это нам Васенька, святой человек, посоветовал. Говорит, он знавал другого святого человека — Иванова, который уговорил природу и американских космонавтов спас. Чего в жизни не бывает! Васеньке девяносто пять лет — он все знает. И святой водой ее омыл. Всю, как есть голую. И все говорил, внушал ей, дескать, ты совсем не какая-то нескляшная, а здоровая женщина. Телом справная. Потом учил ее: шибко сначала не ходи. Иди себе тихо, спокойно, будто воду на голове несешь. И Марина пошла. Она теперь помогает леснику по хозяйству. Вот что нам удалось выяснить в Бугрищах. Теперь — дело ваше. Извините, Тимофей Александрович, спешу: до вечерней оперативки осталось тридцать минут.

Никаноров чувствовал, как запылало его лицо. Он уже составил себе план действий. И лишь едва успела закрыться дверь за начальником, тут же набрал номер министра.

— Здравствуйте, Владимир Николаевич! Разрешите кратко доложить обстановку.

— Здравствуйте, Тимофей Александрович. Слушаю. И даже не кратко.

— АПР сегодня пустили, — начал Никаноров. — Первую смену агрегат сработал прекрасно. В цехе ленты все «блисы» крутятся, хотя металл с Урала пришел не того профиля. Теперь, образно выражаясь, мы «на коне». Далее. Подсобный цех тоже сегодня приняли. Хозяйство большое. Стол у рабочих будет богаче. Ваше задание для Волжского автозавода выполнено. Вчера отправили. Я лично проверил…

— Как производство из борсталей? Проблемы возникают? Коварные? Тогда говорите, какие?

— Проблемы были, когда еще опытную партию делали. Особенно у гаек с мелким шагом. Налипание происходило. Мы решили это за счет производства метчиков с шахматным расположением ниток и с винтовой канавкой. Но ведем мы и глобальное разрешение проблемы: специальную термическую обработку заготовок перед нарезанием резьбы в гайках. Спасибо вам, Владимир Николаевич, за то, что под вашим воздействием оба института ввели в отраслевые стандарты применение борстали. Иначе бы мы легко не дышали. А теперь, можно просьбу, Владимир Николаевич, личную?

— Пожалуйста. Можно и личную.

— Как мы и договаривались, после пуска АПР разрешите в отпуск? У меня путевка. Если не полностью, то хотя бы недельки на две. Нужда большая, что и не сказать в двух словах. А за меня главный инженер останется.

— Он у вас какой-то тихий, неприметный, а главный. Так ли это?

— Шумливы бывают только мелкие реки, так, вроде, гласит пословица. А главный у нас крупный. Инженерную службу знает. И мне лучшего не надо. Он недавно из-за границы вернулся. Работает, как одержимый.

— А что вы скажете на счет линии на ВДНХ? Вам опять есть возможность показать себя.

— Линию готовим, Владимир Николаевич. Но другую. Более компактную. Ей занимается мастер Осипов.

— Ну что ж, Тимофей Александрович, с заданием вы справились. Завод работает, как часы. Телеграммы прекратились. Кажется, все наелись. Вы заработали отпуск. И премию тоже. Премирую вас месячным окладом.

— Спасибо, Владимир Николаевич. За все спасибо.

Сегодня был бы один из лучших дней в жизни, опять подумал Никаноров, если бы не предстоящее бюро. А что бюро? Может, придти, положить партбилет на стол — и бывай здоров. Сейчас, когда рейтинг партии заметно упал, это стало модным. Легко сказать — положить билет на стол: все же вырос в партии. Да и партия пока еще обладает немалой властью. Выборы в областной Совет наглядно показали результаты. Председателем был избран первый секретарь обкома Напольнов. Сыграло то, что он молод, доступен. С ним можно поговорить, к нему пускают, когда люди приходят. Не избалован властью. В него хотят верить, может быть, этот привнесет что-либо новое в работу партийной организации области. Соперник его, ученый из строительного института, признанный неформал, вел себя достойно, хотя и проиграл значительно. И его проигрышу удивляться не приходится: он не имел аппарата, не имел опоры. Ведь первый секретарь, еще до выборов, собирал секретарей горкомов и райкомов, руководителей крупнейших предприятий и организаций, нацелив их на одно: не допустить неформалов к власти. Секретари горкомов и райкомов провели такую же работу с лидерами первичных парторганизаций предприятий, организаций, колхозов и совхозов. Они, в свою очередь, такое же проделали в самом последнем звене партии — на участках, в бригадах и звеньях. Беседовал первый и с председателем облисполкома Птицыным, дав понять ему, что, дескать, возраст и общая установка сверху — первые секретари обкомов должны возглавить Советы — требуют от него не выставлять своей кандидатуры. Одним словом, если возникнет необходимость — взять самоотвод. В последствии так все и было. На оргкомитете стали выдвигать кандидатов на пост председателя. Предложения были, но в список отобрали шесть человек: первый секретарь, председатель облисполкома, два директора крупнейших в стране заводов, ученый и бригадир. А дальше пошло-поехало. Одни из нежелания брать на себя такую обузу, другие — после определенных бесед, но уже перед сессией, на расширенном заседании оргкомитета сначала сняли свои кандидатуры два директора, потом бригадир, и в самый последний момент — председатель облисполкома Птицын. Многие считали, что сделал он это напрасно — сторонников у него в области предостаточно. Работоспособный, напористый, всем доступный — в приемной всегда ждали очереди посетители — Птицын отличался умением критически оценить обстановку и старался предвидеть перспективу. Он пользовался авторитетом в области. И еще неизвестно бы, как сложилась борьба. Однако осталось два кандидата: Напольнов и Мальвин. Они выступили со своими программами. Потом стали отвечать на вопросы. Их было такое множество, что пришлось диву даваться, когда это депутаты успели написать столько? Оказывается, оба кандидата были предусмотрительны, запаслись вопросами заранее. И каждый старался не ударить в грязь лицом. При голосовании подавляющее большинство оказалось за Напольновым. Он молод, демократичен и это подкупало. Вопрос в другом: хватит ли этого для двух важнейших должностей в области? Способен ли повести за собой оба стана? Но этого, видимо, не потребуется. Депутаты, напутствуя его, поинтересовались: «Где вы зарплату будете получать? И вообще?» Он слету хотел отшутиться, дескать, посоветуюсь дома с женой. Потом понял, что переборщил и поправился, сказав, что подумает.

В Совете четко определилось два течения: те, кто за Напольновым, — представители в основном старой командной системы — их большинство, и те, кто за Мальвиным — неформалы и примкнувшие к ним депутаты с мест. В обоих станах имелись свои кандидаты на любую должность. Все решало голосование. Интересно проходили выборы заместителя председателя областного Совета. На этот пост первым номером шел бывший секретарь облисполкома — Кудряшов. И тут сразу события круто повернулись в другую сторону. Первый же депутат высказался резко и однозначно: Кудряшов не может работать с людьми. Груб, не помогает в решении вопросов, с которыми к нему обращались. К тому же пенсионер. Нужна другая кандидатура.

Зал загудел.

Началось спасение Кудряшова. Организованные его аппаратом люди сказали свое слово, хотя немало было и противников. Началось голосование: победу одержали сторонники Кудряшова. У них оказалось на два голоса больше. Через два дня, когда закончилась сессия, Кудряшов взял отгул.

Напольнов же, несколько освоившись с избранием его на высший пост, продолжал комплектовать свою команду. Председателем облисполкома был единодушно избран Птицын. Заместителями ему были рекомендованы прежние. И только председателем плановой комиссии был избран новый человек — бывший секретарь обкома. А в целом, заведующими отделами, начальниками управлений утверждены, в основном, бывшие партийные работники. Куда не крути, а партия еще около руля. И чтобы крепче держать его, Генеральный придумал со товарищи это положение — председателем областного, краевого Совета должен быть только первый секретарь обкома партии, этим документом не только еще более укреплялась роль партии, но и напрочь уничтожались молодые побеги демократии. И с этим нельзя не считаться. А собственно, размышлял Никаноров, чего мне бояться бюро? Возьму и не пойду на него. С другой стороны, интересно, как оно пройдет. Ведь там тоже будет решаться вопрос: кто есть кто. Пойду. Посмотрю, что Каранатов мне подготовил. В случае чего положу билет ему на стол, заваленный бумагами, — и весь разговор.

Что-то долго нет шофера с письмом от Марины. Письмо не мне. А в горком партии. Выходит, меня, Вадима она, вроде бы, признавать не хочет? Не может быть? Почему же она, находясь в соседней области, не возвращается? Ведь ее никто не выгонял? Может, не вылечилась? Может, опять одни неясности. Вот сейчас появится шофер и все прояснится. Жаль, что в среду бюро.