На крутом переломе

Пусть эта тетрадь будет моим доверенным другом, перед которым у меня нет секретов и тайн. Вчера встретил в библиотеке блондинку, чуть пониже меня. Глаза серые, мягкие, с длинными ресницами. Красивая девушка. Ее лицо сразу привлекает. Я только набрал книг, а она уже уходила. Жаль! Красивая! Может, познакомились бы. Так хочется познакомиться с хорошей девушкой, которая чтоб не курила.

Я все больше и больше начинаю ценить и понимать деда. Как он любит землю и жизнь — позавидуешь. Пять скворечен поставил на своем участке. Живность, дескать, за все отблагодарит. У нас никогда нет гусениц и прочей нечисти на посадках. С пчелами разговаривает, с коровой и овцами — тоже. И они его понимают. А что говорить о Полкане? Он бегает за хозяином всюду. Мне очень хочется, чтоб дед был как можно дольше. Нам с Вадимом так хорошо, когда он бывает у нас. Жаль, недолго эти пребывания длятся. Дед боится долго гостить — работы, дескать, скопится много. Да и пчелки, вся живность в дому обо мне быстро соскучится. Говорят, животные любят только добрых людей. Таким и является наш дед. Он еще и трудяга. И отец в него. На заводе — днем и ночью. Теперь, с каждым своим приездом, дед сразу заводит разговор о боксе. У него болезнь на бокс началась. В этот раз приехал и как-то хитровато все щурится, будто что-то интересное сказать хочет. Мы его с Вадимом спрашиваем: «Чего ты, дед, как петух, квохчешь? Говори!» «Да я что, ай боюсь вас? Я вот про что. Помню, давненько дело было, смотрел я кино. Вроде, „Первая рукавица“ или как-то по-другому называется.

Все заулыбались.

— А вы не улыбайтесь, едрена мышь. Раньше мы бились в рукавицах. Некоторые свинчатку в них закладывали, чтоб удар крепче был. Так я к чему все? А вот к чему. Чемпион-то или не чемпион, ну этот самый, из кино который. Однако дрова рубил он очень шибко. Потом на силомере. Как ухнет! Ка-ак ухнет! Видимо, здорово помогает. Так вот и я — он хитровато улыбнулся. — Я для вас тоже две машины приготовил. И колун у меня есть. Кувалда и клинья. Ну, приедете?» Мы обещали.

Понедельник.

Опять встретил в библиотеке ту, глазастую блондинку. Она стройная, загорелая. Лицо гладкое, смугловатое. На ней была юбка колокольчиком и бордовая кофточка. Кофточка ей к лицу. Я посмотрел на время и понял, что надо раньше на час приходить. Она на меня тоже дольше посмотрела, а не зыркнула, как в первый раз. Мы встретились взглядами и улыбнулись. Я хотел заговорить с ней, но в это время ее окликнул парень. Он стоял на входе. Может, они дружат?

Среда.

Перечитал еще раз «Старик и море» Хемингуэя. Сильная вещь. Про сильного человека и написана сильным человеком. Оказывается, писал ее недели три! Вот что значит талант. А Нобелевская премия — награда за это. Человек необыкновенной судьбы. Наверное, только он мог выйти на ринг, на профессиональный ринг и вступиться за слабого, когда более сильный нарушил правила и избивал соперника, находящегося практически в нокдауне. Надо набраться мужества. Даже трудно поверить в это. Но на другой день весь Париж говорил о том, как Хемингуэй поднялся на ринг и проучил бесчестного. Именно тогда, несколько лет назад, когда впервые прочитал про это, я и решил стать боксером, чтобы в какой-то момент своей жизни смог бы так же бесстрашно вступиться за справедливость, за слабого.

Пятница.

День чудесный! Солнце. И небо почти все голубое. Изредка на нем видны белые кучерявые облака. Заслушался по радио выступлением одного краеведа. Он говорит, что ни в одних раскопках нет подтверждения о том, что наш город находился под игом монголо-татарской орды. И он же объясняет, почему у нашего города герб с оленем. Оказывается, когда полчища татар шли, то в страхе перед ними оленьи стада бежали к городу и тем самым предупредили горожан о нашествии. Вообще, наряду с математикой я все больше и больше начинаю увлекаться историей. Особенно мне интересна история родного края. В нашем городе немало выдающихся личностей, которых знает вся страна.

Воскресенье.

Ездили с Вадиком к деду. Все у него очень понравилось. Да по силе и оптимизму наш дед чем-то напоминает мне старика в рассказе Хемингуэя. А как счастлив был! Аж светился весь от радости. Он мне и говорит: я женю тебя на нашей, деревенской. Кровь с молоком девка. Он при нас приглашал ее, говорит, ненароком, хотя понять нетрудно, какой тут ненарок. А девушка и в самом деле хороша. Какая-то налитая, ядреная. Кажется, дотронься до нее — захрустит, как тугой кочан капусты. У нас, улыбается дед, все девки всамделишные, сноровистые. Таких тебе детей нарожают — диву дашься. О потомстве, сынок, не надо забывать. Вот едрит-твою туды и женись на ней! Она о тебе уже все знает. «Откуда?» — спрашиваю. А я рассказал. Да фотографии ей твои казал. Он сделал большую, наверное, метр на метр, рамку и вставил в нее все мои спортивные фотографии, которые я давал ему или присылал. Пусть, говорит, знает, каков ты у меня. А девушка мне понравилась. И глаза у нее, как две сливки — темные, спелые…

Среда.

У нас состоялось собрание. Все, как по сценарию. Один огласил состав президиума, другой — повестку, третий начал дебаты об успеваемости. Она, видите ли, потому неудовлетворительная, что нет посещаемости. Ну и аргументы! Типа: «темнота происходит от недостатка света». Я могу вообще не ходить и сдать все, что положено. А как заочники учатся? Ничего не скажешь: вывод о посещаемости — глубокомысленный. А повестка: «Роль комсомольцев факультета в повышении успеваемости». Мне неинтересно. И я думаю о другом. Из головы не выходят слова деда: «В селе нет учителя математики и физкультуры. Уроки по совместительству ведет бригадир комплексной бригады, имеющий высшее образование. Вот бы тебя к нам. А неплохо бы, если направили. И о жилье думать не надо. Никаноровы должны плодиться на родной земле. В родной земле их сила. А боксеры, они что, они и в селе найдутся».

Пятница.

Навестил маму в больнице. Мы ходим к ней с Вадиком по очереди. Иногда вместе. И надо было ей ездить за этими грибами? Но, видимо, судьба. Все-таки как ни крутись, а судьба у каждого человека своя. Неужели она предопределена кем-то свыше? Так хочется помочь маме! Но чем и как? А она одно свое говорит: смотри, береги себя. И все еще продолжает агитировать меня, чтоб оставил этот бокс. Займись, дескать, самым серьезным образом математикой. Не маши рукой, ругается она. Может, от своего будущего отказываешься. Успокоил ее тем, что сказал, что и у нас в институте, ведутся занятия по математике. Есть специальный курс. Сокращенно мы называем: спецкурс. Обрадовалась! Мать есть мать. Следи за Вадиком, наказывала. Будто я сам не знаю. Потом ниткой замерила мне плечи, грудь, талию. Сказала, что свяжет свитер. Отец не обижает? А разве он может обидеть. Он нас никогда не бил маленьких, тем более теперь, когда мы выросли. Да его и дома-то почти не бывает: реконструкцией занят. Считай, плакала его докторская. Да и в самом деле, когда ему? По-моему, если он думает всего себя лишь производству посвятить — с него хватит, за глаза, и кандидата. Если же в науку будет двигать — то докторская не помешает. Сказал матери, чтоб о нас не расстраивалась. Не маленькие. Отцу каждый наш шаг известен: обо мне полную информацию дает тренер. Они регулярно с отцом встречаются, да нет-нет и позвонят друг другу. О Вадиме ему то директор школы, то классдама рисует вполне достоверную картину. Главное, чтоб ты как можно быстрее выздоровела. Мы обнялись, поцеловались, и я пошел, чувствуя, что слезы сами набегают на глаза.

Суббота.

В ранге чемпиона области выступал на первенстве ЦС. Первые поединки, хотя и волновался порядком, выиграл чисто. И судьи были единогласны. Ильич чуть не плакал от радости. Даже готов был сумку мою нести. В полуфинале было очень тяжело. Костромич обладал колотушкой — не приведи бог испытать! Все время приходилось быть начеку. Ногам досталось! Кроссы, выручили кроссы. И баскетбол. И все же я подловил его правой с боку — и он упал. В это время, пока шел счет, я успокоился, передохнул малость. После команды судьи «Бокс!» добивать противника — как говорят любители — я не бросился. Ильич заранее предупреждал: напрасная трата сил, береги их для финала, что я и делал. В финале у меня был опытный, даже опытнейший соперник с птичьей фамилией: Канарейкин. Но у этого Канарейкина такой послужной список! Одним словом, заслуженный мастер спорта. Ильич перед боем и говорит, хотя он и в годах, но такой опыт, такая техника. Пытайся держать его на дистанции. Сумеешь — побегай, как в полуфинале и ты, Борис Никаноров — чемпион! У тебя, должен сказать, и фамилия боксерская. Чемпионом страны одно время был Никаноров. Борис тоже. Я ответил Ильичу: это, конечно, весьма интересное совпадение. Спасибо за аналогию. Однако фамилия моя, Виктор Ильич, русская, а не боксерская. Деда ты сам видел. Он хлеб всю жизнь сеял и выращивал, нас растил, а под старость — пасекой колхозной ведает. Как видишь, хоть я и живу в городе, но корни во мне деревенские. Он к этому добавил: и сила в тебе деревенская. Должен сработать. К тому же и математику любишь. Давай, посчитаем все наши плюсы и минусы. И мы принялись считать. И получилось, что я должен выиграть. А бокса в финале не получилось. Я пытался держать его, как и учил Ильич, на дистанции. А он — не держится, да к тому же еще и поддает. Это в тридцать пять-то лет, бросается, как угорелый, и в ближнем давит, и все по корпусу бьет. Несколько таких атак его сказались: он сбил мне дыхалку. И все же один раз я встретил его как положено — он так и застыл на месте, словно вкопанный. Надо было тут же еще двинуть, а я подумал, что судья нокдаун будет отсчитывать. Но судья не засчитал. Он оттолкнул меня, подбежал к Канарейкину, взглянул в глаза — и резко махнул рукой: «Бокс!» Я тут же стал развивать атаку, стал ждать, как и договорились с Ильичом, и еще раз зацепил Канарейкина левой по корпусу. Он опять застыл, даже глаза закрыл от боли, но на ногах устоял. А судья посмотрел на меня и снова скомандовал: «Бокс!» Может быть, в третий раз мне удалось бы завершить дело, но тут гонг. Ильич аж пыхтит от радости. Пять ноль в твою пользу, говорит. Так держать. Второй раунд я все время стал проваливаться левой, и в это время Канарейкин входил в ближний бой, делал серию ударов и тут же отходил, вернее отскакивал. И я удивлялся — откуда такая резвость? Второй раунд за ним. Но я не устал, как в полуфинале. И в третьем раунде был, по словам Ильича, в ударе. Получалось, если не все, то большинство. А Канарейкин крепко подустал, вис на мне, вязал руки в ближнем, но делал это очень и очень умело — техника у него, конечно, отменная. И я заработал предупреждение за опасное движение головой. После этого оставалось одно — жать на полную катушку. Мне удалось раза три-четыре левой встретить его на «о’кей». Гонг застал меня в атаке. Я бил, как в мешок на тренировке. Но сила этих ударов, к сожалению, была уже не такой, как в первом раунде. «Ну, парень, поздравляю, ты справился со своей задачей. Хотя и получил предупреждение, но твои удары в концовке серий — впечатляли». И вот стоим в центре ринга. Усталые, возбужденные. Азарт боя начинает улетучиваться. И в сознании четко возникают упущенные возможности поединка. Я чувствую, понимаю с предельной ясностью, в чем мои огрехи. Невольно подумал: раз долго так совещаются — значит, намудрят. Канарейкин смотрит на пол. Он измотан до предела. И мне кажется, он не рад тому, что сейчас, так вот долго, приходится стоять в неведении судьбы своей. Во всем его облике не чувствуется ни грамма уверенности в победе. И вдруг судья поднял его руку. От обиды я не пожал руку его тренерам. Неужели такое возможно? А говорим! Ильич успокаивает, дескать, судьи ему дали возможность последний раз попасть на первенство республики, страны. Второе место тоже дает такое право. А он в этом году покидает ринг. И я спросил его: «А я-то здесь при чем?» Ильич не растерялся и говорит резко, прямо: «А при том, что не надо было зевать! Видишь — достал, а команды нет. Бей тут же еще, пока он плывет. И дело в шляпе. А ты чересчур гуманный. Видите ли, у него совесть на первом плане. Как кисейная барышня, разжалобился. На ринге надо быть жестче. Да и в жизни тоже. Учти на будущее. Без предупреждения ты чисто выиграл. А с ним — все сравнялось. И судьи отдали предпочтение более именитому». Как же так? Не надо быть кисейной барышней. Страшно представить, что может случиться, если бить уже поверженного. А где же честь, совесть? Где же гуманные принципы спорта? Есть ли они? «Надо быть жестче». И не только на ринге, но и в жизни. Может, в этом, и в самом деле, что-то есть.

Воскресенье.

Я жалею, что раньше не вел дневник так подробно, как теперь. А может, тогда особо и нечего было записывать. Так себе — ребячьи впечатления. Зато сейчас всяких событий — только записывай. Недавно познакомился с интереснейшей девушкой, хотя и не с той сероглазой блондинкой. Познакомился при весьма необычных обстоятельствах. Ехал с тренировки, дремал. Очнулся от грохота, невероятного шума и визга — в трамвай ввалилась компания подвыпивших парней и девушек. Придирались ко всем. Инвалида толкнули. Сказали ему, чтоб под ногами не мешался. А потом прицепились к парню и девушке. Довели их чуть ли не до слез. Парень и девушка вынуждены были раньше выйти. Однако не тут-то было. За ними увязалась и вся компания, продолжая глумиться и издеваться: как же, им не страшно, их человек десять, а уж этих-то двоих в порошок стереть могут. Сон как рукой сняло. Хорошо, что вздремнул, силы пополнились. На тренировке как-никак вымотался. Смотрю: началось. Парня двое уже с ног сбили. Кто-то пнул его, лежачего. А один, по всему видать, главный в этой стае, схватил девушку. С него я и начал. Несколькими ударами уложил его, потом еще двоих, остальные не подошли.

Девушку звали Любой. Люба Кудрина. Она неотразима. И как хорошо, что я вступился. С ней легко как-то разговорились, будто бы знакомы много лет, хотя только встретились. Мы, оказывается, чуть ли не соседи. Она знает нашего отца. Театральное училище заканчивает. Договорились, что пойдем к ним пить чай. Но тут меня забрали дружинники. Сначала отправили в милицию. Потом в тюрьму. Дали десять суток. Вместо чая у Любы пришлось трое суток пить арестантский. Потом меня выпустили. Ильич вмешался. И то не сразу удалось. На третьи сутки в областной газете появился критический материал «За что наказали парня?» Газету с этой статьей я сохраню. Но кое-какие мысли запишу и в этот дневник. Мне понравилось рассуждение Журкина, корреспондента, который был вместе с Любой. Он пишет: «…Еще в трамвае мне можно было вступить с ними в схватку, которую, если рассуждать здраво, я заведомо бы проиграл. И я не побоялся бы проиграть. Меня волнует другое: ведь это же свои, с которыми я, не обученный технике бокса, должен биться ради их прихоти. Биться со своими? Не понимаю — зачем? Что мы не поделили?! Где наши интересы столкнулись? Нет такого? Поэтому возникает вопрос: свои ли это? Откуда в них этакая безнаказанная разнузданность, разухабистость? В трамвае людей было больше, чем их. И только один нашел в себе смелость вступиться за слабых. Он вел себя прежде всего как порядочный человек, и уж потом как мастер спорта. И за это его арестовали! И кто? Дружинники, возглавляемые старшим группы». Дальше он разбирает поведение Петра Васильевича. Показывает узость его мышления. Они все наказаны. А что толку? Газета, слава. Все это не что иное, как махание кулаками после драки. Сначала оплевали — потом говорим о геройстве. Справедливость восторжествовала. А поначалу она была нарушена! Даже до сих пор не могу себе поверить, что все произошло лично со мной. Считал, сделал доброе дело. А тут, оказывается, какой-то Петр Васильевич имеет на это другую точку зрения: не надо было мастеру спорта ввязываться. Что — мастер спорта не человек? Чурбан бесчувственный! На ринге несправедливость тоже бывает, сталкивался. Конечно, обидно. Но правильно говорит Ильич: вывод здесь один — надо готовиться и выступать так сильно, чтобы в своей победе не оставлять ни судьям, ни зрителям никаких сомнений.

А как быть в жизни? Может, хватит с меня и уехать куда-нибудь подальше? Сомнения и вопросы остаются. Это не мухи, от них так легко не отмахнешься. А Люба?

Среда.

Снова посещаю занятия. Стал известным, своего рода популярным. Все в группе подходят, жмут руки, хлопают по плечам. Ты герой у нас. Молодец! А мне стыдно. Не за себя — за Петра Васильевича. Еще сколько их, таких петров васильевичей? Сегодня после занятий Ильич сказал, что тренировки не будет, и я сразу отправился домой. Сижу, думаю. И вдруг звонок. Что-то не хотелось ни с кем говорить. Может, не брать трубку. Но какая-то сила заставила. Приятный женский голос звучал, вроде, совсем недалеко. Это была Люба. И меня словно током дернуло: ведь хотел не отвечать на звонок! Люба спросила: какие у меня планы. «Может, зайдешь ко мне? Поговорим. Журкин обещал подъехать». Пошел к Любе. Дома никому ничего не сказал: потому что никого не было. Записки даже не оставил. Все равно придут поздно. А я, наверное, вернусь раньше.

Когда я вошел в прихожую, Люба, не то чтобы искренне, а как-то очень радостно, поздоровалась со мной. «Здравствуй, Борис, здравствуй! Я заждалась тебя». И повела меня в свою комнату. На Любе была белая кофта и голубая, с двумя разрезами с боков, юбка. Все исключительно ей к лицу и придавало необыкновенный вид: посмотришь на нее — и глаз отрывать не хочется. Комната у Любы солидная — метров шестнадцать. Модно обставлена. На журнальном столике — газеты, пачка журналов «Театральная жизнь», «Америка», альбом с фотографиями артистов, на тумбочке, возле дивана, портрет известного в области артиста Чубатого. Народный. Посмотрел на обороте — как и ожидал — дарственная надпись: «Очаровательной и ласковой Любаше от н. а. РСФСР Чубатого с пожеланиями наилучших успехов на сцене и в жизни, если она может быть, кроме сцены. С искренним уважением». Дальше следовала витиеватая подпись.

Люба включила музыку. Музыка у нее классная — японская. Потом она сходила на кухню, принесла несколько тарелок с закусками, расставила их на столике, подошла ко мне, непринужденно села на валик кресла и грудью коснулась моего плеча. Меня в жар бросило. И я чувствовал, как щеки мои наливаются краской.

— Не возражаешь, если мы маленько отметим нашу встречу?

— А чего мне возражать? Все равно нельзя. Вы с Александром можете. Я пью только соки. Кстати, а где Александр?

— Ты что, меня испугался?

— Нет, почему же? — врал я. На самом деле я впервые был в гостях у девушки. — Просто интересно бы поговорить с ним.

— А со мной, значит, неинтересно? Оставайся один за это! — И она упорхнула в кухню.

Вскоре она оформила столик. Полбутылки коньяка, бутылка шампанского и две литровых банки сока: виноградного и сливового с мякотью. Это для меня, подумал я, и не ошибся. Словно читая мои мысли, она спросила, нравится ли, и сказала, что ей тоже нравится сливовый с мякотью. А почему так долго не появляется Александр?

Люба поставила на стол фужеры. Довольно объемистые, хрустальные. И сказала, что все готово, если бы Александр был, можно и начинать. А вот и звонок. Телефон несильно тарахтел где-то за креслом. «Может, это Александр?» — спросила Люба, улыбнулась и взяла трубку.

— Что случилось? Ну, Саша, ты ведешь себя не как мужчина. Сказал приду — приходи! Ну часа через два. Ждем. Лучше поздно, чем никогда. Привет Борису, передаю. Ждем.

А нам неплохо и одним, подумал я. Люба выпила немного коньяка, потом фужер шампанского. Я пил сок. «Давай станцуем? — предложила она. — Люблю это старое танго. Какая грустная, красивая мелодия. Мне очень нравится. Жизнь иногда тоже бывает слишком грустной. И хочется, чтоб кто-то тебя приласкал, пожалел». Потом мы сменили музыку. Включили современную. Ее ритмы быстро изматывают, а главное — быстро надоедают. И когда Люба устала, сели на диван. И тут же она самым серьезным образом предложила:

— Давай помечтаем вслух. Будем говорить друг другу только правду. Откровенно, без утайки. Принимается? Ну и прекрасно. Раз я предложила, то и начну. Когда я впервые увидела тебя — обалдела! Как ты здорово разделал их! Я так радовалась! Если бы ты знал! Я боготворила тебя. И подумала: за таким парнем — хоть на край света. С ним куда угодно пойду. Не страшно. И не только это. Потом, когда ты шел рядом со мной, я тебя всего разглядела. И подумала: не только сильный, но и красивый. Говорить умеет. И мне захотелось прикоснуться к тебе. Положить голову на грудь. И гладить тебя. Обнять. Это, подумала я, видимо, судьба. Разве не так? Только честно? — Она обняла меня за шею и долго смотрела в глаза. — Только честно! — Она такая горячая. И нежная. И мне было очень хорошо, как никогда в жизни, я даже притих от счастья. Но она прикоснулась к моим губам и сказала: — Говори.

— Мне, — начал я, — ты тоже понравилась. Очень понравилась, и я подумал: сколько живем здесь, рядом, а раньше почему-то не встречались. Как жаль! И опять. Не совсем повезло. Она, наверное, с этим парнем. Такая красивая. Мне хочется, ужасно хочется идти с ней как можно дольше и говорить, говорить. Обо всем, что нас окружает, что знаем, что видим.

Когда я говорил это, она прижалась ко мне и мы долго сидели молча, и нам было так хорошо, что я думал, лучше и не бывает. А потом она говорит:

— А почему в жизни мы, как правило, бываем неискренние? Думаем одно, а говорим — другое. Кого стесняемся, зачем стесняемся. Вот и сейчас. Разве тебе не хочется меня обнять, поцеловать? Только честно? Мы же договорились.

— Хочется.

— Чего же ты боишься, глупый? Я ведь тоже ужасно хочу, чтобы ты меня обнял. Очень хочу. Очень.

Мы обнялись и стали целоваться…

Вторник.

Я все дни хожу и только и думаю о Любе. Мне видятся ее профиль, ее губы, ее упругие груди. Тот вечер был у меня первый. Какое счастье, что мне встретилась Люба! Она говорит, что я не умею целоваться. А сама умеет все. Знает все. И она меня научила. Мне было стыдно. Но она такая ласковая, добрая, что с ней все не стыдно. И хорошо, что первой я встретил Любу. Домой я летел как на крыльях. Хотелось жить и что-то сделать большое, существенное. Я чувствовал, как распирает грудь от свалившегося на меня счастья. Теперь я понял, почему Ильич оберегал меня от этого. Хитрый, все знает. На то он и тренер, чтоб знать. Интересно, догадается он или нет? После тренировки, когда мы приняли душ и поехали домой, он спросил:

— Ты сегодня, как зверь работал! Однако, братец, устал больше и раньше, чем бывало. Влюбился что ли? Давай по-мужски, откровенно. Все равно меня не проведешь. Красивая? Ну, смотри мне. Может, не стоит того, чтоб отрывать тебя от спорта? В любом деле, чтобы достичь высот, надо много заниматься только этим делом. Заниматься все свободное время. И всего себя отдавать ему. Надо показать себя в боксе. Показать достойно. Ты можешь. И это самое главное для тебя. Все может обождать. Бокс ждать не может.

Прав, видимо, Ильич. И даже не видимо, а точно: прав. Но он не знает, как я счастлив, как я люблю! Ведь Люба такая женщина — умереть можно!

Среда.

Ходил смотреть на тренировки Вадика. Братик уже неплохо выглядит. Посмотрел его тренировочный бой. Когда он пропускал удары, я не мог этого видеть — отворачивался. Надо ему показать, как уходить от ближнего и левого прямого. Он его все время пропускает, а соперник, пусть и не сильно, но клюет и клюет. Хорошо, что мать и отец не ходят смотреть бокс. Особенно мать. Она бы вся испереживалась. Милая мама! У нее величайшее горе — поврежден позвоночник. И отнялись ноги. Плакать хочется. Вадик, не стесняясь, плакал при мне. И меня расслезил. Как будем без мамы? Нам все отец готовит. Лишь белье сдаем в бытовку. Обычно я или Вадик. Хорошо, что прачечная рядом. А полы моем сами. Мы согласны все делать, лишь бы мама поправилась.

Пятница.

Видел вчера Петра Васильевича. Крестника своего. Серость, тупица! Он было рванулся ко мне навстречу, но я резко отвернулся и пошел прочь, даже в другую сторону. Зачем он мне? Что у нас общего? Ничтожество! Хотя газета и придала мне некий ореол великомученика, а для чего мне это, зачем? Сначала оплевали, облили грязью. Мастер спорта избил. Записать такое в протокол?! Ведь это ж надо! И в самом деле, подлость человеческая — беспредельна. Что же это такое? Куда мы идем, если в нашем передовом, социалистическом обществе такие эксцессы возможны? Да и не только такие, оказывается, и более существенные есть. И поражает, что всю жизнь мы учили, зубрили одно, а в действительности этого не было. В действительности было совершенно другое. Сколько нам долбили, что Бухарин — враг народа, враг народа. И никакой он и не враг. Он, оказывается, любимец Ленина. Он был врагом, но не народа. Выходит, мы учили совсем не то? От нас скрывали, нам преподносили заведомо приукрашенное в определенную тональность то или иное событие. Кто-то определял цвета краски, кто-то готовил краску и кто-то употреблял ее в действие? Учились, учились, а на деле, выходит, ничего истинного не знаем. Даже стыдно становится за все. Как же тут жить? А ругаем запад, когда в своем доме так далеко до порядка.

Неожиданно в прихожей зазвенел звонок — резко, настойчиво. Кто же это такой нетерпеливый, подумал Никаноров. Он взял линейку, закрыл тетрадь и направился к выходу. На всякий случай взглянул в глазок: у двери стоял шофер диспетчерской машины.

— Тимофей Александрович, в горячепрокатном цехе вышло из строя обжимное устройство.