На крутом переломе

Глава XX

В пятницу, к концу рабочего дня, Никанорову позвонил сын, сказав, что уезжает с ребятами порыбачить на известный в области остров, что неподалеку от Макарьева монастыря.

— Поедем на катере, — делился подробностями Вадим. — Вернусь через неделю, в воскресенье. К вечеру. А может, и в понедельник.

«Странно ведет себя Вадим. Опять в крайность ударился. Отпустил бороду, как у Фиделя Кастро. Народниками увлекся. Домой возвращается поздно».

Сделав сыну несколько замечаний, чтоб поосторожней был на воде, Никаноров невольно подумал: надо, пожалуй, позвонить Ольге. Давно не встречались. Она знала, что на заводе проверка по качеству. Не обижается. А может, сердится? Ведь сколько не звонил. Каково ей? Все-таки молодая. Странно: когда последний раз встретились, Никаноров вдруг почувствовал, что, видимо, в нем что-то поугасло к ней. И даже подумалось, что может это было их последнее свидание. Ему надоели ее слезы при расставании. И не только слезы: требования куда-нибудь подальше уехать.

— Тебе со мной хорошо? — спрашивала Ольга.

— Хорошо.

— В чем же дело? Тогда давай бросим все и махнем хоть на север, хоть на юг. Лишь бы вместе. Дальше я не могу так. Надоело! Вечно от всех прятаться. Скрываться! Обманывать. Неужели я не могу быть счастливой? Неужели не могу ходить по улицам, в кино, в театры, не оглядываясь? Сколько может продолжаться эта подпольная жизнь? Поцелуи украдкой!

Никаноров молчал. Он понимал: Ольга права. Времени прошло немало, как они знакомы. Пора бы и в самом деле принимать какое-то решение. А оно не принимается. Не может же Ольга заменить Вадиму мать? Наверное, так ставить вопрос нельзя. Дело не в матери. Как они воспримут друг друга? Что скажет Вадим, если я решусь жениться на Ольге? Можно ли мне это делать, если поиски Марины еще не окончены. А может, эти поиски — лишь отсрочка? Никому не нужная. Он уже настолько привык к Ольге, что ему казалось — они знают друг друга много лет. Так и не приняв никакого решения, он одевался и собирался уходить. Ольга же, уткнувшись в подушку, не стесняясь плакала и не шла закрывать дверь — продолжала нагой лежать в кровати.

В дверях, вконец расстроенный и мысленно ругая себя за то, что приехал, Никаноров говорил:

— До свидания, Оля! Закрой дверь, Оля, закрой!

Она молчала.

— А если кто зайдет? — не то спрашивал, не то разъяснял он.

— Ну и пусть! Тебе-то не все ли равно.

Никаноров возвращался, целовал и успокаивал ее. Ему было тяжело в такие моменты. И иногда в самом деле вспыхивало желание: плюнуть на все и махнуть куда-нибудь к черту на кулички. Стоя на коленях и положив голову на грудь Ольги, Никаноров испытывал большое желание остаться. И не мог. Что подумает Вадим? Потом Ольга успокаивалась. Тихо обнимала его, касалась щеки, и без слез говорила:

— Извини, меня. Не обижайся. Ты ведь понимаешь. Что-то нашло. И уходи… Быстрее! Все!

После этой фразы она уже никогда не говорила ни слова. И Никаноров, зная ее состояние и что будет потом, молча уходил, и она тоже молча закрывала дверь, глядя куда-то вниз, или в сторону, на вешалку. Именно такой была концовка их последней встречи. Давно это было. И то раздражение, которое у Никанорова было и на нее и на себя, теперь уже прошло. И ему захотелось увидеть Ольгу, поесть ее чебуреков. Как только напишу отчет, позвоню ей. Никаноров снова с подъемом занялся своими делами. Он готовился к выступлению на заседании бюро райкома, где должен был докладывать о состоянии работы на заводе по качеству. Едва он успел закончить черновой набросок, зазвонил личный телефон, номер которого он давал не всем, а только самым близким и членам семьи. Интересно, кто?

— Здравствуйте, Тимофей Александрович! Вы совсем про меня забыли. Я права или нет? Долго не молчите. Отвечайте сразу.

Звонила Ольга. Сказав последнюю фразу, замолчала, ожидая ответа: они условились о такой форме разговора, когда кому-то из них хотелось знать правду, как в тесте, тут же, не допуская никакой паузы, отвечать сразу.

— Нет, не забыл. Даже думал позвонить тебе, как только допишу отчет. Минут через тридцать пять я бы набрал твой номер. — Никаноров был искренним. Со времени последней встречи прошло, наверное, около месяца. И чувства обиды, раздражения на Ольгу у него уже не было. Хотя где-то в глубине души мысль услышать еще не раз приглашение куда-нибудь уехать теплилась. А что поделаешь? Правда на ее стороне. Вслух он сказал: — Я рад твоему звонку. Рад услышать твой голос. Это честно.

— Тогда есть предложение. — Ольга заговорила радостно. — Съездить на два дня в дом отдыха. У нас путевки продавали. Я и купила. Две. Как вы на это?

— Положительно. А что за дом отдыха?

— «Золотая осень». В лесу находится. Место прекрасное. И до речки километра полтора. Я бывала там несколько раз. И добираться недолго.

— Зачем нам автобус. Поедем на моей машине. Я теперь сам себя вожу, и от этого даже лучше себя чувствую. Все как на дикаря смотрят. Даже ненормальным считают. — Планируя встречи с Ольгой, которые проходили не у нее на квартире, Никаноров старался предусмотреть, чтоб не было возможности столкнуться нос к носу с кем-то из знакомых, особенно заводских, чтоб место встречи находилось как можно дальше от города. Предложенное Ольгой место его устраивало. Договорились, что поедут в субботу, сразу во второй половине дня, когда он успеет закончить самые неотложные дела.

— Ждите моего звонка. Как буду выезжать — позвоню. До встречи, Оля. Целую и крепко обнимаю.

— Я тоже.

Почувствовав подъем, Никаноров на одном дыхании переписал черновик, прочитал его, а схемы просматривать не стал, запланировав сделать это на другой день. А что если пригласить Ольгу домой? Оттуда прямо. Можно. Ведь Вадима не будет целую неделю. Однако раньше я никогда этого не делал. И сама Ольга желания сходить ко мне в гости не высказывала. Пожалуй, неплохое правило. И не стоит его менять. А как захотелось увидеться с Ольгой! Может, все-таки позвонить? Но позвонить не успел: без предупреждения нагрянул новый первый секретарь обкома, сменивший Богородова, которого свояк из ЦК перетащил в Москву, — Напольнов, чтоб ознакомиться с заводом и выяснить возможности создания бригады по газификации.

— У нас трудное положение с газовщиками. Задыхаемся, — вводил в курс дела секретарь обкома Напольнов, невысокого роста, с хорошо уложенными, но уже поседевшими волосами молодой человек. — А люди раскусили, какую выгоду они получат, если в дом проведут газ. И на прием ходят в обком, в облисполком. Целыми улицами. Притом из сельской местности больше, чем с рабочих поселков. А в этих поселках ваши люди живут. По плану у нас там работают службы. Но численность их мизерная. Мы к вам и приехали затем, чтобы обратиться за помощью. — Секретарь замолчал и пытливо посмотрел на Никанорова.

— А в каком виде эта помощь? — поинтересовался директор, еще не понимая, к чему клонит первый секретарь.

— По примеру вашей агроколонны. Нужно подготовить на заводе бригаду газовщиков. Мы обеспечиваем им фронт работ. Так что польза взаимовыгодная.

Никаноров знал, что сотни домов на поселке, прилегающем к заводу, были личными и не газифицированными. Жильцы и к нему не один раз приходили с вопросом: «А когда будут газифицировать наши улицы?» По плану, — отвечал он. И знал, что этого плана многим придется ждать годы, а иным и не дождаться — возраст не даст. Поэтому, без труда уловив суть просьбы первого секретаря обкома и выгоду для коллектива завода, он согласился.

— Мы создадим такую бригаду. И затягивать не будем.

— Надеюсь, Тимофей Александрович. — Напольнов пожал руку Никанорову и вышел, категорически запретив директору провожать его, сказав на прощание: — В случае чего обращайтесь прямо ко мне. В любое время.

— Хорошо! — ответил Никаноров и подумал, что будто сердцем чувствовал, что не надо уезжать. И правильно, что не уехал. А ведь чуть было не уехал!

С утра следующего дня, чтоб не откладывать выполнение обещания в долгий ящик, Никаноров провел совещание инженерного состава, на котором были намечены основные меры по созданию бригады газовщиков, определили ответственного — главного инженера завода. Потом вплотную стал заниматься текучкой.

Без труда дождавшись полудня, Никаноров проехал в свой гараж, проверил готовность машины. Почти полный бак и канистра в багажнике. Домой Никаноров поехал на своей «Волге». После покупки она почти не изменилась — раньше он мало прибегал к ее услугам— поэтому блестела как новенькая. Она и в самом деле не была старой: Никаноров пользовался ей очень мало. Вадим водительских прав еще не заимел. Однако настроен, как он выражается, «катать тачку самостоятельно». Пусть катает. Разве жалко?

Когда Никаноров подъезжал к дому, люди невольно обращали внимание не на него, а на его машину. Их особенно привлекал цвет ее — черный. Блестящий, свидетельствующий о респектабельности, о принадлежности к сильным мира сего. Вот ведь как получается, думал Никаноров, все сначала смотрят на машину, а уж потом — на меня. Так и при знакомстве иногда бывает, что некоторые сначала спрашивают, где работаешь, кем? А уж потом, узнав твой пост, положение в табели о рангах, начинают в соответствии с этим и вести себя: или уважительно — если сами ниже, или снисходительно, панибратски — если пост их окажется выше. Может, и не всегда так, но бывает. Как ни крутись, а место тоже красит человека.

Заложив в сумку необходимую провизию, бутылку коньяка и шампанского, несколько технических журналов и роман-газету, Никаноров вначале позвонил на завод, сказав, где его искать в случае экстренной необходимости, а потом набрал номер телефона Ольги.

— Вы готовы?

— Да-а! — протянула она не торопясь, игриво. Так она говорила всегда, когда была в хорошем настроении.

— Я выезжаю. Буду ждать тебя на соседней улице.

Первый день прошел без каких-либо неожиданностей. Их устроили в прекрасный двухместный номер. И они, пообедав, сразу стали жить по распорядку, установленному для отдыхающих. И все свободное время планировали, исходя из этого. Им нравилось прогуливаться по липовым аллеям. В ужин послушали сообщение администрации о том, что вечером отдыхающих ожидают танцы.

— А мы потанцуем в комнате, — сказала Ольга. — Когда-то я думала, что буду ходить на танцы бесконечно. Теперь поняла, как глубоко заблуждалась. Нельзя всю жизнь только танцевать. Можно и лето красное пропрыгать. Да и возраст сказывается. К тому же и песни, и танцы нынче совсем другие. Мелодия ушла куда-то в небытие. На первом плане грохот, шум. Ритм, бешеный ритм! Таково дыхание нашей эпохи. Это не всем по силам.

— Может, тебе на танцы хочется? — поинтересовался Никаноров. И про себя подумал: пока бы она ходила, я посмотрел бы новые журналы. Вслух сказал: — Можешь сходить. Если и не танцевать, то посмотреть.

— У меня другое желание.

— Какое?

— Пройтись еще раз по липовой аллее. До чего же хороша! Не правда ли?

— Хороша. — Никанорову аллея нравилась тоже, но, когда, изучая территорию и окрестности дома отдыха, они прошли по ней несколько раз взад-вперед, он вдруг ощутил потребность заняться чем-то серьезным. Выступление переписал еще раз рано утром. Чем же теперь заняться? Пожалуй, просмотрю журналы. Ладно сообразил взять их. Отдыхать мы совсем не умеем. А когда отдыхать? Все дни на заводе. Лишь бы никаких ЧП не было. А Ольге, может, и в самом деле, сбегать на танцы? Нет, и ей там нечего делать. Она права: мы безнадежно устарели. Отстали от моды. Сейчас не до танцев. Да и по аллее идти еще раз, хотя она и красивая, тоже не хочется. Но Ольга тихо сжала ему руку, и отказать ей у него не оказалось смелости.

Через несколько минут Никаноров в душе нещадно ругал себя за то, что согласился: лицом к лицу они встретились с Пальцевым.

— О, Тимофей Александрович! Какими судьбами? Вот не думал, не гадал, что вас здесь увижу. Да не одного! — Пальцев мельком взглянул на спутницу директора, про себя думая: «А у директора губа не дура. Вон какую птичку прихватил!» Вслух негромко сказал: — Я рад, что мы встретились. Поскольку, недавно вернулся из-за границы, приглашаю вас к себе. Конечно, если вы не возражаете. Могу кое-что рассказать. А главное — отведу душу. Может, развеюсь немного. Настроение у меня — хоть волком вой. Между прочим, поздравляю вас, Тимофей Александрович, с выдвижением в кандидаты. Народный депутат республики — это очень не плохо. Если все получится.

— Спасибо, Виктор Александрович.

— Спасибом не отделаетесь. Интервью, так другому корреспонденту. Читал. Читал. И даже немножко обиделся.

— Но ведь вы за границей были?

— Вот именно.

— Так что не обижайтесь. А что, у вас неприятности по работе? С чего это вдруг захотелось по-волчьи завыть? — Никаноров посмотрел на Пальцева и заметил, что он слегка под хмельком.

— Есть причины… Хотите знать, какие?

— Хотим.

— Тогда идемте ко мне.

Пальцев жил в отдельном одноместном номере. Все здесь соответствовало его большому положению: просторная комната для гостей, телевизор, кухня с холодильником, ванная, туалет, телефон.

— Посидите немного. Я мигом, соображу что-нибудь. — Он включил телевизор и скрылся на кухне.

— Ничего устроился! Кто такой? — Ольга не скрывала своего удивления. — Почему не познакомил?

— Это и есть тот самый Пальцев, о котором я тебе рассказывал.

— А-а, понятно. Вижу, вы с ним совсем на короткой ноге? Друзья?

— Да, как-то получилось, что мы подружились. — Никаноров вспомнил, как в последний раз с Пальцевым вместе они были в бане. Парились. Потом пили чешское пиво, и Пальцев чуть ли не с восторгом рассказывал о своем материале, получившем широкую известность. В нем речь шла об использовании служебного положения, которое допустили три солидных руководителя. «Лучший в номере!» — уточнял Пальцев. «Что же теперь-то у него стряслось?» — подумал Никаноров. И почему-то, взглянув на Ольгу, сказал: — Шило в мешке трудно утаить.

С подносом в руке появился хозяин.

— Помогите, пожалуйста, расставить, — обратился он к Ольге. — Не знаю, как вас звать. Тимофей Александрович не то случайно, не то умышленно не познакомил. Скрывает.

— Ольга! — Ольга сама назвала имя. И принялась устанавливать закуску на стол.

Когда все было готово, Пальцев налил в рюмки коньяку, поднялся и сказал:

— По праву хозяина скажу первым. Не обижайтесь. Бывает, что в жизни человека наступают тяжелые времена. Глаза бы ни на что не глядели. Особенно, когда человек один. И вдруг идет этот человек по дороге. Идет грустный, разбитый и встречает друга. Такого, с которым знает, можно отвести душу, можно быть откровенным. Какое счастье иметь такого! За встречу с другом!

Потом выпили еще. Закусили.

— Что у вас за неприятности? — напомнил Никаноров.

— Помните мою статью? Про трех ответственных?

— Помню, конечно. Читал. И не только я. Некоторые, что и говорить, честили вас за нее на чем свет стоит. А в бане вы говорили, что материал лучший в номере. Почему же так ругали?

— И в самом деле. Нехорошо все получилось. Начальник госторгинспекции по моей вине десять лет получил.

— Как же так? Ведь у вас материалы следствия?

— Вот именно, что материалы следствия. Коротко напомню. Для Ольги. Леонтий Микетин обвинялся в том, что получил, якобы, две взятки. По двести рублей. Это было подтверждено свидетельницей. Криминал уже есть. И есть статья уголовного Кодекса. По ней полагается до десяти лет. С конфискацией имущества. Далее. Пост у Микетина немалый, возможности большие. Используя служебное положение, он брал спирт, сухое вино. Но не себе. Для угощения рабочих, которые ремонтировали помещение организации. Короче, всякого криминала набралось вроде немало. А когда подсчитали, сумма получилась не солидная — меньше тысячи рублей. Крупным дело не назовешь. И можно было его закрыть.

— Как закрыть? — удивилась Ольга.

— Очень просто. Исключить из партии. Освободить от работы. И бывай здоров. Один из зампредов облисполкома предложил такой вариант. Но бывший первый не поддержал, он любил поддерживать только первых. Для других коммунистов милосердия у него не находилось. А на Микетина он попросту обозлился. Как же так. Человеку только недавно присвоили звание «заслуженный работник», а он подводит?

Используя для этого каждый удобный случай, стал нагнетать атмосферу. «Нас Микетин подвел». «Микетин не оправдал доверия». И в этом духе говорил на каждом активе, на каждом исполкоме. А заявления первого тоже принимались во внимание не только в процессе следствия, но и в процессе суда. Как же? Формально все обстояло не в пользу Микетина. Хотя весь криминал — меньше тысячи рублей. Но сам по себе факт поучительный. Коммунист — взяточник. Да к тому же коммунист руководитель. Да недавно награжденный. Вокруг этого все и закрутилось. Когда в управлении внутренних дел мне представили материалы следствия, я тоже пришел к выводу, что человек зарвался. А когда показал троих таких — получилось неплохо. Материал вышел читабельный. Газета в киосках — нарасхват! А в это время дела всех троих уже рассматривались в суде. И тут статья. Выходу ее больше всех радовался заместитель прокурора области, подписавший санкцию на арест. И еще один из руководителей города тоже был доволен выходом статьи — он разрешил арестовать человека. Но больше, конечно, доволен был зампрокурора. И начальник УВД. Говорят, когда зампрокурора подписывал ордер на арест, сказал: «Фактуры тут маловато. Чтоб к понедельнику разговорился». Арест производили в пятницу. И сумма в это время исчислялась в пределах трехсот рублей. Дальше все пошло как по нотам. К понедельнику Микетин и свидетели наговорили чуть не на тысячу. А финал Микетина поразителен: сумма нанесенного им ущерба где-то семьсот двадцать шесть рублей. И за это ему — десять лет. Я виновен в этом.

— А в чем ваша вина? — спросила Ольга.

— Вина моя в том, что своим выступлением в газете оказал давление на суд. И хотя вменяемое Микетину преступление, оцененное в тысячу рублей, уменьшилось чуть ли не наполовину, наш советский, самый демократический и справедливый суд определил максимум: десять лет.

— А в чем заключалось давление на суд? — поинтересовалась Ольга. — В газетах полно таких материалов.

— Вот именно: полно! Вина моя в том, что опубликовал статью до вынесения приговора Микетину судом. Я «установил» виновность человека, сформировал общественное мнение. Я нарушил Конституцию. Виновность человека у нас определяет суд. Но меня очень просили дать статью два человека. — Пальцев умолк. Задумался. Видимо, решал: стоит ли называть их, или нет?

— Кто же такие? — спросил Никаноров.

— Начальник УВД и заместитель прокурора области. Я с ними был свой человек. Они упрашивали меня: «Ведь все и вся подтвердилось». И успокаивали: «Не бойтесь. У Микетина сумма не такая, чтобы за нее дали максимум. Годика четыре схлопочет. Это по-божески». Как видите, уговорили.

— Что, судья перестраховался? — спросила Ольга. Слушая, она раскраснелась, глаза ее заблестели.

— Выходит так. Он исходил из того, что было уже создано мнение общественности. Нашей газетой подготовлено… К тому же судья знал мнение и первого. При определении срока судья принял это к сведению. Газете ответ давать будет обком партии. А первый тоже имел свою точку зрения на происходящее, что тоже сыграло свою роль. Давайте еще выпьем? По чашечке кофе? Пожалуйста.

Пальцев, побледневший, налил всем кофе, предлагая сгущенку или сахар. Сам тоже пил с наслаждением.

— Может, выйдем погулять? — предложил Никаноров.

— Можно. Но через некоторое время. Позвольте мне уж до конца излить душу? — попросил Пальцев.

— Мы согласны, — Ольга удобней устроилась в кресле.

— Вот и хорошо. А началось все с письма, — Пальцев вытянул ноги и принялся делиться тем, что у него наболело. И о чем никто никогда больше не узнает. — Так вот. Получил я одно письмо. Весьма любопытное. О том, что при дознании допускаются недозволенные приемы.

— Неужели бьют? — удивилась Ольга.

— Да, наблюдается и такое. В практике нашей милиции имеются случаи, когда требуемые показания выжимают силой. Вот такое письмо пришло на корпункт. И на нем подпись конкретного человека. Письмо попало «оттуда»! Меня оно очень заинтересовало. Ведь «оттуда»! Неспроста, значит. Писал бывший шофер бывшего директора спиртзавода. Он жаловался на то, что начальник УВД запугивал его. Сам вел допрос. Он, дескать, сказал, что если не скажу всю правду про директора, то сгноит в тюрьме и меня, и всю мою семью. Я отказался наговаривать. Потом меня били. Подсаживали ко мне каких-то типов. Что они со мной делали! Я теперь сидеть не могу. Неужели это в нашем социалистическом обществе? Неужели это наша, самая гуманная советская милиция? Помогите, Христа ради, спастись от произвола. Так я познакомился с новым начальником управления внутренних дел Юрием Петровичем Устаркиным. Понятно, что он забеспокоился. И на все мои просьбы реагировал мгновенно. Я попросил, чтобы встретились четверо: я, шофер, начальник УВД и прокурор области. Такая встреча состоялась. И что вы думаете?

— Все подтвердилось! — высказала предположение Ольга.

— Увы, — продолжал Пальцев. — Шофер отказался от своего письма. Потом суд. И на суде шофер опять выступил с обвинением в адрес Устаркина. Обвинение прозвучало столь убедительно, что суд вынужден был прервать заседание до выяснения особых обстоятельств. Через три дня суд возобновил работу. Шофер отказался от своих показаний. И все стало на круги своя. Но где-то прошел слушок, что Устаркин сам приезжал к шоферу в камеру.

— Про Устаркина много всего говорят, — начал Никаноров.

— Порядок в области навел. Разных дел завел столько, что люди заговорили: а куда смотрели раньше? Правда все это?

— Да, — отвечал Пальцев, — он раскрутил машину на полную катушку. Как-то, в откровении со мной сказал: «Я человек в области новый. Меня пока никто не знает. Но скоро узнают все». Как видите, слов на ветер не бросал. Его узнали.

— А что он сделал? — Ольга восхищенными глазами смотрела на Пальцева.

— Устаркин оказался настоящим сыщиком. Он накрыл самые злачные, наиболее соблазнительные и доступные для правонарушений места: спиртзаводы, мясокомбинаты, все «огненные точки» общепита и торговли — столовые, магазины, ларьки и «чапки» по продаже пива. Дел получилось много: Богородское — директор кожевенного завода был замешан в подпольной организации сбыта кожи. Рассказывают, что у его дома, он жил в частном доме, стояла под крышей бочка. Обыкновенная железная бочка. В нее стекала дождевая вода. Все это видели. А оказалось, что вода в бочку не попадает. В ней он держал спирт. Московское дело — директор пищеторга обвинялся во взяточничестве. Дело по спиртзаводу. Здесь целый список. Дело по начальнику общественного питания. И ее заму. Эти две бабенки одна одной стоят. Интересно они вели себя на суде. Зама спрашивают: «Почему вы стали сожительствовать с проверяющим?» — «Начальница велела». — «Сколько вы с ним жили?» — «Все время, пока длилась проверка».

— Уму непостижимо! — возмутилась Ольга. — Зачем же рассказывать про свои постельные тайны?

— Заставят, — ответил Никаноров. — Будешь говорить и не такое.

— Видимо, это так, — согласился Пальцев и продолжил перечисление дел. Помню еще дело по медицинскому институту. Дел, действительно, было заведено много. Сотни людей подверглись аресту. Однако Устаркин был недоволен. Ему хотелось, чтоб хоть одно из них получилось как ростовское. Но, оказывается, желания мало. Однако палку он гнул сильно. И все старался выйти на сильных мира сего. На самых, самых. А зачем это — понять нетрудно. Случались и переборы. Однажды майор милиции и сержант, увидев у магазина черную «Волгу», решили выяснить, в чем дело? Кто это посмел использовать служебный транспорт в личных целях?! Было такое указание, помните?

— Помним, конечно, — ответил Никаноров. — Мы часто бросаемся в крайности. А потом все остается, как и раньше.

— Вот именно, — продолжал Пальцев. — Эти двое тоже, видимо, распределили свои обязанности. Сержант останавливает шофера и умело вправляет ему мозги за нарушение. И бедный шофер лишь глазами хлопает — не знает, что ему делать, стоит и мнется с ноги на ногу. А майор тоже решает показать себя, останавливает второго пассажира и начинает допытывать и поучать.

— Вы что здесь делаете?

— Вафли купил. Пряников. Лимонаду пару бутылок.

— А еще что?

— Разве возбраняется? А еще я посмотрел, как организована торговля.

— Вы что, — наседал майор, — не знаете, что на служебном транспорте останавливаться возле магазинов нельзя?

— А кто вам дал право меня отчитывать? Что вы себе позволяете, товарищ майор? Я все-таки председатель райисполкома. — Повернулся и ушел.

— А чем дело кончилось?

— Об этом случае сообщили в облисполком. Разговор состоялся на заседании исполкома. Его привел в своем выступлении секретарь облисполкома. Он сказал, что, дескать, есть жалобы на работу органов внутренних дел. Они останавливают всех. И везде. Даже свадебные процессии. Скоро дойдет до того, что и катафалки станут проверять. Сказал и сел. Люди одобрительно зашумели. Но Устаркин не спасовал, попросил слова и тут же выступил. Сказав, что делается по нормализации обстановки в области, добавил в заключение: «Если потребуется, будем и катафалки останавливать». В зале все притихли. Секретарь исполкома тоже. С озабоченно умным видом он уткнулся в бумаги и тихо краснел. Да и не только он. Никто не дал отпора Устаркину. А итог с майором, после вмешательства председателя облисполкома, таков: он ездил в район к председателю исполкома чтобы извиниться, но тот его даже в кабинет не пустил.

— Правильно сделал! — воскликнула Ольга. — Перегибов таких у нас сколько хочешь.

— Мне, — начал Никаноров, — директор с «Буревестника революции» рассказывал. Как-то шофер отвез его домой и говорит: ко мне, дескать, подходил сегодня работник милиции, удостоверение показал. Потом о том и сем побалакал и заявляет: у нас к вам просьба. Сообщать нам, куда ездит директор, с кем. Часто ли это бывает. И прочее. Оказывается, последовала команда проверить всех руководителей крупных предприятий и организаций, промышленных и сельскохозяйственных. И работу повели с шоферов.

— Вот так мы и живем. Весело, не правда ли? — Пальцев посмотрел на гостей и добавил: — Давайте выпьем еще по чашечке кофе? Не утомил я вас?

— Ничего! Очень интересно было познакомиться с вами, узнать, что в области происходит, — ответила Ольга и спросила: — А как руководство на все это смотрит? Что оно одернуть Устаркина не может?

— Выходит так.

— А почему?

— Это, конечно, вопрос. И еще какой! Видимо, Устаркин имеет мощную поддержку наверху. Когда пришло постановление Президиума о присвоении ему очередного звания, в обкоме и облисполкоме удивились. Представление на него никто не подписывал, никто не согласовывал. Зато пришлось поздравлять. Тут много вопросов. Но у меня из головы не выходит Микетин. В принципе, дело могло ограничиться партийной комиссией. Разобрались бы. На худой конец, исключили из партии, сняли с должности. Ведь и это — тяжелейшее наказание. Жаль, что бывший первый не пошел на это. Очень жаль… Потому что теперь точно известно, что деньги, которые свидетельница передавала Микетину, шли на угощение проверяющих. А человек пострадал. И вот теперь я думаю, как же быть, что сделать для облегчения судьбы Микетина? Пока не знаю.

— А по роддому, что слышно? — спросила Ольга. — Про него такие страшные вещи рассказывали, будто детей подкладывали, продавали — жутко даже. А теперь, оказывается, факты не подтвердились. Я слышала, что при задержании и допросе, еще в кабинете главного врача, состоялся такой разговор. «Вы взятки брали?» — «Нет. Слово коммуниста». — «Как вы можете отрицать, если налицо факты? А еще член партии. Где ваш билет? Разрешите посмотреть?» Главный врач открыла сейф, подала партбилет. Майор, проводивший следствие, взял его, и, не глядя, не раскрывая, бросил в урну. А теперь, говорят, ее оправдали?

— Все правильно. Верховный суд республики оправдал. Артемову восстановили в партии. Она в ЦК была на приеме. А на работе не восстанавливают.

— Как это понимать?

— Очень просто. Есть Указ Президиума Верховного Совета. И в соответствии с этим вышел приказ горздрава. Послушайте, — продолжал Пальцев, — что он гласит: «Пункт первый. — Восстановить т. Артемову в должности главного врача. Пункт второй. — Освободить т. Артемову с должности главного врача за имеющиеся недостатки в организации лечебного процесса». И теперь муж ее, имея на руках Указ Президиума, ходит от одной инстанции к другой. От председателя облисполкома, в обкоме партии уже не принимают, в облздрав. Потом в горздрав и все остается по-старому: те два пункта никто менять не собирается. Видимо, в горздраве с кем-то начинают согласовывать этот вопрос и никак не согласуют. Замкнутый круг. От всего этого, когда много знаешь, очень устаешь. А иногда становится так обидно за нашу действительность, что хочется, и в самом деле, волком взвыть. Это куда проще, чем «волком выгрызть бюрократизм». А сколько у нас таких случаев, как с Артемовой? Много. К счастью, теперь это уже прошлое. И было бы очень хорошо, если бы такое прошлое никогда больше не повторялось.

Пальцев посмотрел на пепельницу: окурков в ней набралось уже порядком.

— Еще одну! — извинился он. — Как говорится, на дорожку.

— Кстати, а что там с редактором получилось? — начал Никаноров. — Областная газета и столько времени без редактора была. Говорят, первый предложил председателя партийной комиссии? Мне Кленов рассказывал. В Москву послали — там кандидатуру области не поддержали.

Никаноров знал такие случаи, когда бывший первый секретарь обкома Богородов, правда неизвестно с чьей подачи, выдвигал на первые роли людей из своего аппарата, которые ничем особым себя не зарекомендовали.

— Кленов? — уточнял Пальцев. — Это председатель вашего райисполкома?

— Он самый.

— Было такое, — согласился Пальцев и охотно стал делиться, как все произошло. — Миловидов давно комиссию возглавляет. Человек сам по себе — неплохой. Ничего не скажешь. Работал несколько лет первым секретарем райкома. Но за всю свою жизнь не написал ни одной информации в газету. Нонпарель от корпуса отличить не сможет. Не знает он и пальмиры светлой. Это шрифты газетные. Но у человека есть одна характерная черта — партийность. Первый на это делал упор. Но этого сегодня мало. Нужна компетенция. Знание дела. Его особенностей, тонкостей. Этого в газетном деле — море! Но Миловидов не знал ничего.

— А почему же он, — возмутилась Ольга, — не отказался? Раз не знаешь дело — скажи об этом откровенно. Чего стесняться?!

— Легко сказать: откажись. — Пальцев посмотрел на Ольгу. — Первый, хотя с виду и добродушный человек, но таких отказов никогда не прощал. Помню один председатель горисполкома не захотел идти в аппарат. Замзавом. Так потом ему пришлось столько всего выдержать! А итог один: убрали с председательской должности. Об этом случае Миловидов знал. Поэтому и согласился. Поехал в ЦК. На утверждение. И оттуда его безапелляционно вернули. Как видите, на месте действовали по старинке. Я бы сказал, это — отрыжка революционных лет, когда коммуниста ставили на любое место. И внушали ему, что он справится. И справлялся. Подъем, дух, порыв — все тогда было настоящее. Не показное. И помогало. Сейчас эти слова не имеют той силы. Они поуменьшились в своем значении. Рациональность и инертность выступили на первый план. Мы говорим, что люди воодушевлены, а они сами в это не верят. Так вот. Ошибка вашего первого — не единичный случай. В области такое — традиция давнишняя. Одного из секретарей обкома под старость решили определить на теплое местечко. И назначили директором театра драмы. Одно дело руководить, указывать на недостатки, на слабую воспитательную работу, совсем другое — организовывать эту работу в таком сложном коллективе, как драмтеатр, где каждый артист, особенно со званием, считает себя самым талантливым, неповторимым. Каждый особого внимания и подхода к себе требует. Однако наверху посчитали: раз идеолог — справится. Да и сам Мурьев был того же мнения. И все ошиблись. Не получилось у Мурьева в театре. Не мог он переломить себя и к каждому искать особый подход. Не приживался. Артисты зароптали, стали говорить об этом по инстанциям — никто не внимал. И однажды коллектив решил сказать свое нет. Сказать громко, чтоб до Москвы докатилось. Выбрали момент. Психологи. В день посещения высоких гостей из столицы в фойе театра вывесили «молнию». Крупными, черными буквами написали всего две строчки:

В тот же день вопрос о его директорстве был решен: освободили.

Ольга и Никаноров от души посмеялись.

— А с начальником облплодоовощхоза, говорят, тоже сели в лужу? — спросил Никаноров. Потом пояснил: — Месяца человек не проработал. И сняли.

— Да и тут, — пояснил Пальцев. — Неувязочка вышла. Взяли в отдел директора совхоза. Как не взять? Поднял хозяйство на уровень передовых. Кандидат наук. Все данные. А в аппарате ему стало не по душе. Он не привык к дисциплине, к постоянному пребыванию в стенах огромного здания. Повседневная оторванность от людей, от земли, от живой работы, систематическое составление справок и сбор данных — все это коробило Туранова. А он привык в минуты наступавшей на него депрессии, когда возглавлял хозяйство, расслабляться и встряхиваться. Это значило — в переводе на русский язык — принимать граммов по тысяче и более в укромном месте. Душа у него широкая. Принимал тоже с размахом. Да с прицелом. Иногда, очнувшись, вдруг вспоминал, что надо идти на работу. А персональной машины уже не было. Вспомнив, что ехать общественным транспортом, начинал торопиться. А впопыхах чего не наделаешь. Один раз приехал на работу в комнатных туфлях. Туфли — ладно. Под столом не каждый увидит. А как быть с глазами? Они из орбит вылезают. Несколько раз глаза подвели его крепко. Да и речь в таких случаях нечленораздельной бывала. Заметили это. Но не трубить же на всю Ивановскую, что в аппарате такой завелся. В это время очередная реорганизация — облплодоовощхоз создали. И Туранова назначили начальником. Как заявил с трибуны бывший первый, дескать, товарища Туранова направляем на укрепление новой организации. Молодой. Кандидат наук. Пусть растет. Себя показывает. И Туранов принялся укреплять новую организацию, себя показывать. Не проработав месяца, вдруг пропал! Стали искать. Где же начальник? Организация есть, а начальника с огнем не сыщешь. А руководству данные потребовались. Туранова ни дома, ни в больнице, ни в милиции. Семь дней беспробудной пьянки. Освободили одаренного руководителя тихо, без рекомендательных речей.

— А был ли мальчик? — воскликнула Ольга.

— Да, именно так, — согласился Пальцев. — Люди и понять не успели. Конечно, нелегко подобрать на ту или иную должность нужного человека. Но и таких ляпов можно было бы не совершать. Они слишком очевидны. Я собираю материал для статьи по работе с кадрами.

— Кстати, все останется по-старому и при новом. На днях, — делился Никаноров, — мне позвонили из обкома. Просят взять на должность замдиректора по кадрам инструктора. Из орготдела. Я отказался. Сказал, что совершенно не знаю человека. Зачем он мне, пусть и из орготдела. Думаю, разговор этим не закончится. Практика: почти на большинстве предприятий на этих должностях партийные работники.

— Еще о практике, — поддержал Никанорова Пальцев, — около сорока процентов начальников управлений, заведующих отделами облисполкома, их заместителей — бывшие партийные работники.

— А где и кем теперь Богородов? — спросила Ольга.

— Богородов теперь в Москве. В высшем органе государственной власти. Своляк из ЦК сыграл свою роль.

— Ну что ж, спасибо за интересный вечер. — Ольга пожала Пальцеву руку и сказала: — А завтра вы приходите к нам в гости. Договорились?

Усталые, Никаноров и Ольга вышли от Пальцева глубокой ночью и направились в липовую аллею, где можно было подышать свежим воздухом. Его им в этот вечер не хватало.

Дом отдыха им очень понравился. И впоследствии, предварительно позвонив и узнав, что свободные места есть, они приезжали сюда еще несколько раз.