На крутом переломе

Глава XXVII

По «вертушке» Каранатов, сам лично, позвонил Никанорову, чтобы сказать о дне и времени бюро: среда, семнадцать часов. И хотя Никаноров не раз бывал на бюро, предстоящее — это особое бюро, которое, думал он, может стать поворотным в дальнейшей его жизни, если судить с позиций старой командно-административной системы. С другой стороны, в душе он имел определенные надежды на то, что происшедшие в обществе изменения коснутся и его; так легко с ним не расправятся, как это бывало раньше. Если уж быть честным до конца, работу директором завода он считал уже отлаженной, хорошо знакомой до самых тонкостей. И хотя в ней было много сложного, трудного — привык к этому. И представить себя без нее, без этой должности директора, было как-то непривычно и неприятно. Действительно, к власти привыкают, как к пище, к одежде, к людям, с которыми приходится общаться. Что же мне готовит Каранатов? Конечно, готовит. Не такой он человек, чтоб не воспользоваться ситуацией. Может, придется выложить партбилет? Сколько лет в партии. Вообще, как она нас воспитывала, как вырабатывала стереотип нужного ей человека. Если хочешь добиться чего-то значительного в жизни, продвинуться по службе, получить назначение на солидную должность — вступай в партию. Без нее ты — ничто. Без нее тебе никуда. Сейчас другое время. Сейчас все говорят и всем говорят о падении ее рейтинга, о том, что партия с возложенными на нее задачами не справилась: народ жильем не обеспечила, продовольствием тоже, одеть и обуть не смогла, а развитое социалистическое общество, о котором прожужжали все уши — оказывается не развитым, не демократичным, а главное не способным дать народу возможность жить по-человечески, как живут в умирающем, загнивающем капитализме, где полки магазинов ломятся от товаров, и люди не имеют понятия, что такое очередь. Хотя у нас введено рационирование, талоны, карточки, продажа товаров по паспортам. А решить проблему обеспечения народу нормальной, как в цивилизованных странах жизни наше социалистическое общество, выходит, уже не способно. Вот тебе и плановая экономика, развитой социализм. И мы со скрипом, с длительными дебатами в верхах и низах поворачиваемся к регулируемой рыночной экономике, к тому, с чего семьдесят лет назад начинал Ленин. А в недавнем прошлом партия была всемогущая, и власть ее — неограниченная. Однако и сейчас власть партии, по традиции, по инерции еще имеется.

Никаноров помнил, что ему рассказывал Кленов про отношения бывшего первого — Богородова и бывшего председателя облисполкома Славянова. Они оба были почти одногодками. Один шел к власти через село: был парторгом ЦК по южному кусту области, первым секретарем райкома партии, секретарем обкома, ведущим вопросы сельского хозяйства, потом председателем облисполкома.

Другой, Богородов, шел к власти через город: работал на заводе мастером, начальником цеха, секретарем парткома, главным инженером завода, вторым и первым секретарем горкома, потом, по сложившейся традиции, стал первым секретарем обкома КПСС. Оба — молодые, энергичные первое время жили не только мирно, а даже дружно, о чем свидетельствовало чуть ли не еженедельное посещение бани, находящейся почти в самом центре города, где их поочередно, с определенной долей почтительности, соответствующей высокому рангу, умело и мастерски парил обаятельный и скромный банщик. Это длилось несколько лет. Один вел село, другой — двигал промышленность, сортировал кадры. Два аппарата работали в одном направлении. Готовились, чрезмерно пунктуально и старательно, совместные постановления, совместные решения, практиковались выездные бюро, совместные поездки по районам — все в духе того времени. И вдруг их обоих пригласили в ЦК. Секретарь, уважаемый, знающий село человек. Один из авторов известного в свое время постановления о развитии сельского хозяйства, вложивший душу в него. Это он, увидев, что в обнародованном документе все самое главное, ценное и конструктивное — на что он делал ставку и рассчитывал, — было выхолощено, говорят, пустил себе пулю в лоб, а не умер от тяжелой, продолжительной болезни, как было сообщено.

Когда Богородов и Славянов зашли к нему в кабинет, секретарь ЦК, поздоровавшись, попросил первого секретаря обкома, чтобы рассказал обстановку в области. Богородов, по привычке вздернув правое плечо, пытался, как умел, показать дела и роль партийной организации в развитии экономики области, а главное — в работе ее аграрного сектора. Однако глубины знания обстановки в его информации секретарь ЦК не увидел, рассердился и, махнув рукой, попросил доложить о состоянии дел Славянова, назвав его при этом по имени отчеству. От рождения наделенный крестьянской хваткой, сметливый, впоследствии развив эти качества, Славянов, как говорится, живо взял быка за рога. Разговор получился. Оба знали свой предмет, и если Славянов не мог на память назвать ту или иную цифру, он вынимал из кармана записную книжку, в которую были занесены все основные технико-экономические показатели области с 1965 года, извиняясь, уточнял цифру и все шло своим чередом. Про Богородова оба словно забыли. Информацией секретарь ЦК остался доволен. Потом он взял у Славянова эту записную книжку, внимательно полистал ее, кое-что зачитывая вслух: территория и население. Промышленность. Выработка на одного человека. Объемы. Сельское хозяйство. Общая площадь земель, зерновых, картофеля. Валовой сбор. Урожайность. Надой на корову, привесы. Сорта и культуры, районированные в области. Потом, вернув книжку владельцу, посмотрел на первого и сказал: «Вам бы неплохо такую заиметь. Советую».

После этой встречи в ЦК первый и председатель в баню стали ходить поодиночке. У Богородова зародилось чувство обиды и даже что-то большее на Славянова. Мстительный по характеру, он стал выискивать повод, чтобы свести счеты за то унижение, которое пережил в ЦК, за то, что председатель облисполкома обладал энциклопедическими знаниями, пользовался большим авторитетом и был не формальным, а настоящим лидером, к которому люди охотно шли и всегда находили понимание, получали требуемую помощь, если это было возможно.

После этой поездки в Москву между ними начался второй этап отношений, и не только между ними, но и между домами. Началось выкручивание рук. Делалось это так. Готовится, например, по сельскому хозяйству вопрос на обсуждение сессии. Намечается дата, разрабатываются мероприятия. Все основательно, пункт за пунктом. И вдруг дня за три до ее начала обком просит мероприятия. Якобы первый сделал замечание и хочет посмотреть, как они учтены. Не подразумевая никакого подвоха, облисполкомовцы несут материалы, готовые, отработанные, чтобы получить окончательную оценку первого. И начинаются часы ожиданий. А решение первый принимает следующее: за день-два до сессии провести пленум или бюро. И проводят на нем, выдавая за свои, утверждают те мероприятия, которые разработал облисполком и управление сельского хозяйства.

Вскоре Богородов — на это большого ума не требовалось, — нашел повод для сведения счетов со своим противником. Пришли жалобы на начальника УВД, который при строительстве нового здания управления допустил некоторые излишества, соорудив, как говорят в народе, бастилию с ненужными колоннами, к тому же, капитально отремонтировал несколько машин заместителю министра, зятю Генерального. И все бы ему сошло, ибо ничего крамольного тут не виделось, не для себя человек старался, но начальник УВД, вкусив могущество власти, с одним из своих полковников повел себя недостойно, матерно ругаясь и обещая выгнать с работы за какую-то незначительную промашку. Произошло это в присутствии подчиненных. Реакция оскорбленного полковника не заставила себя ждать, большая тетрадь с описанием всевозможных прегрешений начальника УВД была отправлена в ЦК и новому министру внутренних дел. Богородов увидел, что в этом деле есть все, чтобы свести счеты и со Славяновым, зная, что он горой стоит за начальника УВД. Вскоре, не затягивая время, вопрос вынесли на рассмотрение бюро, где большинством голосов, кроме председателя облисполкома, начальник УВД был исключен из партии.

Окончательное решение должен был принять пленум обкома партии. В период подготовки к нему Славянов, стремясь отстоять правоту начальника УВД, предпринял еще один ход: пригласив своих заместителей и некоторых начальников отделов и управлений в баню, проинструктировал их, чтоб не только сами не голосовали за исключение, но и провели определенную работу со всеми, на кого можно было положиться. Призывал он и выступить, чтобы придать нужное направление. Однако на это никто не решился. Пленум большинством голосов утвердил решение бюро об исключении начальника УВД из партии. Против голосовали лишь сторонники председателя облисполкома, те, что были с ним в бане. Всех их тут же взяли на заметку. Список представили Богородову.

Через некоторое время началась очередная реорганизация: вместо управления сельского хозяйства стали создавать новый, громадный агропромышленный комитет. Вызвав каждого, кто голосовал против решения бюро, Богородов походя, компанейски рассчитался с ними, удачно использовав подвернувшийся случай: одного заместителя председателя облисполкома назначили заместителем председателя АПК, другого — начальником управления внутренних дел, начальника управления сельского хозяйства, которого прочили в председатели АПК, сделали его заместителем по экономическим вопросам.

Разделавшись с главными сторонниками председателя облисполкома, первый энергично взялся за него самого. Он позвонил в ЦК и договорился о встрече, по существу, со вторым человеком в партии. Приехал. Доложил ему в деталях о начальнике УВД, о бюро и пленуме. А потом о том, что, дескать, у нас в области среди руководителей высшего эшелона есть человек, который противопоставил себя линии бюро, склонил к этому многих своих подчиненных, комплектуя из них единомышленников.

Сибиряк выслушал и спросил:

— Кто этот человек?

— Председатель облисполкома. Славянов.

— Сколько ему лет?

— Шестьдесят первый.

— На пенсию.

Довольный, отчего стал еще выше вскидывать правое плечо, вернулся Богородов из столицы. И сразу вынужден был идти в баню — ему доложили, что у его личного банщика, у которого начинали париться еще с председателем облисполкома, — сегодня день рождения. Какой памятный день, подумал Богородов, поздравляя банщика с юбилеем и вручая ему конверт, в котором был месячный оклад. Париться первый пришел один. Теперь, наученный горьким опытом, он стал любить одиночество. Иногда, чтобы поразмыслить, уезжал на берег великой реки, выбирал лесистый уголок, включал транзистор и, часами сидя на пеньке, не то думал, не то слушал музыку. Точно этого никто не знал. А отсутствие первого на месте всем объясняли так: он занят делами особой важности.

Вспомнив обо всей этой истории, Никаноров слегка похолодел. Ведь так могут с любым?! Птицын знал про эту историю. Наверное, поэтому он и снял свою кандидатуру при выборах председателя областного Совета. Снимешь, если жить, как жил, хочешь. Мне себя снимать не придется. Меня могут снять. Хотя, как утверждал Осипов, узнавший о предстоящем бюро от Никанорова, когда он обходил цеха, — за своего директора коллектив встанет горой. А в случае чего проведем предупредительную забастовку. Однодневную. Автозавод сразу встанет. Ведь крепеж идет ему сразу на конвейер. Остановятся и другие предприятия города и страны. Шутить с «Вулканом» опасно. Времена нынче другие. Мордовать не позволим. Да и нечего этого бояться: директором вполне может работать и беспартийный.

И в самом деле, что изменится во мне, в моей работе, если у меня не будет маленькой красной книжки? Ничего. Наличие ее не делает меня умнее, способнее. Все это так. Но тем не менее, уже сколько десятилетий нам талдычат: партия — основа наших побед. Каких побед? Партия — наш рулевой. Дорулились. Есть и одеть нечего. Все по талонам. А теперь еще и курева не стало. За табаком очереди больше, чем за водкой. Отдельные цеха ряда предприятий города провели предупредительные забастовки. Несколько раз курильщики прерывали транспортное сообщение на главных магистралях города. А на самом «Вулкане». Забастовала бывшая смена Кудрина. Фанфаронов говорит, что день-два и ее поддержит весь цех. Табак стал национальной катастрофой. Неужели было трудно предвидеть, что повлекут за собой остановки на ремонт сразу такого количества табачных фабрик? Можно, конечно. Удивляться приходится, что подобное случилось опять у нас, словно кто-то во вред всему обществу вздыбил проблему с табаком. А если это и в самом деле так?

…Впереди показался дом, в котором он жил. Чем, интересно, занимается Вадим? Может, сказать ему про письмо? А собственно, зачем, если в нем ничего особенного. И даже создалось впечатление, что писал его чужой человек, а не жена, с которой прожито двадцать лет. Всего несколько строк, с просьбой не винить директора завода Никанорова в том, что от него ушла жена и теперь у него появилась любовница. Жалобы на него в горком пишут зря. Он хороший муж, хороший отец. Чтоб не причинять ему и детям страдания, я и ушла. И теперь он волен поступать, как ему вздумается. Если потребует развода, я согласна. И не верьте всем жалобам на него: они от зависти, от обиды. Марина Никанорова. Вот так: Никанорова. Мы же не разведены.

Когда Никаноров получил и прочитал письмо, то под воздействием прошлого, под сильным впечатлением прочитанных писем, которые Марина писала ему из роддома, — решил было сразу после бюро съездить к отцу и там все выяснить, что к чему. Но потом подумал: а стоит ли ехать к человеку, который тебе даже письма не прислал за все это время? Ну, если на меня обиделась, хотя за что — не знаю, то Вадиму-то можно было дать весточку? Есть над чем подумать. К тому же и с Ольгой готовились в отпуск, имели путевки на руках и наметили сразу, после бюро, потратить денек-другой на сборы — и в путь. А он предстоял немалый — на южное побережье Крыма. Желая быть до конца откровенным, Никаноров решил поговорить с Ольгой.

Он зашел к ней в тот же день поздно вечером. С букетом цветов в руках, что делал крайне редко: не любил мертвую красоту. Но Ольге, которая ждет от него ребенка, цветы нравились. И она, увидев его, да еще с цветами, обрадовалась, прижалась к нему и поцеловала. И вдруг заметила: он чем-то сильно расстроен. Поинтересовалась.

— Что случилось?

— Да так. Есть вопросы. И не простые. Поэтому, думаю, может, отъезд отложим на два — три дня?

— Почему отложим?

— Письмо получил.

— От нее.

— Да.

— Что пишет?

— Так, ничего особенного.

— Тогда в чем же дело? Зачем откладывать? — «Хочет к ней съездить, подумала Ольга. А я не хочу. Поездка эта может быть очень опасной для меня». И вслух продолжила: — Она же тебя бросила. Почему сама не может к тебе, к сыну родному и единственному приехать?

И в самом деле, думал Никаноров. Почему?

— Молчишь? Отвечу: вы не нужны ей. Даже трудно поверить — письма вам не прислала. А ты: отложим. Выдумал еще. Раз договорились ехать — поедем. А там видно будет. — Про себя Ольга подумала: отдохну перед родами, как следует. Спокойно. Без нервотрепки. Так устала от неопределенности. Вечно чего-то жди, кого-то бойся. Зачем это мне? Вот рожу, а уж там бывай здоров, Тимофей Александрович. Если не хочешь жить с молодой, поезжай в другую область к старой жене. Дело твое. А вслух сказала: — Наверное, и у меня какие-то права есть. Права у каждого есть. Тем более у меня. Ведь я сплю с тобой. Ребенка жду. А ты: «Не поедем. Задержимся на денек — другой». Если так будешь ставить вопрос, вообще могу никуда не ехать.

— Не горячись, Ольга. Все не так просто. Пойми же наконец. — Про себя подумал: «Двадцать лет с человеком прожито. Это не второй год. Хотя в упреках Ольги не все безосновательно». Вслух сказал: — Понимаешь, все не так просто.

— Понимаю. Поэтому, считаю, что мы должны отдыхать по отдельности. Никуда я с тобой не поеду. Не веришь?

Ольга сходила в комнату, принесла свою путевку.

— Хочешь, чтобы изорвала ее? Я могу.

По тому, как напряглась Ольга, глаза ее сузились, лицо покраснело, Никаноров не сомневался: она изорвет путевку. Но ей, матери моего будущего ребенка, нельзя нервничать и расстраиваться. Надо хорошо отдохнуть. И он решил успокоить ее.

— Ну зачем так скоропалительно, Оля? Мы же взрослые люди. Давай все тихо, мирно обсудим. — Он обнял Ольгу, поцеловал в щеку и сказал ей о том, что думал. И стал собираться уходить, а она, как и всегда в таких случаях, расплакалась.

Вспомнив все, Никаноров решил Вадиму про письмо от матери не говорить. Кто знает, что у нее на уме. Могла бы, права Ольга, написать хоть несколько слов не мне, так Вадиму. А дед тоже хорош. Видимо, все это его рук дело. Он отвез ее к святому Васеньке. Что же с Мариной? И тут вдруг почувствовал, как ему сильно захотелось закурить. Жаль, стрельнуть не у кого. Вадим, если и дома, не курит. Надо терпеть. После бюро Каранатов, для успокоения, может предложить сигарету. Интересно, человек так курит, а голос басовитый, хоть в самодеятельность приглашай.

Никаноров поднялся на свою площадку, подошел к двери и позвонил. Немного подождал, вынул ключ, сделал им два оборота в замке — и открыл дверь. В прихожей пахло пылью, устоявшимся потом от обуви. Надо будет перед отпуском навести порядок. Где же Вадим? Вадима дома не было. Вот еще одна забота. Марина, Ольга, Вадим, отец. Самые близкие люди, а сколько страданий. Наверное, и я им причиняю не меньше. Умоюсь, выпью стакан чая, и потом — в райком.

Никаноров прошел на кухню, зажег газовую конфорку и поставил чайник. И тут неожиданно он заметил на банке с чаем письмо. Взял его и прочитал надпись, сделанную на конверте: «Вскрой утром. Прошу тебя, папа!?» А вдруг что-то такое? Ну и задачу сынок подкинул. То Угрюмов, то родной сын. Они что, сговорились? Может, там письмо от Марины? Тогда почему утром?

Он снял костюм, рубашку, прошел в ванную комнату, умылся. Потом заварил, выпил стакан чая и все время думал, что делать с письмом, которое лежало рядом с чайником. А вдруг утром будет поздно? К чему мне эта игра в кошки-мышки.

Торопливо вскрыв конверт, Никаноров, волнуясь, стал читать неожиданное послание сына.

«Дорогой мой папа! Пройдет время и ты поймешь, и не осудишь. Ты знаешь, какие последствия оставила на земле авария на Чернобыльской атомной станции? Так вот. Они, эти последствия, будут продолжаться еще десятки лет. За что страдают наши безвинные люди? Наш советский народ. То, что делается руководством области и города по предотвращению ее пуска, — своего рода камуфляж. Он вынужденный. Ведь премьер Союза, зная, что не дело, когда опытная атомная станция достраивается практически в городе, в то же время говорит, что атомные станции — наше будущее. Не ожидал от него! А ведь и он говорит, что слуга народа. Какого? И теперь скажу, что меня побудило решиться на крайнюю меру. Один мой знакомый точно узнал, что привезли второй реактор. Как это сделали? Из Москвы позвонили в область. И предупредили, чтобы предприняли все меры предосторожности по доставке реактора на место. Наше руководство, — все же сильна командно-административная система, — взяло под козырек. Местные власти боялись не только Центра, боялись общества зеленых, общества женщин-матерей, всех борцов против атомной станции. А главное — боялись рабочего класса, народа боялись. Старались обмануть его. Потому что на первом месте у них было личное „я“, боязнь и дрожь за свои служебные кресла и кабинеты, с которыми при ослушании можно было расстаться. Поэтому в служебном страхе за свои годами насиженные места они старались обмануть народ. И они его обманули. Бедный мой народ! Его всегда кто-то обманывает. Кто-то предает. Кто-то ведет не туда, куда следует. И он терпит. Но это, не сомневалось: до поры до времени. А тут опять эта подлость с реактором.

Реактор везли ночью. Везли тихо. Со всеми мерами предосторожности, чтобы не вызвать ненужного любопытства и подозрений. Вот как народа боялись слуги его! Народа всегда бояться надо. Он все сметет, если поднимется.

Когда я узнал, что реактор на месте, то сразу решился. Иного выхода не вижу. Я еще до этого несколько раз съездил на экскурсию. Взорвать ее без гибели самого себя вряд ли удастся. Но будем надеяться. Ты заметил мою подготовку. Я читал про народников. Бороду отрастил. Бросил бокс. Дело теперь не в этом. Я ушел из дома, чтобы выполнить то, что кто-то должен выполнить. Я взорву ее, пока можно будет взорвать. Иначе будет поздно. Если не удастся выполнить намеченное, меня ждет тюрьма. Все может быть. Но ни то, ни другое тебе хорошего не сулит. А что поделаешь? Ты самый близкий мне человек на свете. Поймешь и простишь. Пусть простит меня и мама, если она вдруг объявится. Очень жаль, что не пришлось ее увидеть. Жива ли она? Ты ее береги, когда встретишь. Крепко тебя целую и обнимаю. Вадим, сын Никаноров.

Р. Ѕ. Не забывай дедушку и бабушку. Ведь они у нас такие замечательные! Если бы не АСТ, я, безусловно, подался бы в село, к дедушке, и в школе стал преподавать физику и математику. Там эти предметы без преподавателей. Уроки, по совместительству, по-прежнему ведет бригадир механизированного звена… В прихожей, на тумбочке, завернуты в пакет пленки. Отдай их Любе Кудриной. Она придет за ними. Вроде все. Прошу тебя, папа, не вздумай звонить в милицию. Только дело испортишь, навредишь больше. Ты одно пойми: ведь за нами миллионы. Одна, две жизни, на худой конец, стоят этого. Вот почему я просил тебя вскрыть конверт утром, чтоб не было времени на размышление, что делать. И учти: не надо думать, что все плохо окончится. Мы тоже не лыком шиты. Неужели, думаешь, умирать охота? Фигушки. Но если выхода не будет — одна—две жизни, повторяю, стоят спокойствия, нескольких миллионов?! К тому же мы с Олегом не одиночки: у нас есть дублеры. Ну вот я и сказал тебе все, что хотел. Прощай, папа, 1990 год. „Н. Н.“».

Никаноров сидел потрясенный. Вот не ожидал. Эх Вадим, Вадим. Решиться на такое. А все же было заметно: парни затевали что-то. Еще обратил внимание на рюкзаки. В прихожей лежали. Большие. Где они теперь? Он обошел все комнаты, проверил кладовки — два громадных рюкзака исчезли. Наверно, один — Вадима, другой — Олега Фанфаронова. Может, позвонить в милицию? А вдруг после звонка их схватят? Да с этими рюкзаками. Тогда жизнь более трех миллионов человек — только в области, потом эта цифра увеличится, — жизнь всего населения по акватории Волги до Каспия окажется в опасности. До чего же коварна эта опасность! Когда была авария в Чернобыле? Давно, несколько лет назад. А на днях опять видел ее последствия — кошка с крыльями. Что может вырасти у человека в третьем, пятом, седьмом поколении? Позвонить Фанфаронову? Что это даст? Ничего. Пока иду дорогой до райкома подумаю. А там видно будет. Теперь, это уж точно, с отпуском придется задержаться. Ольга, конечно, обидится. Хотя должна понять. Надо отправить ее. Только на чем? На самолете. Билет достану. Попрошу у командира авиаотряда. Войдет в положение и выручит. А самому придется задержаться.

Раздался телефонный звонок. Никаноров вздрогнул и снял трубку. Может, Вадим? Звонил Фанфаронов. Оказывается, он тоже получил письмо от Олега.

— Что будем делать?

— Мне сейчас на бюро. Ваш друг дожать хочет. А вот, после бюро, буду благодарен, если подъедете к райкому. Вместе что-то придумаем.

— Я подъеду, Тимофей Александрович. На своей машине. Кстати, Осипов сказал, что рабочие завода собрались у проходной. Не одна тысяча. Сейчас пойдут к райкому. С плакатами. Вас защищать. План их таков: если вас того — они сразу перекроют движение по проспекту, как в Нагорной части курильщики делали. А назавтра стачком объявит забастовку.

— Наверное, не дойдет до этого. Посмотрим. До встречи.

Никаноров вышел из дома. Он шагал быстро и уже без боязни предстоящего разговора.

Вот и знакомое здание. Белое, с красным флагом. Невысокое. Всего три этажа. Почему только три? Можно больше. Совсем не бережем землю. Город вообще растет вширь. На третий этаж поднялся легко, как в молодые годы. Зашел в приемную. Поздоровался с Бухтаровым, Поляниным. Едва успели перекинуться парой фраз, их пригласили.

Каранатов, загорелый, и посвежевший, недавно вернулся из отпуска, уверенно правил районом. Из его кабинета люди выходили потные, красные. Первый чувствовал себя еще надежно. И ему казалось, что вопрос о директоре «Красного вулкана» предрешен. Ведь до этого дня он провел такую большую работу, что не сомневался — сбоя не должно быть: Никаноров на директорском кресле восседает последние дни. С каждым членом бюро Каранатов беседовал отдельно, рассказывал историю отношений Никанорова с инженерно-техническими работниками. В том числе, конечно, и со своими приятелями: Кудриным, Северковым и Фанфароновым, которых, если бы не он, Каранатов, то, без преувеличения, Никаноров давно бы выгнал с завода. Для него и первый секретарь райкома уже не авторитет. Попросил его восстановить справедливость с одним из бывших начальников цехов, которого за небольшую промашку разжаловал до мастера, так Никаноров полгода думал, как ему среагировать на это. И только когда я сказал, что все жалобы на вас мы рассмотрим на бюро, директор нашел решение. Или другой пример. Предложил Никанорову на должность энергетика завода нашего заведующего промышленно-транспортным отделом. Так что вы думаете, — отказал. Дескать, человек от практики отошел. Не сможет. Спрашивается: как с Никаноровым вести себя? Может ли такой человек быть директором? Мое мнение: он занимает чужое место. Большинство из членов бюро соглашались с первым, обещая в случае чего необходимую поддержку и внести предложение о несоответствии. Каранатов не стал говорить лишь с Кленовым, зная их отношения. Обойдемся и без него, с удовлетворением подумал он. Но начинать с того, что говорил каждому в отдельности не буду. Начнем все по-новому. Благо за Никаноровым много такого, о чем еще никто не знает.

Осмотрев присутствующих и подождав, пока пройдут и займут свободные места руководители завода, Каранатов, по привычке стукнув линейкой по телефонному аппарату, продолжил работу бюро.

— Следующий вопрос: персональное дело коммуниста Никанорова. У нас была создана комиссия. Справка ее есть. Проверяющие готовы выступить. Но дело это большое, запутанное. Поэтому разрешите мне кратко ввести вас в курс его. — Получив согласие членов бюро, Каранатов продолжил: — В последнее время на директора завода «Красный вулкан» товарища Никанорова поступило много жалоб. Устных и письменных. Некоторые из них, написанные раньше, были рассмотрены на бюро горкома. В них разговор шел о грубых нарушениях, совершенных директором завода в организации производства, в работе с кадрами, в использовании служебного положения в личных целях. На заводской машине отвозил отца в деревню. Без согласования с советом трудового коллектива уволил немало хороших производственников. Многое другое. Бюро горкома, — Каранатов повысил голос, — объявило ему строгий выговор с занесением в учетную карточку. Думалось, что из всего этого Никаноров извлечет хороший урок. Видимо, не получилось. В райком партии на Никанорова поступило опять несколько жалоб.

Каранатов взял пухлую папку, подержал ее на вытянутых руках, поясняя присутствующим:

— Это дело директора «Красного вулкана». — Он взял одну из жалоб и стал читать, четким хорошо поставленным голосом: — «Вы, товарищ секретарь, вдумайтесь, до чего коммунист Никаноров докатился. Больную жену довел до того, что она ушла. Бросила его. Бросила детей. А он и не испугался. Любовницу завел. Ездит с ней по акваториям живописным, да по домам отдыха. А что на выборной кампании отчудил. Один, на всю страну такой выискался: затеял драку со своим противником. Вы, товарищ секретарь, наверное, и сами помните эту скандальную историю. Во многих газетах было писано об этом. Такое редко встречается, чтобы директор избил кандидата в народные депутаты. Далее. Только на „Вулкане“ СТК отказался выделить десять процентов вводимого жилья райисполкому для обеспечения инвалидов войны и семей погибших. Результат — сидячая забастовка хромых, безногих, больных, безруких и прочих инвалидов, ранее работавших на заводе. Опять „Вулкан“ на всю страну прогремел. И куда райком смотрит?»

— Полыхает «Вулкан». Вместе с директором, — бросил кто-то из членов бюро реплику. И ее тут же подхватил Каранатов.

— Вот именно, полыхает. Опять забастовали рабочие цеха номер три. И калибровочный участок. Видите ли, курить нечего. Какие меры принимаете?

— Махорка нужна, а не меры. — Никанорова почему-то услышанное не удивляло и не волновало. — Рабочие покупают пачку сигарет по три-пять рублей. Куда вы смотрите?

— Вы нас не трогайте. С нас есть кому спросить, — недовольно бросил кто-то из членов бюро.

— Меня тем более.

— А мы вас тронем, — не отступал Каранатов. — Есть за что. Что у вас с Мариной, с Ольгой. Ольга — его любовница. Сейчас она беременна. — Каранатов с удовлетворением от исполненного долга осмотрел членов бюро, при личных беседах этого он им не говорил и теперь с надеждой, и не без оснований, ловил в их глазах поддержку. Потом повторил вопрос: — Так что у вас с Ольгой?

— А вы что, не знаете еще? — Никаноров, улыбаясь, посмотрел на первого секретаря райкома. — С Ольгой нам предстоит отпуск провести. Совместно. Путевки на руках. А потом она родит мне сына. Может, дочь. Не все ли равно. Но я не хочу, чтоб бюро райкома рылось, Михаил Михайлович, в моем постельном белье. Негоже партии заниматься подсмотренным в замочную щель поцелуем.

— А вы подумали, сыну какой пример показываете? — поинтересовался кто-то.

— Работать по четырнадцать—пятнадцать часов.

— А по атомной станции? Ваш сын входит в инициативную группу. Именно она организовала людей на митинги и собрания, которые проходили на площадях, в скверах, на самой АСТ, — наступал Каранатов. — Ну, допустим, сын молод. Отец, можно сказать умудренный жизненным опытом, а додумался до такого, что во время демонстрации протеста против строительства АСТ шел во главе своего коллектива. Это не укладывается ни в какие рамки! Разве там место директора? Что вы на это скажете? Я думаю, заключил Каранатов, послушаем выводы и предложения комиссии. А потом обменяемся мнениями.

В это время где-то в отдалении громыхнули один за другим три взрыва. В окнах задребезжали стекла. Все повставали. Что такое?

Каранатов, побледнев, взялся было за трубку — хотел позвонить в милицию. Но тут внимание всех привлек Никаноров. Авторов двух взрывов он знал, не знал лишь третьего. Подумал: под этими взрывами рушится один из мощнейших бастионов, возведенных старой командно-административной системой. Если бы не крутой второй секретарь обкома и безответственный академик президент АН СССР, то АСТ на окраине города не строили бы. Это они, вдвоем, при непонятной поддержке других членов бюро, без решения облисполкома об отводе земельного участка и начале строительства АСТ, решили, что для АСТ — эта окраина — лучшее место. Это они вынудили, чтоб произошло три взрыва. Живы ли парни? Надо срочно ехать туда. А как же бюро? Какими будут выводы и предложения комиссии — Никаноров предполагал. Поэтому, не дожидаясь их, он энергично подошел к столу Каранатова.

Взгляды всех устремились на директора. Никаноров твердо и веско сказал:

— Это взорвали атомную станцию. Я не знаю, жив ли мой сын, или погиб под обломками АСТ. Дело в другом. Если он погиб — его смерть целиком на совести секретаря обкома, того самого, что с академиком выбирал место для АСТ. Не знаю, жив ли мой сын, живы ли сыновья других, но я считаю своим долгом заявить, что находиться в рядах партии больше не имею морального права. Не хочу. И не сожалею. Слишком много по ее вине на меня свалилось несчастий. Один сын погиб в Афганистане, другой, возможно, под обломками АСТ.

Никаноров вынул из кармана партийный билет, и положил его Каранатову на стол, заваленный бумагами и газетами, папками с делами, таких же, как Никаноров, людей. А потом повернулся и резко направился к выходу, под удивленными взглядами присутствующих.

Почти бегом он спустился на первый этаж, где возле гардероба, по договоренности, его ожидал Фанфаронов. Взволнованный, он шагнул навстречу Никанорову, поясняя:

— Посмотрите, Тимофей Александрович. — Он показал рукой на стеклянные двери, за которыми виднелись тысячи людей. И с гордостью добавил: — Вулкановцы, вас пришли выручать. Боюсь, как бы чего не вышло.

Никаноров почувствовал, как перехватило горло, но быстро справился с волнением, всмотрелся в людскую массу, охватившую райком со всех сторон. Потом открыл дверь, прошел на самый край парапета, сжал руки и, взмахнув ими над головой, выкрикнул:

— Спасибо, родные, за поддержку. Знал, что вы меня не оставите. Поэтому заявляю: я вышел из партии и до конца своей жизни пойду одной дорогой с народом. С вами. Говорить долго не намерен. Сегодня место мое не здесь. Вы слышали взрывы. Один взрыв сделал мой сын — Вадим, другой — сын Кузьмы Васильевича Фанфаронова — Олег. Сейчас мы поедем туда. Если Вадим погиб, у меня не останется никого. Старший сын сложил голову в Афганистане. Но я не одинок. У меня есть вы. И на пользу родного завода, вам я отдам все свои силы. Спасибо за доверие и поддержку.

Никаноров всмотрелся в первые ряды вулкановцев и увидел Осипова, Лукашина, Пармутова, Зарубина, других, кому был дорог и понятен. В середине толпы, на ее флангах виднелись плакаты: «Райком, хватит быть пугалом!», «Не позволим мордовать директора!», «Долой диктат партии!», «Долой парткомы и райкомы! Вся власть Советам!», «Сигарет и махорки!», «Хлеба и мяса без талонов»!

Вскоре директор и начальник метизного цеха ехали к АСТ.

Машину вел Фанфаронов, сосредоточенный на мыслях о сыне.

Никаноров молча смотрел в окно и тоже беспрестанно думал о том, что же произошло там, на окраине города, в самой АСТ? Пока, кроме дыма, шлейфами тянувшегося в небо, ничего не было видно. В том же направлении — к АСТ мчались машины скорой помощи, пожарные, страшно сигналя. Может, думал Никаноров, не надо было раскрывать тайну про Вадима? Наверное. Но как-то невольно все получилось. Пожалуй, в нынешней обстановке бояться не следует. Ничего Вадиму, как и Олегу, если оба живы, власти не сделают. На них люди будут смотреть, как на героев. И сейчас, когда прилавки магазинов пусты, а продовольствие практически все по талонам, когда водка и табачные изделия в страшнейшем дефиците, и никто не может сказать, когда все это кончится и наступит долгожданное время всеобщего благополучия и благоденствия, — малейшая вспышка может стать поводом для взрыва. Поэтому власти и не осмелятся судить героев. Да и народ не позволит. В случае чего весь город поднимется.

Быстрей бы все выяснилось, да отправить Ольгу отдыхать. Обо всем ей потом расскажу. А сам, видимо, на несколько дней задержусь. Съезжу к отцу. К Марине. А уж после, когда не будет никаких вопросов — ни личных, ни производственных, — возьму свою машину и лихо помчусь к Ольге. Ее мне надо особо беречь. Ведь она родит мне скоро. Не важно кого: сына или дочь. Важно, что в ней мое продолжение жизни.