На крутом переломе

Глава V

Прием людей Никаноров считал делом трудным, готовился к нему тщательно, понимая, что люди идут от крайней нужды, когда подопрет так, что терпеть им больше нет сил, а решить вопрос может только он, директор. Вот и в этот раз. Молодая пара — оба ладные, красивые — крепко расстроила его. Он сидел и смотрел на них, завидуя их молодости, тому, что им все только еще предстоит пережить, и внимательно слушал, наблюдая. Сколько было обиды, боли в их глазах, когда они, перебивая друг друга, рассказывали о своих мытарствах. Живут на частной. Снимают комнатенку в двенадцать квадратных метров, а платят за нее большие деньги. Он — вальцовщик, она — стерженщица. Оба учатся на вечернем отделении политехнического института. На занятия ходят поочередно. Сразу обоим нельзя: не с кем ребенка оставить. Стоят в очереди на жилье.

Особенно волновалась жена. Леной ее звали. Раскраснелась, распалилась и смело высказала все, что думала.

— Поймите нас, Тимофей Александрович. Никого из родных у нас нет. Мы детдомовские. Видим, что с жильем трудно. Но ребенка-то, нашего ребеночка, неужели нельзя устроить в продленную группу или в интернат? Мы уже сколько раз приходили к помдиректора. А он встретит, вроде поговорит душевно, обстановку раскроет и приглашает еще раз, дескать, может, что и подвернется. Ну что же это такое? Тимофей Александрович, помогите! Соседей упрашивать, чтоб с ребенком посидели, я больше не могу. — И она расплакалась.

Успокаивая ее, Никаноров налил в стакан воды, подал и сказал, обращаясь к своему помощнику по быту Молотильникову:

— В чем дело? Почему не решили? Ждали, когда ко мне придут? Посмотрите, подумайте. Тут особый случай. Потом мне доложите. Теперь о детском садике. Найдите место в течение недели. Хотя нет. Это слишком большой срок. В течение трех дней.

И когда молодая пара, светясь от радости, вышла, Никаноров посмотрел в список и увидел, что следующим идет станочник Осипов. Ступая по ковровой дорожке неуверенно-смущенно, даже робко, станочник подошел к столу, за которым сидел со своими помощниками директор. «Вот ведь как получается, — подумал Никаноров, — на рабочем месте человек орлом летает, грудь колесом, а тут официальная обстановка, наша бюрократия давит, лишает человека его достоинств, убивает в нем силу и смелость, делает забитым, униженно-просящим, хотя, конечно, и не всех. А кто дальше, за ним? — глядя на несмелого станочника, подумал Никаноров и посмотрел в список: опять идут уважаемые люди — старые производственники — еще семь человек. К сожалению, у всех один вопрос: улучшение жилищных условий. А что я им могу сказать? Фактически — ничего. Значит, тем, что посулю надежду, их не успокою. Все обстоит так, что на этот год никакой перспективы. Когда же мы решим жилищные вопросы? Вроде и строим много, а очередь как была в полторы тысячи человек, так и осталась. А в ясли, детсады — тоже желающих немало. Раз ничего толкового лично я, как директор, сказать им не могу, тогда зачем мне изворачиваться? Зачем? Надо всех вместе пригласить и откровенно поговорить с ними. Поймут».

Никаноров, усадив Осипова, попросил, чтоб зашли сразу все. И когда они появились, энергично поднялся и вышел им навстречу, поздоровался по-мужски, крепко, с каждым за руку, и предложил, очертив полукруг над столом, размещаться.

«Помы» и «замы» Никанорова тайком переглянулись: такого еще никогда в истории завода не было. «Перестройка», — шепнул Молотильников на ухо соседу и хмыкнул.

С шумом рассевшись, рабочие так же неожиданно стихли лишь изредка покашливая, и не знали, с чего начать, а главное — кому. Они терпеливо потели, осваивались с непривычной обстановкой и знали, раз их усадили — значит разговор состоится.

Никаноров встал и, окинув еще раз взглядом вошедших, — некоторых он помнил с тех времен, когда еще работал начальником цеха, — негромко начал:

— Я посмотрел список, познакомился с вашими, пусть краткими, анкетными сведениями. Вижу, люди достойные. На заводе работаете долго — значит его патриоты. Буду с вами откровенен — скрывать мне нечего. Директором совсем немного. А вопросов и дел — море. Руководство завода, общественные организации принимают меры, чтобы завод начал выполнять план. Ежемесячно, систематически. Это для нас — самое главное. Будем план выполнять, значит сумеем больше средств перечислять на строительство жилья, детских садов и яслей, больниц и школ, баз отдыха и т. д. А пока этих средств у нас столько, что мы еле сводим концы с концами. Поймите меня правильно: вы заслуживаете самого лучшего, что положено человеку, а тем более рабочему. Поэтому давайте договоримся: как завод начнет с программой справляться — мы вернемся к вашему вопросу и рассмотрим его. Контроль поручим, — Никаноров посмотрел на пришибленно поникшего своего «пома» и назвал его фамилию: — товарищу Молотильникову. А теперь у меня есть предложение. Можно?

— Давайте, чего там. Разве мы не понимаем, — согласились рабочие.

— Я с удовольствием послушал бы каждого из вас, только честно и откровенно, о том, что нужно в ваших цехах, чтобы они лучше работали?

Не ожидая, что так повернет директор, рабочие смутились и молчали.

— Тогда поступим так. — Никаноров отыскал глазами наладчика Осипова и обратился к нему: — Вы пришли первым. Может, и начнете первым. Корпус у вас большой, неужели вам нечего сказать?

— Почему нечего? — возразил Осипов. — Сказать нам есть что. По-моему, надо с дисциплины начать. Что греха таить, на дисциплину наш Фанфаронов так не налегает, как на план. Хотя тут надо посмотреть, что первично. И манера его известна: на нас, на мастеров, на начальников участков кричит, громы мечет, всех старается запугать, как было в прошлые годы. Мы привыкли к этому. Внимания не обращаем. А Фанфаронов план гонит любой ценой. И вред тут налицо. Вред не текущий, а перспективный. Есть у нас Ванков — злостный прогульщик. Бывает и прогулов порядочно имеет, а в заработке не страдает. Почему? Это объясняется просто: прогуливает Ванков обычно в начале месяца, а к концу первой декады начинает «гнать проценты». Его просят поработать в субботнюю третью смену да выйти еще и в воскресенье. За выходные дни, вы знаете, платят в полуторном размере. Вот он и старается. Какая от этого его «старания» выгода заводу — судите сами. Был такой случай. Ванков вместе с приятелем, таким же выпивохой, включили в выходной день почти все автоматические линии участка. Только поспевают оттаскивать продукцию. Следить за исправностью станков им было некогда. Из каждой линии выжимали все, что можно, и до тех пор, пока не выходила из строя. И тогда они преспокойненько их выключали. Пришли мы на следующий день, а линии почти все разлажены. Вот к чему приводит рвачество. И никому до этого вроде бы дела нет.

Никанорову понравились мысли Осипова и, поблагодарив его, про себя отметил, что Осипова можно смело предлагать в члены завкома профсоюза вместо Лужбиной, а вслух предложил:

— Прошу, не стесняйтесь, кто еще желает высказать свои мнения.

— А у меня о молодежи разговор будет, — поднялся станочник пружинного цеха Липин, среднего роста, с гладко зачесанными назад седеющими волосами. — Дали мне ученика. Толковый парень, со средним образованием. Старался поделиться с ним всем, что сам знал. Получился вроде неплохой наладчик. Стал ученик работать с новым сменщиком. Заработок упал. Вижу, парень почему-то хмурый ходит. «Как дела?» — спрашиваю его при встрече. «Не буду, — говорит, — с ним работать. Одно мученье: приду на смену — заверяет, что все в порядке, а начну работать — станки наладки требуют. И вообще, ему бы с дубинкой за мамонтом бегать, а не на станке работать». Я к чему все это? А к тому, что нам, рабочим, особенно рабочим со стажем, надо думать не только о себе, но и о молодежи. Мы, старые производственники, повозимся, помучаемся, но опыт-то уже определенный имеется, поэтому пустим станок, дадим нужную цеху продукцию. И в заработке не пострадаем. А молодежь, что работает без году неделя? Не успеешь оглянуться, как уже не видишь новичка — уволился. Конечно, тут надо администрации и нам порезче быть со рвачами. Кудрин наш, на мой взгляд, тоже малость зазнался. А под крылышком у Ястребова его никто и никогда не трогал. Поэтому и стал он другим. Поверхностным, каким-то несерьезным. Пустомелей его зовут в цехе. И поделом. Он всегда: наобещает, а не сделает. Вот крышки, что на соляных ваннах. Они очень громоздки, а тепло не держат. Ванны у нас чистят раз в месяц. Вручную. Два человека со дна лопатами черпают окалину. Целый день черпают. А на Белорецком заводе очистка механизирована. И производится ежедневно. Надо и нам перенять этот опыт. Кудрину и вы говорили об этом. Однако до сих пор, кроме обещаний, ничего конкретного. Хотя для завода не плевое дело: такие ванны, а их больше, чем у нас, и в заготовительном имеются.

— Про крышки напомню Кудрину при первой же возможности, — успокоил рабочего Никаноров. — Обязательно.

Следующим, попросив разрешения сказать несколько слов, поднялся известный на заводе фрезеровщик Лукашин.

Выслушав его, Никаноров вспомнил, что видел Лукашина в президиуме собрания на заключении трудового договора, и портрет его в заводской галерее Почета. Спросил:

— Андрей Павлович, плашки вы делаете? Один?

— Да, я их делаю. Один.

— Это же непорядок. Давно говорил Яктагузову, что надо подумать о перспективе. Недооценивает. А все до поры до времени. Малейший сбой — и может получиться большой скандал. Кстати, — Никаноров посмотрел в глаза Лукашину, — и у вас, Андрей Павлович, личная просьба ко мне есть? Неужели и вы не устроены?

— Устроен, почему же, — вставая, отвечал Лукашин. — Но старость не за горами. Скоро пенсию оформлять начнут. А мы с женой вдвоем живем в так называемом финском домике. Тихо. Уютно.

— Участок есть при доме, — вставил реплику для пояснения зампредседателя завкома.

— Все верно, — согласился Лукашин. — И участок есть. И вода. АГВ недавно поставили. Но туалет во дворе. Ванны нет. А под старость хочется пожить, как люди. Ведь я на заводе около сорока лет. Комнатенку бы нам. Дом-то, честно говоря, великоват стал для двоих. А дети все поразлетелись. Своими семьями обзавелись. А дом у нас добротный. Ухоженный. Желающие в него, поди, найдутся.

— Спасибо, Андрей Павлович, за труд и откровенность. Мы подумаем о вашей просьбе. Самым серьезным образом. Не волнуйтесь.

Выговорились все, кто пожелал, высказали немало интересных наблюдений, оценок и предложений, и Никаноров, старательно их записав в свой любимый блокнот, большой, в кожаном переплете, был доволен. И вдруг, — вот тебе на! — вопрос, который, казалось, уже и не возникнет, особенно после того вступления, которое Никаноров сделал еще в начале беседы, — вопрос снова грянул как гром среди ясного неба.

— А все-таки, Тимофей Александрович, что планируется на заводе по улучшению жилищных и других социальных условий? Ведь мы в цеха вернемся, а люди спросят: есть ли у нас перспектива улучшить свой быт?

«А что им отвечать? — в напряжении думал Никаноров. — Скажу, что есть на самом деле». И неторопливо начал:

— У меня по жилью был разговор с министром. Он обещал увеличить средства. Письмо мы ему отправили. Далее. Сами, хозспособом, мы сформировали комплексную бригаду строителей, будем строить детсад-ясли, новый профилакторий на сто мест. В год в нем будет отдыхать по тысяче человек. Предстоит большая работа в пионерском лагере. Подремонтируем его и сделаем в нем бассейн. Этот самый бассейн на днях уже купили. В нем четыре дорожки по двадцать пять метров. Строители говорят, что за месяц смонтируют. Намечаем капитальный ремонт туристической базы, где число домиков для семейных увеличим, и одноместных комнат побольше построим. Оснастим базу новым оборудованием заменим мебель. Вся эта программа на предстоящую пятилетку будет определена в конце года.

Когда рабочие вышли, Никаноров, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, прошел на свое место и, остановив свой взгляд на Молотильникове, сказал негромко, но четко выделяя каждое слово, будто старался, чтоб оно не вылетело, а крепко, прочно осело в сознании помощника по быту:

— На будущее учтите: вы мне помогать должны. По-настоящему, а не перекладывать свои вопросы на мои плечи. Вы кто: перестраховщик или бюрократ? Знаю, — Никаноров намекал на Ястребова, не называя его фамилии, — вы привыкли все по указке делать. И не хотите перестраиваться. Теперь, запомните, нас такая метода не устраивает. Да и жалоб на вас слишком много. Волокиту разводите по каждому даже незначительному случаю. Вы должны знать: решение принять — это тоже искусство. И присуще оно хорошему руководителю. Вы способны таким быть? Подумайте. У меня все. Можете идти.

Больше Молотильников к директору не приходил и даже заявление об уходе по собственному желанию передал не ему лично, как это было принято на заводе, а через секретаршу.

Оставшись один, Никаноров с удовлетворением и неторопливо посмотрел почту, подписал ее. А когда он вышел к заводскому скверику, то почувствовал себя опустошенным, разбитым. Ему хотелось поскорей прийти домой, принять душ и полежать после крепкого чая на диване, чтоб забыться и уйти от всех дел и забот. Он уже хотел было вернуться и вызвать машину, но неожиданно передумал: решил пройтись пешком, благо и жил недалеко от завода.

Шагая по тротуару, Никаноров с удовольствием вдыхал заметно повлажневший после дождя воздух, машинально, сам не сознавая зачем, порылся в карманах и в правом нащупал сумку, сшитую из болоньи, аккуратно свернутую и положенную ему женой еще утром, для того, чтобы по пути с работы захватить молока и кефира. Можно было попросить шофера, но не привык обременять людей своими личными заботами Никаноров. И вообще с тех пор, как у жены заболели ноги, все, что просила она сделать по хозяйству для дома, он делал сам. Много забот свалилось на его плечи. И никто на заводе не знал, что, по существу, главный инженер все домашнее хозяйство вел сам. И вот совсем недавно наступило то долгожданное время, когда ее подняли наконец на ноги. «И большущее, — подумал Никаноров, — большущее спасибо за это министру, который сдержал слово и помог устроить ее действительно в один из лучших санаториев отрасли». А когда вернулась оттуда — сколько радости было! И не только у нее самой. У всех родных. Никаноров даже с заседания парткома отпросился, чтобы вместе с сыном встретить жену в аэропорту. А теперь, через два месяца, она опять заболела. С ее слов, вроде гриппом. «Марине, — рассуждал Никаноров, — просто не везет. Наверное, что-нибудь прямо из холодильника съела или выпила. А признаться в этом не хочет».

В магазине, как и всегда под вечер, оказалось совсем немноголюдно, зато и на витрине — кефир и сливки. «Будем довольствоваться тем, что есть», — мысленно успокоил себя Никаноров и, уложив бутылки в сумку, направился домой, изредка здороваясь с заводчанами, жившими в этом микрорайоне.

Уже без прежней усталости, чему и сам немало удивился, Никаноров поднялся на третий этаж и несильно нажал на белую кнопку звонка: мелодичную музыку он услышал, но шагов ни жены, ни сына не уловил. «Странно, — подумал Никаноров. — Видимо, Вадим убежал куда-то, а Марина, дожидаясь меня, наверное, уснула».

Не торопясь, порылся в кармане, вынул свой ключ на брелке, подаренном ему тренером Бориса, открыл дверь и прошел сразу в зал, где обычно в глубоком кресле, вытянув ноги и положив их на стул, смотрела телевизор жена, но в нем — никого. Лишь сиротливо стояли стул и кресло, а напротив, в телевизоре, виднелись их силуэты. Тогда Никаноров, уже нервничая и торопясь, обошел всю квартиру — пусто. «Даже Марины нет. Куда она, больная гриппом, могла уйти? Может, к родным уехала? Надо позвонить».

Никаноров направился к телефону, окинул взглядом небольшой столик, расписанный под хохлому, и на телефонном справочнике заметил конверт, обыкновенный, пятикопеечный, с памятником Максиму Горькому, и испуганно содрогнулся, когда прочитал сделанную на нем несколько небрежно надпись: «Т. А. Никанорову от М».

Почерк жены он узнал сразу, и тотчас зазвенело, застучало в висках, потом защемило, сжало как обручем сердце. Предчувствуя что-то недоброе, торопливо оторвал кромку конверта и стал лихорадочно читать.

«Милый Тимофей! Я давно задумала это. Но все не решалась. Долго мучилась сама, мучила и тебя. И не говори, что нет. А спрашивается, зачем? Зачем, если надежды на лучшее были такие мизерные и практически сводились к нулю. И вот поэтому теперь я пошла на крайнее: решила положить конец твоим мучениям и оставить тебя. Я не хочу быть балластом в твоей личной жизни, не хочу быть неполноценной женой. И не могу, да, наверное, и не имею права калечить жизнь человеку, который мне дорог как никто на свете. Любовь в том и заключается, чтобы вовремя уйти от человека, которому желаешь счастья. Я никого не виню, что все так случилось. Видимо, судьба моя такова. А от судьбы никуда не денешься. Все это лишь разговоры — делать свою судьбу самому. В жизни каждому предопределено уже заранее все, что он должен испытать и пережить. И если судьба закрутит, как она закрутила меня, вряд ли кто поможет, вряд ли дождешься хорошего. И тут ничего, как говорится, не поделаешь. Но, повторяю, я не виню тебя. Претензий к тебе за прожитые годы у меня не было. И не может быть. И лишь чувство, большее, чем благодарность, заполняет мою душу за то, что ты столько лет нянчился со мной. Стирал, гладил, готовил, мыл полы и всегда успокаивал меня ожиданием лучшего времени, в которое верил. И оно, это время, как мне показалось, недавно наступило. Оно все-таки было! Целый месяц! И мне казалось, что я будто заново родилась — такое это счастье быть на земле здоровым человеком! И какая счастливая ходила все эти дни, если бы ты знал. И передай при возможности, а она у тебя будет, мое огромное спасибо министру за эти восемьсот часов. Врачи меня в прямом и переносном смысле на руках носили, чтобы поставить на ноги. К сожалению, то улучшение, которое наступило, оказалось кратковременным. На днях я снова почувствовала, что мне трудно становится вставать с постели. И я притворилась, что заболела гриппом. А ты безропотно поверил этому, ведь я никогда в жизни ни в чем не обманывала тебя. И мне было стыдно за свою ложь. Я прошу тебя, прости меня! А сегодня я поняла, что вставать и ходить много не смогу. Вызывала врачей, делали уколы — все без толку. Они успокаивали меня, говорили, что главное, надо уметь ожидать, словно не знали, сколько я уже ожидала. Пройдет, дескать, время и, возможно, все образуется. Но я в это больше уже не верю. И первое желание, какое во мне вспыхнуло в этот момент — уйти из жизни, чтобы раз и навсегда покончить со своей болезнью, со своими мучениями. Без сомнения, так бы и поступила, если моим мужем был не ты, а кто-то другой. Это было бы с моей стороны подлостью. Еще какой подлостью! И это за все хорошее, что ты всю жизнь делал для меня. И, на миг представив, какие разговоры и пересуды вызовет моя смерть в ваших кругах, я испугалась своего желания и отказалась от него, решив поступить иначе: я уехала. Уехала далеко. И в том направлении, о котором никто не догадается. И адреса не оставляю. Буду писать вам сама. Береги детей. Теперь, что касается нашего брака — скажу одно: можешь считать себя свободным. Если вздумаешь подавать на развод — знай, я даю тебе его. Извини меня, пожалуйста, за такое длинное письмо. Но что поделаешь, хотелось выговориться. И писала я его три дня. Ведь это в последний раз. Все. Целую и обнимаю вас. Марина».

«Вот глупая, — рухнув в кресло, подумал Никаноров. — Ну что ты наделала, зачем? Кто тебя просил решать за нас, за всех? Ну зачем ты так? Зачем? Чего тебе не хватало? Неужели я что-то такое совершил, что дало тебе основания на этот нелепый поступок. Что теперь прикажешь делать с твоим письмом? Идти в партком, в завком? В известность я никого ставить не буду. Попрошу, возможно, предрика, как никак бывший коллега, чтоб милиции дал задание. А где ж ее искать? Куда она могла уехать? Надо обзвонить ее родных, может, кто знает, где она затаилась, спрятала себя от семьи, от своих самых близких, которые ей никогда лишнего слова поперек не говорили. А как же быть с детьми? Что им говорить? Собственно, не стоит выдумывать: дам письмо. Пусть почитают».

Никаноров посмотрел на часы: пора ужинать. Но есть не хотелось. Разве тут до еды, кусок поперек горла встанет. Надо быстрей браться за телефон, чтоб поискать ее у родных и знакомых. А как и что говорить?

Однако решения он принять не успел — раздался звонок. «Наверное, Вадим», — и Никаноров почувствовал, как к горлу подступило, и глаза его тоже повлажнели. Волнуясь, открыл дверь — в проеме стоял шофер с диспетчерской машины. И по тому, что шофер был бледен и тоже взволнован не менее, чем он, Никаноров уже понял: случилось еще одно и тоже большое «ЧП». По маленьким просил не беспокоить. И он не ошибся.

— Тимофей Александрович, в заготовительном взорвалась селитровая ванна.

«Все одно к одному», — с болью подумал Никаноров и вышел вслед за шофером.