Наш маленький, маленький мир

СЧАСТЬЕ С КОГОТКАМИ

Когда брат вернулся, дома у нас стало как в Вифлееме — в яслях лежал младенец Иисус. Лишь волхвы прошли мимо. Но сверху прибежала пани Новотна и принесла бисквит. Тетя Лида примчалась с тремя золотыми рыбками в банке. Тетя Марженка притащила свое единственное сокровище, доставшееся по наследству от свекрови, — канарейку. Тетя Тонча явилась во главе всей семьи и принесла мясо, завязанное в их знаменитый узелок. Дядя Йозеф нагнулся, протягивая Павлику руку, и оставил в его ладошке пять крон. Дядя Венда переплюнул всех: он принес детекторный приемник. Тетя Бета явилась с цветами, дядя Вашек — с книжкой, а дядя Пепик принес апельсин. Дедушка вытряхнул из карманов не только мелочь, но и бумажку в десять крон.

Все испортила бабушка: она принесла два куска орехового торта и с плачем кинулась целовать брату руки.

— Бедняжечка ты моя, маленький мой великомученик! — причитала она, а Павлик, уставившись на нее ненавидящим взглядом, вырывал руки, которые бабка покрывала мокрыми поцелуями.

Бабушку он ненавидел еще сильнее, чем я, и к ее торту так и не притронулся. Он катал из ореховой массы шарики и стрелял в двери. А впрочем, Павлик ненавидел каждого, кто осмеливался пожалеть его; он любил людей великодушных, способных с ним шутить.

Золотых рыбок братишка кормил бисквитом и конфетами. Мама обещала ему принести от пани Лойзки аквариум, но рыбки не вынесли столь долгого ожидания. Пища им пришлась явно не по вкусу, им также не слишком нравилось, что Павлик каждую минуту вытаскивает их из воды и разглядывает глазки и разинутые рты. Брат пытался открыть тайну их золотого блеска. Все окружающее занимало его, ведь из больничного окна он видел лишь белку и просто заходился от восторга, если к чему-то мог сам прикоснуться.

Рыбок мы похоронили в палисаднике — хоронила я, братик, предварительно заглянув в их нутро, смотрел на церемонию из своей коляски. Он лазил в нутро и прекрасной заводной птички, и моего небьющегося Пепика, и усатого таракана. По его приказу я через несколько дней откопала рыбок. Ему было интересно, что сделалось с ними в земле. Он успокоился, лишь когда от них остались одни только скелетики. Канарейку мы сразу же нарекли Марженкой. Она была древней старушкой и отнюдь не собиралась петь, а что значит летать, и понятия не имела. Коготки у нее были искривленные, и, случалось, она падала с жердочки, пока мама не догадалась их подстричь. Попав под нашу опеку, Марженка повеселела и, осмелившись, даже выскакивала из клетки.

— Марженка, назад! — кричал Павлик, и птичка покорно возвращалась. Меня она не слушалась, хотя я носила ей семечки и наливала в ванночку воду. Она купалась с наслаждением, разбрызгивая вокруг себя воду, и Павлик давился от смеха.

Я все еще не забыла генеральскую канарейку и задумала выучить летать и нашу Марженку. Сбросила ее с высоты к братику в коляску, и она сообразила, что нужно расправить крылья. Мы стали кидать ее, как мячик, птичка старалась изо всех сил, вскоре она уже научилась пересекать комнату.

Дороже всего на свете был для Павлика приемник. Он даже не заглянул в его нутро, хотя руки у него ох как чесались. Он знал, что тогда коробочка перестанет играть. Он не снимал наушников и мне давал их лишь на минутку. Я слушала радио с молитвенным восторгом. Иногда, снизойдя к моим мольбам, он клал наушники на тарелку, и тогда мы могли слушать оба. Музыка звучала издалека, тихая и прекрасная.

Всей силой души я желала иметь свои собственные наушники, но этой мечте не суждено было сбыться: как только их снимал брат, их тут же захватывала мама. А вечером наушники принадлежали папе — он так и засыпал, запутавшись в проводах.

Папа тоже отметил приезд братика подарком. То было огромное техническое достижение. Папа притащил домой аккумулятор и лампу с зеленым абажуром, и у нас загорелось электричество, совсем как в поезде. Вечером я издалека узнавала наше окно: оно светилось во тьме среди тусклых огоньков керосиновых ламп. Ни у кого во всем поселке не было такого папы.

Я все сильнее привязывалась к отцу, потому что Павлик завладел мамой целиком и без остатка. Он постоянно требовал, чтобы она была рядом, и мама покорно подчинялась маленькому деспоту, сосредоточив на нем всю свою любовь.

Павлик не терпел, чтобы его переносили на другое место: в безопасности он чувствовал себя только в своей коляске. Мама умывала его, переодевала и придвигала коляску к своей кровати. Он держал мамину руку в своей, пока не засыпал, а проснувшись ночью, искал ее ладонь. Утром она снова обмывала его, обрабатывала гноящиеся пролежни на спине, перебинтовывала, меняла белье в коляске и надевала на Павлика дневную рубашку. Потом сжигала вату и бинты, кипятила белье. Все должно было быть готово, прежде чем на плиту поставят кастрюли с едой.

Братишке было скучно, он беспрерывно что-нибудь требовал: то воды, то чаю, то вкусненького, то сказку, то игрушку. Каждую минуту раздавалось жалобное: «Мам, мне скучно, что мне делать?»

Как только я возвращалась из школы, он принимался за меня. Мне приходилось ставить рядом с коляской табуретку, и она заменяла мне стол. Я сидела на низкой скамеечке и делала уроки, отрываясь каждую минуту, чтобы поговорить, с Павликом. Я приобрела такую сноровку, что могла одновременно отвечать на его вопросы и решать задачки. Причем без ошибок.

Мама в это время отстирывала вываренное белье, сушила, гладила выстиранное вчера и скатывала чистые бинты. Но тут обычно являлась тетя Тонча с Каей и пани Маня с Богоушеком.

Мы все вместе шли в Стромовку, или мамы сидели и беседовали, а мы, дети, веселились вчетвером. Вскоре мы настолько привыкли к положению Павлика, что оно стало казаться нам нормальным. Никто из нас, а тем более сам Павлик не сомневался, что он скоро выздоровеет и будет бегать вместе с нами. Он был ужасно сообразительный и во всем задавал тон. Мы даже завидовали ему: его повсюду возят, а в школу ходить не заставляют.

Он умел использовать это свое преимущество, и, когда я зимними сумеречными утрами с трудом продирала заспанные глаза, то первое, что я слышала, был его ехидный голосок:

— Как я рад, что мне не надо вставать!

Он так сладко потягивался в своей коляске, что я охотно променяла бы свое здоровье на его недуг.

— Как я рад, что мне не надо в школу! — продолжал брат. — Брр… на улице, наверное, холодно!

Иногда я из зависти притворялась больной, но маму удавалось обмануть нечасто. И вот я закутана, как будто собралась на северный полюс, трико заправлены в чулки, толстые носки, высокие ботинки на шнурках, шапка напялена на самые уши, рот замотан шарфом, потому что дышать надо носом.

На коротком пути в школу мне необходимо многое успеть: избавиться от недоеденного рогалика, вытащить трико из чулок, освободить из-под шапки уши и сдвинуть шарф с губ. На картинке Лады я видела, что шарф должен развеваться над землей, но заставить свой шарф развеваться мне никак не удавалось.

Определить в школу Павлика оказалось делом нелегким. Потребовалось множество хлопот: необходимо было отнести документы в мужскую школу. Папа отказался ради таких пустяков отпрашиваться с работы, а мама была в школе один-единственный раз, когда я училась еще в первом классе. Наша милая улыбающаяся учительница вместо того, чтобы сообщить ей о моих успехах, лишь вздохнула: «Жаль вашу девочку, но что поделаешь, вы обратили внимание? Ведь у нее же совсем взрослые глаза! Дети с такими глазами обычно умирают в раннем возрасте».

С тех пор мама стала трястись надо мной, таскала по врачам, запрещала бегать, а школу обходила за сто верст.

Все хлопоты о Павлике легли на мои плечи.

— Надеюсь, ты не струсишь, — подбадривала меня мама. — Ты же скоро в пятый класс перейдешь.

Я училась еще в третьем, и вход в мальчишескую школу был мне заказан: ни одна девчонка ни за что на свете не пошла бы туда. Таков был неписаный закон. Девочки разорвут на части мальчишку, переступившего порог нашей школы, а мальчишки не пустят к себе ни одну девчонку.

Я перехитрила мальчишек: вошла в их школу во время уроков. Обогнула угол дома, с трудом открыла тяжелые двери и проскользнула внутрь. В школе было тихо. В длиннейших коридорах стояла та же вонь. И вдруг передо мной возник большой парень. Ноги мои стали ватными, и сердце оборвалось.

— Чего тебе надо, девочка?

Мне стало легче, и я гордо выпрямилась.

— Я иду к пану директору.

— Его кабинет вон там, — сказал парень уже значительно учтивей.

Директор оказался старым и приветливым, и мне захотелось учиться в мальчишеской школе. Он прочел медицинскую справку и понимающе закивал головой.

— Конечно, конечно, само собой разумеется.

Он погладил меня по голове.

— А ты хорошо учишься?

— На одни пятерки, пан директор.

— Вот и отлично, значит, ты и сама можешь заниматься с братом? Если б он умел читать, ему бы не было так скучно.

Прекрасная мысль! Мама купила словарь, и я стала показывать брату букву за буквой. Через несколько дней он уже читал сам. Мама долго не верила, полагая, что он только делает вид, будто читает. Но однажды он бегло прочел вслух целый абзац.

Прибавилось забот: нужно было доставать книги, но Павлик уже мог развлекаться сам. Учиться писать он не желал, для передачи мыслей на бумаге он использовал азбуку Морзе, точки и тире оказались для него куда легче букв. Павлик научился рисовать, рисовал он хорошо, лучше меня, более того — умел рисовать одинаково ловко обеими руками. Сидеть он мог, лишь упираясь спиной в спинку коляски, быстро уставал и большей частью лежал, поворачиваясь то на правый, то на левый бок. Видимо, поэтому обе руки у него были развиты одинаково хорошо. А ногами, давно отвыкшими от ходьбы, он мог схватить чашку или взять книгу.

Тщетно пыталась я повторить этот фокус, но у меня, как уверяла мама, не только ноги, но и обе руки были левыми.

Возвращение брата лишило меня кое-каких привилегий. Мне уже не перепадала капустная кочерыжка, не удавалось вылизать миску из-под творога, пожевать обертку от красного мармелада, который считался клубничным, хотя в нем можно было обнаружить и яблочные зернышки, а мое любимое лакомство — хребет сардинки — теперь обсасывал братишка.

Но вместе с тем его приезд принес мне и ряд выгод. На нашем столе стали появляться блюда, до сих пор не виданные: то кусочек ветчины, то сдобная булка, то картофельный салат с майонезом или анчоусы с луком. Я лакомилась вместе с братом, и суп с жирной заправкой казался мне теперь еще более противным.

Я очень быстро сообразила, что брата можно использовать как таран там, где меня постигла бы неудача. Достаточно его лишь чуть-чуть подтолкнуть. А мама сдавалась перед первым же его всхлипом.

Этим подлым способом я добилась воплощения самой страстной мечты своей еще коротенькой жизни.

Однажды орава ребятишек гоняла по всему поселку черного котенка. Камни так и свистели — ведь черная кошка приносит несчастье. Избитое и запуганное насмерть животное прибилось к моим ногам, я схватила котенка и захлопнула двери. Бедняжка был так перепуган, что безропотно лежал в моей кукольной коляске.

Я катала коляску, и черная голова с янтарными глазками красиво выделялась на красной в цветочек подушечке, бархатные лапки беспомощно лежали на одеяльце, и лишь усики чуть-чуть подрагивали. Каждую минуту я наклонялась к своему ребеночку, и он ласково мурлыкал. Когда я дотрагивалась до него, мурлыканье усиливалось.

Я была наверху блаженства.

— Мама, ведь он у нас останется? Да?

— А что мы будем делать с кошкой?

— Мама, не можем же мы ее выбросить!

— Как скажет папа.

Папа возвращается после шести, весь день я вожу свою коляску, любуюсь спящим зверьком, и сердце мое тает от счастья и замирает от страха. Я мечтаю, чтобы время остановилось, чтобы со мной рядом навсегда осталось это ласковое созданье, я мечтаю, чтобы время ускорило свой бег и принесло решение.

— Кошку? — удивился папа. — А кто будет за ней убирать? Ты спросила у мамы?

— Да-а-а, она не хочет.

— Вот видишь! Значит, оставлять нельзя.

Как я ненавидела их обоих. Отца и маму. Один другого стоит: оба принуждают меня выкинуть живое существо, которое ищет защиты у моих ног, подставляет израненную головенку под ладонь, живое существо — такое бархатистое, такое чудесное, такое прекрасное, доверчиво сидящее в моей коляске. Мне не надо никаких подарков ни к первому, ни на николин день, мне нужна только эта мурлыкающая прелесть.

Мои слезы капают на кошкину шерстку, я размазываю их ладошкой, мир холоден и враждебен. Это я! Это в меня с криками и воплями летят камни, это я! Это меня обласкают в последний раз и предательски отдадут на растерзание злу. Это я пою свою последнюю песенку, это меня схватят за шиворот и выкинут через забор. Я боюсь, я вся съежилась, я еле дышу, а довольный котенок тянет и тянет свою песенку под моей ладонью.

— Возьму-ка его к себе, бедненького, — предлагает тетя Тонча, — а ты будешь приходить играть с ним.

Она берет котенка на руки, а Каю за руку, я иду проводить их, котенку я больше не нужна, он доверчиво притулился в ямке тетиного локтя и все поет, все поет.

Я возвращаюсь домой, и у меня такое чувство, будто огромный зверь прогрыз у меня в голове дырку и высосал содержимое, я — пустое яичко, я только скорлупа.

Наше сияющее окно — губительный огонь, и моя пустота сгорит здесь дотла, превратится в пепел.

Черный котенок вскоре превратился в кошку, которая, к великому тетиному удивлению, в один прекрасный день окотилась. Когда тетя спускала в унитаз слепых котят, она слышала их жалобный писк еще из трубы. Сердце ее смягчилось — теперь у нее стало три кошки: одна черная и две серых в полоску.

— Послушай, Павлик, — начала я обрабатывать брата, когда мы были в саду одни, — у тети Тончи три киски, а у нас ни одной, у нее две маленьких и одна большая. Тебе хочется кошку?

— Она большая, как Белина?

— Нет, вот такая малюсенькая. Серенькая. Мурлычет и мяукает: мяу, мяу. Одну зовут Гонза, а другую Минда. Ты какую хочешь?

— Лучше Минду.

— Скажи маме.

Стоило ему только заикнуться о Минде, как мама тут же побежала к тете Тонче. Ей и в голову не пришло спрашивать разрешения у папы, она просто забыла свою дипломатическую отговорку. Через полчаса мама принесла серенький клубочек, чудесный пушистый комочек с янтарными глазами.

Наконец-то у нас есть кошка! Наконец я счастлива, так бесконечно счастлива! Но только счастье мое — капризное. Минда полюбила брата. У Павлика всегда повышена температура, а кошки любят тепло. Он греет, как печь. Минда облюбовала себе ложбинку в его коляске, свертывалась там в клубочек и мурлыкала.

Я брала ее на руки, прижимала к себе, тискала, а в ответ получала одни лишь царапины. Минда явно отдавала предпочтение брату и не разделяла моей горячей любви.

К каким только фокусам я не прибегала, пытаясь заманить ее в свою постель! Ногтями проделала дыру в матраце, достала соломинку и долго-долго водила ею взад и вперед, пока наконец кошка не прибегала поиграть. Я ловко хватала ее и, крепко держа одной рукой, гладила другой. Минда царапалась, вырывалась, потом вдруг успокаивалась под моей лаской. Я щекотала ей шейку, нашептывала нежнейшие слова, умоляла помурлыкать.

Кошка смягчалась, делала вид, что соглашается, но, едва мои руки чуть-чуть ослабляли хватку, она, зашипев мне прямо в лицо, вырывалась и, царапнув на прощание, удирала.

Брат выкидывал ее из коляски, но она опять возвращалась, укладывалась поуютней и мурлыкала.

Я же снова и снова пыталась заманить ее, даже засыпала в неудобной позе, свесив руку до полу.

— Эта девчонка даже спать по-человечески не умеет! — сердилась мама.

А я поняла, что силой заставить полюбить себя нельзя, даже кошку.