Ничего личного, просто развод

Глава 26

Инга мне не ответит. У нее в каждой социальной сети горят тысячи непрочитанных сообщений, а бедняга-сммщик устал блокировать ненормальных приставал. А я? Я дошла до финала, не зная, права или нет, не зная, имела ли право – по отношению к Басову, Тасе, Инге, самой себе. Да и вообще я спросила чушь. Инга может не знать ни слова по-русски и не иметь у нас никаких корней, а то, что у нее есть страничка, ни о чем не говорит. Просто бизнес, ничего личного, и наверняка, если задаться целью, можно отыскать и китайский дубликат.

Инга мне не ответила. Пару дней я постоянно открывала приложение, трясущимися пальцами кликая на горящие уведомления, но это были рекламные предложения, вечные просьбы прислать денег, ответные лайки и комментарии моих друзей. Потом я замоталась и начала забывать, что сотворила, будучи в помутнении.

Раньше бы я похныкала – как назло, но сейчас только к счастью, что одно за другим пошли заседания с самого утра, хотя я дико не высыпалась – а куда я должна была высыпаться? – ходила озлобленная и чудом держалась на процессах, производя впечатление адекватного человека и ловко отбивая все выпады противной стороны.

Пару дел я даже быстренько выиграла. Деньги капали на мой счет… А ведь не будь у меня этих денег, я страдала бы из-за того, что мне нечем платить за аренду офиса и квартиры. Хорошо изводиться из-за любви, когда ты здорова и у тебя много денег. Разбитое сердце – для обеспеченных дам и господ.

Я выплатила себе и Оленьке зарплату и премию и погасила кредит. Частично. Двести тысяч. Уже. Я молодец. Гордость распирала, от расправленных плеч трещал по швам пиджак, а где-то там, в далеком темном углу, плакала от тоски всеми забытая маленькая глупая девочка. Ей было так плохо, что однажды я не выдержала, позвонила матери, и, что удивительно, она не упрекала, не занудствовала, не пеняла мне на все на свете, а повела себя как образец. Утешала, поддерживала и говорила, что я лучшая, у меня все получится. Что она бесконечно гордится мной. И опять звала домой, но без энтузиазма, понимая, что здесь у меня теперь дело, которое я не брошу, не стану бросать.

Может быть, матери необходимо было ощущать себя нужной. Может, она хотела, чтобы я позвонила ей просто так, без веского повода. Не написала, не бросила короткое сообщение в мессенджер, а набрала номер, когда важно мне, и не спросила, удобно ли ей говорить – я хочу услышать ее голос, и это главное.

Мы узнаем о себе и других так много практически очевидного…

Моя почти разведенная половина жизни, та рана, которая нарывала ночами и затягивалась к туманным утрам, оказалась внезапно насыщенной, как я ни сопротивлялась. Басов не прекращал меня домогаться… ладно, я подберу иное, не настолько агрессивное слово: он не прекращал меня завоевывать.

Это тоже мерзко звучит. Он предлагал уделить ему время, вот так корректно по отношению к нему самому. Все было так по-джентльменски, что меня подмывало спросить его в лоб – ты со мной переспать собираешься или почитать стихи собственного сочинения, но никак не решаешься поразить отсутствующим талантом?

Стихов, на мою удачу, Басов не писал или предпочитал хранить их в столе. Возможно, он не любил стихи и обращал на себя внимание цветами и милыми безделушками. Недешевыми цветами – и я перестала таскать их домой, и безделушками, которые не каждая семья может себе позволить. Никакого навязчивого неоднозначного беспредела покорения женских сердец – ни драгоценностей, ни духов, ни бюджетного варианта подката – плюшевого пылесборника, но: итальянская ваза; авторская статуэтка из мрамора – я приспособила ее как пресс-папье; письменный прибор, на вид обычный декупаж, а оказалось, исполненный мастером с мировым именем.

Последним подарком была картина, художника я поискала и ужаснулась ценам на его работы: о пенсии я могу не беспокоиться, лишь бы до той поры никто это полотно тридцать на тридцать сантиметров не украл. Все это приезжало с курьерами из магазинов, пугая клиентов. Очевидно, ценник на услуги можно было повышать – что я и сделала.

Лариса Басова устроила. С Тасей она нашла общий язык, и вот то, что я узнала в первые же два дня: Тася избалована, неусидчива, плохо воспитана, и Никита, конечно, может иметь свое мнение, как и я, но сама Лариса категорически не советует – нет-нет, нужно непременно все взвесить! – избавляться от строгой фрекен Лоры Бок. Она единственная, кто может приструнить вздорную девчонку, иначе с ней нет никакого сладу, и няни меняются, не выдерживая, что бы там мне кто-то еще не говорил.

Я делала скидку, что Лариса не педагог, но принимала ее информацию к сведению. Ни о каких бесконечных занятиях, по крайней мере, при Ларисе, речи не шло. К Тасе приходили учителя, которые следили за ее развитием и подготовкой к школе, и в самом деле были английский, китайский, рисование, чтение и письмо и все остальное. Короткие, минут по двадцать, уроки, по словам Ларисы, начинались со скандалами, и я не могла сказать, последствия ли это нагрузки, которую давала малышке Нонна, или Басов наврал. Лариса благоразумно не задавала никому лишних вопросов, лишь наблюдала – сто тысяч служили великолепным стимулом.

Тася быстро втягивалась в уроки, а вот садилась за них с криками, и Басов платил учителям с учетом того, что капризы малышки отнимали у них дополнительное время. Лариса по моей просьбе умудрилась незаметно заснять видео, которое я тут же отправила психологу. Вердикт Патимат по поводу занятий был однозначен, хотя она и оговорилась, что общую ситуацию трудно оценить: учителя Таси редкие профессионалы, которые умеют работать с детьми такого возраста, прекрасно разбираются в особенностях развития, правильно определяют нагрузку и знают, как увлечь и мотивировать ребенка. Что же касается Таси, то Патимат отказалась что-либо мне комментировать.

Видео было слишком коротким, мои характеристики – с чужих слов. Да, вероятно, что нагрузка, заданная родителями, неравномерна, перерывы между занятиями слишком малы, какие-то предметы можно было пока не включать или заменить программу на более игровую или наоборот, более серьезную. Патимат предпочла уклончивые предположения. «Если бы я поговорила с девочкой», – извиняющимся тоном произнесла она, но это было исключено, и десять тысяч я списала в пассив.

Мне не звонили следователи. Никуда меня не вызывали. Моих показаний, наверное, более чем хватило либо для возбуждения уголовного дела, либо для отказа. Я маялась – и работала как ломовая лошадь. Работа спасала от мыслей, приносила материальное и моральное удовлетворение, а ночью мне хотелось выть и пинать подушку, но недолго: я засыпала, и утро снова засовывало меня в беличье колесо.

Вечера между концом рабочего дня и моментом, когда я теряла восприятие реальности и проваливалась в сон без сновидений, были самыми ненавистными. Я их боялась. Басов как рыцарь в сверкающих на солнце доспехах явился и спас, и если на первое приглашение – как раз после вазы – я ответила категоричным отказом, потому что в девять утра должна была быть в суде, то второе застало меня за ужином дома, и я, забрасывая в рот цуккини, колебалась: принять его или нет.

«Какие у вас планы на вечер?»

Спать. Может быть, поработать. Лариса еще не звонила с докладом, черт побери. Я должна учиться жить, несмотря ни на что, и свыкаться с мыслью, что жизнь эта теперь вот такая. Я не могу вечно прятаться сама от себя, как ребенок, который скорей обмочит постель, чем встанет, дотянется до выключателя и шмыгнет в уборную.

«Обсуждаемые».