Ничего личного, просто развод

Глава 37

Я звякнула чашкой о блюдце. Я не тяну. Бизнес идет лучше, чем я могла бы надеяться, но я ломаюсь. Я на исходе сил.

– Вы бросили дочь в раскаленной машине, – зло прошипела я. Нонна глядела мимо меня, я не была уверена, различает ли она вообще что-нибудь. – Хорошо, что я ее увидела. Что вы так смотрите?

Взгляд Нонны оставался слепым, она не понимала, что говорит с человеком, спасшим от гибели ее дочь.

– Да, это я разбила стекло! – с ненавистью выкрикнула я. Я добьюсь от этой дряни чего-то сверх бессвязного бормотания? – Потому что мне нужно было как можно скорее вытащить Тасю! Вы кричите на нее, бьете, загружаете занятиями так, что она не может нормально спать. У вас была опека, я знаю. Вы виноваты сами. Я на это не влияю. Совсем. Это уголовное производство.

Нонна смяла заявление в руках, выпрямилась, посмотрела поверх моего плеча. Лариса не подтверждала слова Басова насчет воспитания Таси, я хотела получить третье мнение. От кого, от этой одержимой?

Нонна всхлипнула. Я не старалась понять – она давит на жалость или в отчаянии.

– Я ужасная мать, – прохрипела она. – У меня… все в жизни не так. Не получилась карьера, не вышел брак. Я слабая, глупая… даже институт не смогла закончить. Даже платный.

Ну да, ухмыльнулась я, ошибочно полагать, что в платном вузе достаточно числиться. Да, надо платить за семестр, за каждую пересдачу, но сдавать сессию приходится все равно, и отчисление неминуемо, если балл неудовлетворителен.

– Но я люблю Таську! – взвыла Нонна и задрала голову к потолку, Оленька вздрогнула. – Она моя дочь, она все, что у меня есть. Я хочу, чтобы у нее все получилось, чтобы не было, как у меня. Я кричу на нее… да, бывает. У меня нервы ни к черту. Я пыталась лечиться, не один раз, но не помогает.

Старая песня. Бедная-несчастная в костюме стоимостью тысяч двести пятьдесят и с сумочкой лакшери-бренда, который никогда не делает распродаж. На тебе надета годовая зарплата кассира, тупая ты… паршивка. Ты жила в свое удовольствие, растила прекрасную дочь, а муж, а что муж, не нравится – так развелась бы, а не нажиралась до свинского состояния посреди бела дня, оставив дочь умирать в муках.

– Я должна уехать на лечение, – Нонна всхлипнула, опять перевела взгляд мне за плечо. – Уже все оплатила. В той клинике мне помогли. Но я… Простите, – она положила мятые бумаги на стол, неожиданно деловито полезла в открытую сумочку, – я вам заплачу, сколько скажете, вы мне не нальете?

Я ошарашенно обернулась туда, куда она пялилась все это время. Бутылка коньяка, которую Гордей Станиславович вчера приволок. Удружил мне учитель, хотя…

Я встала, подошла к окну, взяла бутылку и нехорошо осклабилась. Взгляд Нонны стал совершенно осмысленным и алчным.

– От чего вы лечились, Нонна?

Другой клиент взбрыкнул бы или попросил удалить из кабинета Оленьку. Оленька и сама бы сбежала, если посмела.

– Ну, от… – Нонна кивнула на бутылку. Я скривила губы:

– Сколько раз?

– Я не помню. Я лечусь… часто. В Армении, в Казахстане… спросите у них?

Умно. Туда не нужен загранпаспорт, сложно отследить и испортить репутацию, если, конечно, в сети не выкладывать фотографии, но у Нонны нет соцсетей, понятно почему. Если она пытается их завести, их тут же трут, пока все таблоиды не запестрели подробностями ее отвратительной жизни.

Басов врал, но не злонамеренно. Он видел все так, как рассказывал. Он Нонну не очернял, напротив, щадил меня, кто мог бы подумать.

– Сейчас вот тоже… Мне в клинике помогают, но потом я возвращаюсь сюда, и опять… Муж… я была наивная, глупая. Мне хотелось как у сестры… Неважно, – она замотала головой и застонала как от боли. – Я не могу удержаться. Рестораны, ужины дома, я срываюсь… И вот тут у вас…

«Тут у меня» – случайность, стихия. Я держала бутылку как морковку перед ослом, и слова лились из Нонны механически, водой из фонтана. Она зарабатывала вожделенный приз.

– Ваш муж провоцирует ваши срывы?

– Ну как провоцирует? – проныла она. – Он же не может… он как все люди!

Понятно. Идем дальше по тонкому льду.

– А нападение на вас? Тогда утром? Вы всю ночь где-то гуляли.

– Потому что развод, – я пошевелилась, Нонна дернулась. Потому что развод – что? – Никита… он меня грабит. Мы поругались, но это обычное… Следователь мне не поверил, мне никогда не верят, никто. И вы.

Как знать, как знать.

– Кто на вас напал?

Нонна помотала головой и встала, сумочка чуть не упала, но Нонна успела ее подхватить и поставить на мой стол.

– Сядьте, я не закончила! – прикрикнула я, и бедная моя Оленька, которая так и стояла, прислонившись к двери, прижала руку к губам. Я не специалист, но похоже, что Нонна ради визита ко мне еще не приложилась к бутылке, и у нее вот-вот произойдет срыв. – Каким образом вас грабит муж?

– Я не знаю! – взвизгнула Нонна. Она дрожала. – Я не разбираюсь! Вот, давайте мы сделаем так? – Она схватилась за волосы, растрепала их, несколько раз судорожно вздохнула, затем скинула сумочку со стола, упала на колени, вытрясла то, что не оказалось на полу, и принялась выбирать из кучи женского барахла смятые купюры. – Смотрите… я даю вам деньги. Сколько тут, не знаю, посчитайте. Вы сами разберетесь, сколько и как украл у меня Никита, хорошо? – Она поднялась, пошатываясь, сумочка так и осталась валяться, и когда Нонна сделала шаг, наступила каблуком на телефон, экран треснул. – Возьмите. И дайте мне, – она кивнула на бутылку.

Я прошла к столу, поставила бутылку, Нонна рванулась, я перехватила ее и несильно заломила ей руку за спину – так, чтобы она не смогла вырваться. Купюры выпали, и они не кружились красиво, а кучно засыпали пол.

Басов говорил, что Володя – родственник кого-то из его персонала. Нонна должна была его видеть, а если не видела, то почему?

– Мы с вами сделаем так, Нонна, – произнесла я как можно более уверенно и спокойно. – Я вызову врача, вас отвезут в клинику, а когда вы придете в себя, свяжетесь с тем, кому доверяете. Вместе с этим человеком вы улетите на лечение. Он проследит, чтобы у вас больше не было срывов.

Я понятия не имею, есть ли у тебя такой человек, и мне это неважно. Я кивнула Оленьке, и она, отлипнув от двери, в два прыжка доскочила до стоявшего на зарядке мобильника, отсоединила провод и снова встала на пост, чтобы никто не смог прорваться так не вовремя.

– Вспоминайте, Нонна: человек, который на вас напал. Вы его знаете? Вы его видели?

Яростное мотание головой и стон. Она не помнит? Не опознала? Не видела Володю?

– В тот день, когда вы приехали сюда. – Вот оно, вот что мне показалось странным вчера, когда звонила Лариса. – Вы приехали на машине. Ваш муж знает, что вы больны. Почему он не принял мер, чтобы вы не садились за руль? Почему разрешил вам забрать и отвезти куда-то ребенка?

– Я. Не. Знаю. Отпустите меня, и мы же договорились! – опять завизжала Нонна. Если у двери топчется клиент, а то и не один, их сметет как ветром. – Отпустите меня! Я мать Таси, что он может мне запретить?

Если Нонна не лжет и Басов разрешал ей возить Тасю… он чудовище. Он допускал, что погибнет не только жена, но и посторонние случайные люди, и его собственная дочь.

– Вы обещали мне дать…

– Нет.

Я умею отказывать. Нонна дернулась, напряглась, а затем резко обмякла, и я разжала руки. В няньке конченной алкоголичке я не нанималась, хватит того, что наркологическая бригада приедет по адресу моего офиса.

Нонна кулем свалилась на пол, свернулась калачиком под столом и разрыдалась. Ревела она безобразно, подвывая, подвизгивая, будто молила, чтобы весь мир столпился вокруг и пожалел, но были я – и мне ее слезы омерзительны – и Оленька с полным брезгливости лицом. Привыкай, девочка, окружать тебя будут не только ухоженные платежеспособные старички и менеджеры среднего звена с отличным кредитным лимитом. Что делать с такими, как Нонна, сама решишь, когда вырастешь…

Я вот не знаю, как поступить.

Врачи приехали быстро. Нонна на вменяемую была непохожа, я сухо сообщила, что деньги – ее, а заказчиком выступает Никита Басов, вот и доверенность – плевать, что на судебное представительство. Нонну увезли, мы с Оленькой прибрались – я нашла закатившуюся под стол помаду и выкинула в мусорное ведро, потом я схватила распечатанные документы и планшет и, уже на бегу вызывая такси, отправилась за машиной.

До суда было целых четыре часа, я таращилась через запотевшее стекло на пробки и мокрые улицы. Пылала ли я сочувствием к Басову? Разумеется, нет. К Нонне? Аналогично. К Тасе?..

Она останется с матерью, дееспособность которой под сильным сомнением, или с отцом, которому все равно, что пьяная мать ее угробит.

И что мне делать, боже мой, что мне теперь с этим делать? Как я приму на себя судьбу беззащитного ребенка, жизнь малышки, которая для матери – объект для почесывания амбиций, а для отца – ну, милое создание, с помощью которого можно давить на опустившуюся донельзя жену или контрагентов, слишком чувствительных, вроде меня.

Ненавижу людей. Ненавижу себя. Ненавижу, что я должна принять чью-то сторону. Ненавижу, что Тасе я сделаю хуже, если решу все исправить. Я на пределе. Я больше так не могу.

Зазвонил телефон, я вытащила его и непонимающе свела на переносице брови: код начинался с цифры «4» – мать отправилась в Европу и звонит мне с местной сим-карты? Я провела вверх по экрану, вспотевшие пальцы скользили, вышло не с первого раза, я выругалась, таксист укоризненно покачал головой.

Какие они мне нежные попадаются.

– Юлия? Добрый день. – Голос был женский, задыхающийся, с сильным акцентом. – Вы писали мне в соцсети. Я Инга Герц.