Офицер экспедиционного корпуса

Глава 1

— Господин штабс-капитан, что с вами? Вы так резко побледнели! Хотите воды?

Темнота в моих глазах внезапно зашлась легкой рябью, как зыбь на воде от дуновения ветерка, и вдруг обрела четкость.

Прямо напротив меня стоял чуть полноватый, аккуратно подстриженный мужчина лет пятидесяти с бородой и усами. Круглое пенсне, казалось, чудом держалось на его носу. Но главное заключалось в том, что одет он был в странную военную форму очень старого, еще царского образца. И погоны на плечах русские, но необычные — золотые, с двумя синими полосками и крупной арабской цифрой «5» посередине. На груди — орден Святого Владимира четвертой степени, а на шее — Святая Анна. Удивительное дело!

Мужчина с явной тревогой во взгляде смотрел на меня.

Я же чуть пришел в себя, встряхнул головой и уточнил:

— Что, простите?

— Попейте, князь, вам явно дурно, — он взял в руки графин и налил воды в стакан, после чего протянул его мне.

Князь? Это он мне?

Я машинально отпил половину и поставил стакан обратно на обтянутую зеленым сукном поверхность широкого стола.

— Вы должны беречь себя, Николай Владимирович. Последствия того ранения будут сказываться еще долго, — он подошел ближе и отечески потрепал меня по плечу. — А в сложившихся обстоятельствах здоровье — это единственная ценность, которая у нас еще осталась.

Откуда-то в голове всплыло его имя — Владимир Станиславович Нарбут, полковник, командир Пятого Особого пехотного полка, входящего в состав Третьей пехотной бригады Русского экспедиционного корпуса. Вот откуда цифра «5» на погонах.

Так, стоп! Это явно не сон, а самая что ни на есть явь. Но… какого черта здесь происходит?

Где я? Почему меня называют чужим именем-отчеством и, более того, именуют князем и штабс-капитаном?

И тут, словно прорвало плотину памяти, воспоминания полились бурным потоком.

Николай Владимирович Гагарин — таковым было мое новое имя. Родился в Москве в 1890 году в январе месяце, числа двадцать шестого, из потомственных дворян, православный христианин. Отец — князь Владимир Константинович Гагарин — к сожалению, скончался несколько лет назад, оставив после себя десятерых детей. Коля был самым младшим из всех. Так что вовсе не удивительно, что кроме имени и княжеского титула, он получил в наследство сущие копейки, которые моментально растратил. Мать — Ольга Дмитриевна Гагарина — в девичестве Засецкая, — умерла еще раньше, в 1902 году от мозгового удара. Получил домашнее образование по общим наукам, после закончил Александровское военное училище по первому разряду и в 1911 году выпустился оттуда в чине подпоручика, попав во Второй гренадерский Ростовкий полк. С пометкой «успешно» закончил Офицерскую гимнастическо-фехтовальную школу, активно занимался спортом, а именно боксом и греко-римской борьбой. Воевал в Мировой войне в составе 279-го пехотного полка, был ранен, пожалован чином поручика и орденом Святой Анны Четвертой степени с надписью «За храбрость» и Святым Станиславом Третьей степени с мечами и бантом. Весь 1915 год провел в своем полку, а год спустя был переведен в Пятый особый пехотный полк с повышением в чине до штабс-капитана. Вот только полк этот входил в состав Экспедиционного корпуса Российской Императорской армии и участвовал в боевых действиях на территории Франции, где мы сейчас и находились, — этакий подарок французам от Николая Второго. За бои во время апрельского наступления текущего 1917 года получил Святого Владимира Четвертой степени с мечами и бантом и ранение в грудь, от которого до сих пор не до конца оклемался.

Краткая справка о том, кем я теперь являлся, мгновенно появилась в памяти, лишь только я об этом подумал.

Да, сейчас на дворе семнадцатый год прошлого столетия, и каким-то образом я, обычный человек из двадцать первого века, здесь очутился. Ладно, не совсем обычный, но далеко не исключительный в своей сфере деятельности. В воспоминаниях по этому поводу был легкий затык, но на меня сейчас свалилось столь много новых данных, что с провалами в памяти я решил разобраться позже.

Никакого шока от своей новой роли и перемены не только места, но и времени, я не испытывал. Лишь недоумение и полнейшее непонимание происходящего. Ничего, главное — не паниковать, все рано или поздно образуется.

Я огляделся. Обычный рабочий кабинет человека военного. Стол, несколько стульев, полки, забитые папками с документами, стол, на котором стояла мраморная черная чернильница, рядом лежали несколько перьевых ручек, ковровое покрытие на полу. Сабля в ножнах на стене и тут же рядом портрет императора Николая Второго.

— Вы все поняли, что я сказал, штабс-капитан? — Нарбут с сомнением смотрел на меня, видно опасаясь, что я потеряю сознание словно кисейная барышня.

— Будьте столь любезны повторить вашу последнюю фразу? — хотя я и знал его имя-отчество, но вот о чем шел наш разговор совершенно не представлял. Эта часть информации была мне недоступна.

— В России революция идет полным ходом, — мрачно ответил Владимир Станиславович, — но это вы и без меня знаете. Наша беда заключается в том, что все полки особых пехотных бригад вскоре будут расформированы. Это точные сведения, я уже имел беседу с Николай Александровичем. И произойдет это буквально на днях.

Он имел в виду генерал-майора Лохвицкого, который возглавил обескровленную потерями Первую особую пехотную дивизию, ныне состоявшую из остатков Первой и Третьей особых пехотных бригад.

Я уже не удивлялся своим знаниям местных реалий. Тело штабс-капитана, а главное — его память были в полном моем распоряжении, внедрившись в сознание чудесным образом. Вот только куда делась личность самого Гагарина? Я помнил все, что помнил он, но это было словно я листал книгу в библиотеке, по малейшему запросу мгновенно находя правильный ответ. Но никакого контакта с сознанием Николая Владимировича у меня не случилось.

Что же, если так вышло, побуду пока князем — это даже интересно!

— И что же с нами произойдет?

— Сложный вопрос, князь. Возможно, французские власти предложат нам воевать за них, либо же пойти служить на гражданские предприятия, а от остальных скорее всего потребуют убраться прочь. Вот только убираться нам некуда.

— Служить на фабрике? — удивился я. Вместе с памятью князя мне по наследству перешли и некоторые черты его характера, а Николай Владимирович отличался весьма горячим нравом. — Ни за что!

— Понимаю, это не для вас… — задумался полковник. — Что же, тогда попытайтесь вернуться домой, пока еще есть такая возможность, и выполните там свой долг до конца!

— Но деньги, — намекнул я, — на дальнюю дорогу потребуются средства, которыми я совершенно не располагаю. Мы не получали денежное довольствие в полном объеме уже довольно давно, вы и сами это знаете.

— И вряд ли что-то получим в дальнейшем, — Владимир Станиславович был честен. — Французы больше не желают нам платить, и я ничего не могу с этим поделать.

— То есть вы попросту предлагаете мне убраться из лагеря на все четыре стороны без гроша в кармане? — мрачно уточнил я.

Нарбут пожал плечами.

— Нам всем придется тяжело, князь. Не забывайте о том, что вскоре ситуация может еще более усложниться. Ходят слухи, что всех несогласных французы планируют отправить в цепях в свои африканские колонии. А это, сами понимаете, смерти подобно. Так что выбор невелик.

Все это требовало серьезного обдумывания, спонтанно решать я не хотел.

— Ступайте, князь, — правильно понял заминку полковник, — пара дней у вас еще имеется.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — браво ответил я, щелкнув каблуками, развернулся и покинул кабинет.

Бегом спустившись по широкой лестнице на первый этаж, я строго взглянул на караульных, замерших у двери по стойке смирно, и вышел на улицу.

Ярко светило солнце, дул легкий осенний ветерок, но во Франции было далеко не столь холодно, как в это время года в России. Погоды стояли теплые, и так будет вплоть до самого Рождества.

Лагерь Ла-Куртин, в котором я волею судеб оказался, был самым обычным — можно сказать типовым полевым французским лагерем и представлял собой стандартную базу с казармами, учебными плацами и складскими помещениями. Наш полк не стоял отдельным русским лагерем, а был интегрирован в состав французской армии, поэтому его обустройство соответствовало французским стандартам и нуждам.

Так и предполагалось изначально. Русский экспедиционный корпус появился, как писали газеты этого времени, «в качестве демонстрации единства Антанты» для помощи союзникам на Западном фронте — во Франции и Македонии, но воевал не сам по себе, а в составах армий: французской и греческой, что делало его поистине уникальным образованием.

Солдаты, попадавшиеся мне навстречу, выглядели пестро и необычно. Я не переставал удивляться этой дикой смеси униформ и элементов одежды.

Шинели — чаще французские, хотя уже не новые, сильно заношенные. А вот светлые, защитного цвета гимнастерки из тонкого сукна, гимнастерные штаны — шаровары, да мягкие сапоги с пряжками сбоку у колен — все больше наши, русские. На головах тоже полных разброд — русские фуражки чередовались с французскими касками Адриана.

Видно за прошедшее время, да за сражения, экипировка смешалась, адаптировалась, солдаты приноровились к ситуации, в условиях фронта используя французские материалы и предметы экипировки. Да и трофейные образцы иногда встречались, но, конечно, вся немецкая символика с них была тщательно удалена.

А вот оружие и подсумки у всех были французскими. У солдат — пятизарядные винтовки калибра 8 миллиметров образца 1907–1915 года с примкнутыми длинными штыками — лучшее оружие французской армии, в которой большая часть войск все еще воевала старыми ружьями Лебеля конца прошлого столетия, и квадратные черные подсумки — два спереди на поясном ремне, один — на плечевых ремнях, выглядевшие весьма удобными на вид.

Я вытащил свой револьвер.

Ух ты! Настоящий «Наган» образца 1895 года — штатный револьвер офицеров русской армии — наше оружие, родное. Он был чуть более громоздким, чем французские аналоги, но простым в обращении и весьма надежным.

Покрутив револьвер в руках, я сунул его обратно в кобуру. Уверенности в себе значительно прибавилось. Мужчина с оружием — дважды мужчина!

Я шел сквозь лагерь, что называется, интуитивно. С кем-то из офицеров здоровался, на иных солдат чуть повышал голос, если видел, что они занимаются профанацией, но все это шло из нутра Гагарина, который прекрасно здесь ориентировался. Я же сам лишь мог смотреть по сторонам и наблюдать за местной жизнью, которая уже давно прошла, но на самом деле вот она — здесь и сейчас.

Меня изумляло все вокруг. Я постоянно натыкался глазом на разные поразительные мелочи и чуть притормаживал, пытаясь сообразить, что и для чего предназначалось. К счастью, память Гагарина тут же выдавала верные ответы на все вопросы.

Поэтому до квартиры я добрался не так быстро, как планировал.

Мне на глаза попался солдат, ведший за собой на коротком поводке настоящего медведя — точнее, еще медвежонка, но уже достаточно крупного. Я даже остановился от неожиданности — зрелище было весьма необычное, но медвежонок вел себя смирно, лишь с любопытством крутил мохнатой башкой по сторонам. Кажется, его просто выгуливали, как обычную собаку. Подивившись в очередной раз местным реалиям, а пошел дальше.

В качестве жилищ для офицеров и солдат французы выстроили ряд двухэтажных каменных казарм, в одной из которых и находилась моя временная квартира. Чуть в стороне виднелись сборно-щитовые бараки. Как видно казарм на всех не хватало.

Офицерское собрание располагалось на естественной возвышенности, в центре лагеря отдельным строением — штаб, а конюшни и складские помещения в стороне, ближе к лесу. Там же стрельбище и плац.

Я вошел в казарму и поднялся на второй этаж, где находилась моя квартира, как мне подсказывала память. Впрочем, квартира — громко сказано. Просто комната с небольшой прихожей и весьма скромной обстановкой.

Я распахнул дверь и вошел внутрь. Налетевший сквозняк с громким стуком захлопнул дверь за моей спиной.

— Ядрена кочерыжка, вашбродие! Что же вы так пугаете! — от окна, в которое он только что пялился, отошел паренек чуть за двадцать. Был он невысок, полноват, с постоянно бегающими по сторонам чуть на выкате глазами.

Прохор Осипов. Вот, пожалуй, единственное наследство от батюшки, которое мне досталось. Слуга, денщик, повар, конюх — он совмещал все возможные должности и находился при мне уже больше пяти лет. За это время я изучил его повадки и привычки, но до сих пор удивлялся врожденной крестьянской жадности, этакой простоватой хитрости и тотальной лени. Тем не менее служил он мне все это время сравнительно честно, воровал в меру, и претензий я не имел. Вот только, начиная с апреля, когда в солдатской среде появились агитаторы, Прохор стал меняться. Поначалу эти перемены касались мелочей — то сапоги мне плохо начистит, то чернила купить забудет, и поначалу я списывал это на его природную лень, но чем дальше тем больше. И взгляд у него стал недобрым, даже злым. Мне, точнее Гагарину, это совершенно не нравилось, но если князь надеялся, что смутное время закончится, то я точно знал — дальше все будет только хуже.

— Прошка, давно я тебя плеткой по спине не хаживал?

— Никогда не хаживали, вашбродие! — довольно осклабился мерзавец. — Токма стращаете все!

— Вместо того, чтобы в окно глазеть, полы бы лучше надраил. Вон, смотри, доски тряпки просят.

— Дык я же третьего дня оттирал, — возмутился Прохор, — когда вы изволили вином красным все вокруг облить!

Я на секунду окунулся в воспоминания князя. Да, было дело! Перепил за картами в компании офицеров, проигрался, в огорчении в комнату еще две бутылки притащил, да разбил одну ненароком. Неловко вышло, одной-то бутылки тогда не хватило.

Ах да Гагарин! Так вот ты какой? Игрок и пьяница, и в то же время спортсмен, меткий стрелок, боксер. Как же ты, Николай Владимирович, так ловко все совмещать умудрялся? Впрочем, не малец какой, за двадцать семь лет жизни обзавелся привычками и опытом, а вот состоянием — не получилось. Как был бедный, хоть и родовитый, таковым и остался по сей день. Но тут характер виноват — любил кутить и деньгами сорить не к месту. Офицерское жалование уходило влет, после приходилось занимать под княжеское слово и расписки — это для особо недоверчивых. До поры все отдавал, но этот карточный долг… дьявол! Да что же такое, я только сейчас понял, что теперь сумма висит на мне, а сумма-то немалая — целых две тысячи рублей золотом, копейка к копейке. Или же во франках, по текущему обменному курсу. Прежде платили французы вовремя, и в сравнении с тыловыми частями в России в корпусе выходило больше — тут и столовые, и жалование, и даже квартирные — при том что жилье имелось, хоть и этакое бестолковое, зато было бесплатным. Так что в сумме получалось прилично. До поры до времени, но вот уже третий месяц выплаты задерживали, урезали, и, как сказал полковник, денег можно больше не ждать. Да даже если бы их внезапно дали, мне был не хватило и близко. Две тысячи — это жалование вместе со всеми надбавками примерно за год, и где взять такие деньжищи я не представлял. А сроку мне — неделя.

Вляпался же, сам того не желая. Хорошая история! Ничего, и не из такого дерьма выбирался. Что-нибудь придумаю. Неделя — это, если разобраться, очень даже много. За это время может произойти масса других неприятностей. А если что — всегда можно застрелиться, — тогда долг чести будет погашен, ведь расписки в этот раз Гагарин не оставлял, проиграл под честное слово, да еще кому — французскому офицеру!

Merde!

Кстати, а ведь я прекрасно говорю по-французски и на сносном уровне знаю немецкий и итальянский. Вот что значит хорошее домашнее образование и прекрасные педагоги, коих старый князь нанимал для своих детей исключительно из носителей языка. И знания Николая легли в мою память как свои собственные. Пока это был единственный плюс в сложившейся ситуации, который я обнаружил, но настроение улучшилось.

Я снял шинель и бросил ее на кровать, а сам подошел к умывальнику сполоснуть лицо. В небольшой зеркальце, висевшем сверху, отражался сравнительно молодой темноволосый мужчина со строгим, слегка презрительным выражением лица. Легкий шрам на виске, подкрученные вверх офицерские усы, телосложение атлета — князь выглядел весьма импозантно. Если он — теперь это я, и если все надолго, то я вполне доволен этим телом. Впрочем, мое былое тело было не хуже, а в чем-то и превосходило данный экземпляр. Вот только прежний я был старше лет на двадцать, и один этот факт перевешивал в положительную сторону все перемены.

Молодость и здоровье — это главная ценность в жизни, все остальное можно добыть, если приложить определенные усилия.

Полковник говорил о перенесенном Гагарином ранении, но пока я не чувствовал его последствий. Проведя рукой по груди под нательной рубашкой я нащупал старый шрам, но никаких болезненных ощущений при этом не испытал. Буду считать, что я уже выздоровел окончательно. Тем лучше.

Освежившись, я уселся на единственный в комнате стул и уставился на Прохора. Ему мой взгляд не понравился. Прошка явственно занервничал, не понимая, чем именно я недоволен. А выбор проступков был большой, к тому же он всегда что-то скрывал и недоговаривал.

— Ваше сиятельство, барин, желаете чегось?

— А скажи-ка мне, мил человек, ты у солдатских костров трешься вечерами?

Вот тут Прошка испугался не на шутку. Его лицо в мгновение ока побелело, а взгляд остекленел. Да кто же тебя так застращал-то? В этом следовало разобраться. Время на дворе смутное, чуть отвлечешься — штык в спину воткнут.

— Нигде я не трусь, зачем-то мне? — скороговоркой забормотал он в ответ, не глядя мне в глаза. — У меня и своих дел полным-полно! Некогда мне всякое слушать, что людишки болтают!

— Что ты слышал, подлец? — я в мгновении ока оказался рядом с ним, схватил рукой за шиворот и, чуть напрягшись, приподнял над полом — сил хватило.

— А-а-а-а! Барин! Не убий!

— Говори, скотина!

— Первая бригада Совет собрали, будуть требовать, чтобы, значица, домой в Россиюшку всех вертали! А еще…

— Что?

— Некоторые поговаривают, что Третья бригада ненадежная. И надобно всех офицеров разоружить, тогда солдатики поймут, кто прав, а кто нет.

О том, что бойцы Первой бригады выбрали Временный дивизионный совет солдатских депутатов, я уже знал. Люди там были жесткие и упертые — в основном бывшие рабочие из Москвы и Самары, — и на компромис идти не хотели. Но с ними либеральничали, вели переговоры, надеясь, что новоявленные депутаты одумаются.

Не одумаются. Придут резать ночью офицеров, бить их штыками сонных.

— Дурак ты, Прошка! Сущий олух царя небесного! Ты думаешь, если меня убивать придут, тебя пощадят?

— Про убивства не калякали, — перепугался Осипов. — Только разоружить желают и под арест посадить!

— Когда?

— Мне не докладывались, я птица невеликая. Может сегодня, может завтра…

Я медленно поставил его обратно на пол, а потом не сдержался и влепил крепкую затрещину. Заслужил!

Прохор отлетел в сторону, врезавшись спиной в стену, и медленно осел на струганные доски пола.

— За что?..

Я, не отвечая, даже не прихватив шинель, выскочил из комнаты. Нужно успеть предупредить Нарбута — время не терпит! Восстание может начаться в любую минуту. Уж если Прошка все знает, значит дело находится на финальной стадии.

К счастью, Владимир Станиславович все еще был в кабинете, и мне хватило двух минут, чтобы обрисовать обстановку. Боевой офицер, участник множества военных кампаний, он все уловил сходу. И решение принял моментально.

— Революцию тут устроить решили? Не получится! — зло выдохнул он. — Значит так, штабс-капитан. Передайте мой приказ через тех, в ком вы полностью уверены. Ночью уводим Третью бригаду в соседний лагерь в Фельтон!