Офицер экспедиционного корпуса

Глава 19

Это было невероятное ощущение — менять ход истории.

Я шел по улице и не мог поверить в то, что только что совершил. Это было тяжкое преступление, причем довольно подлое. Но… сколько человеческих жизней я при этом спас?

Для меня даже примерного понимания произошедшего было вполне достаточно, чтобы считать акт уже не просто убийством, а ликвидацией. Конечно, с человеческой стороны жаль Ракеле, она была ко мне добра. Однако это было большее, чем судьба одной семьи. Речь шла о будущем сразу нескольких стран, в том числе и России.

Мой мозг заработал четко как надежные швейцарские часы, просчитывая варианты.

Так получилось, что я подробно знал о «трудовом» пути товарища Муссолини. Увлекался историческими книгами в свое время, коротая армейские вечера.

Итак, в данный момент Муссолини еще не был ключевой политической фигурой Италии, но его газета набирала все больше веса. Теперь не будет той статьи, которой он столь кичился во время нашего совместного ужина, а значит не будет заложена идеология будущего итальянского фашизма.

И вот тут как раз я лично смогу увидеть основную историческую развилку. Именно энергия, несомненный журналистский талант и умения чувствовать толпу и отдельных людей, которыми отличался Муссолини, превратило измученных и разочарованных во всем ветеранов в мощную политическую силу.

Без Муссолини «Союз борьбы» все же может состояться, но возглавит его некто иной. И как итог — вряд ли новый лидер привлечет столько же сторонников.

А это в свою очередь означает, что еще через некоторое время, когда Италию захлестнет «красное двухлетие» — волна забастовок и крестьянских волнений — не будет никого, кто организует ветеранов в «ардити» — штурмовые отряды, массово громившие социалистов по всей стране.

Более того, в Италии теперь вполне возможна и революция по примеру Российской Империи. Хотя в отличие от моей родины, здесь король и армия скорее всего подавили бы восстание с присущими им жесткостью.

Это все краткосрочные, хотя и очень важные перспективы. В дальнейшем же все могло стать еще более интересно.

В 1934 году, когда нацисты убили австрийского канцлера, именно Муссолини фактически остановил аннексию Австрии Германией, пригрозив Гитлеру войной. Не было бы его, Австрию либо захватили бы, либо она осталась бы нейтральной в дальнейших «разборках», что уже само по себе сильно меняет расклад исторической линии, которая оказалась и не линия вовсе, а закрученная спираль.

Но это еще не все!

Без Муссолини с огромной долей вероятности не станет «Стального пакта» и Германия может вообще не начать Вторую мировую войну!

А даже если и начнет, то Италия почти наверняка останется при этом конфликте невоюющей державой, а значит не будет катастроф в Греции и Северной Африке, не будет высадки войск на Сицилию.

Не будет самого термина — «фашизм», ставшего нарицательным!

Итак, подытожу: отсутствие фашистского режима в Италии, сохранение независимости Австрии, нейтралитет Италии во Второй мировой войне, потеря ключевого союзника для Германии, да и послевоенная история Европы сильно бы изменилась.

И все это сделал я одним легким движением руки.

Голова кружилась от тысяч мыслей и предположений. И ведь вряд ли я сейчас учел все последствия — лишь слегка коснулся вершины айсберга.

Эффект бабочки…

Теперь Бенито Муссолини останется лишь в памяти своей жены, детей и немногочисленных друзей и сторонников, как один из ветеранов — уважаемый человек, погибший из-за нелепой случайности.

Но самое главное — я внезапно реально увидел, что мое присутствие здесь в этом времени может полностью поменять будущее. Перспективы открывались… будь здоров! Ведь есть и другие — те, кто станет значимой личностью… в будущем. А сейчас… сейчас они обычные люди, которых очень легко достать… при желании.

Все нужно хорошенько обдумать, но не сейчас, когда эмоции переполняют меня, а на свежую голову. Такого волнения я сам от себя не ожидал, считая себя человеком более спокойным и уравновешенным. Но и ситуация была чрезвычайная. Чуть успокоюсь, потом пораскину мозгами и что-нибудь придумаю.

Тем более, сейчас есть деньги, и деньги достаточные для того, чтобы начать новую жизнь: вернуться в Россию или же… продолжить делать то, что неплохо получилось в первый раз — творить новую историю!

Место гибели дуче я покинул без каких-либо проблем, еще до того, как к трамваю со всех сторон и из салона набежала толпа любопытных. Обернувшись напоследок, я увидел, как несчастный вагоновожатый сидит, прислонившись к вагону и держался в отчаянии за голову.

Никто не кричал: «Держите убийцу!» Никто даже не понял, что смерть Муссолини — не случайность. Буквально все приняли произошедшее за несчастный случай. Споткнулся человек, упал неудачно, да прямо под проходящий трамвай. Бывает…

Ожидать прибытия полиции я конечно не стал. После вчерашнего мой словесный портрет наверняка уже описали всем патрульным. Зря все же я оставил толстяка — владельца гостиницы — в живых. Хотя меня видели и другие постояльцы, но судя по их мордам, они не больно то стремились войти в контакт с полицией и описать им личность виновника. А вот толстяк сто процентов это сделал, тем более что у него имелись там знакомые.

Что это значит для меня?

Во-первых, нужно срочно изменить собственную внешность. Я — в русской шинели без погон и фуражке — слишком приметен, нужно подыскать вещи попроще. А во-вторых, найти новое место жительства. И только потом уже можно будет помечтать о более долгосрочных планах.

Сказано — сделано!

Подобного товара и на рынке было полно, но мне как раз попался магазин морской одежды — туда-то я и свернул, предварительно выкинув в ближайшей подворотне и шинель, и фуражку — они отслужили свое. Конверт с деньгами и кастет я сунул в просторный карман галифе.

— Чего желаете? — продавец недовольно повернулся на звон дверного колокольчика.

— Морской бушлат, теплые штаны и ботинки, — выбрал я, — да «гаврош» на голову!

Через несколько минут я получил все и тут же примерил. Ботинки были из толстой кожи с подошвой, усиленной металлическими гвоздями для лучшего сцепления с грязью, и с заклепками ниже седьмого люверса шнуровки. Морской бушлат «caban» из плотной и тяжелой ткани темно-синего цвета — по сути короткое двубортное пальто с очень удобными наклонными боковыми карманами. Хлопковые штаны — практичные и пропитанные воском для защиты от воды. И наконец картуз-восьмиклинка «гаврош» из чистой овечьей шерсти.

Надев все вещи, я совершенным образом изменился, превратившись по мановению руки в обычного то ли рыбака, то ли моряк — каких полно в Марселе.

Но это было еще не все.

Следующим пунктом маршрута был цирюльник, превративший мою многодневную небритость в зачаточную «морскую» клиновидную бородку, усы же я попросил полностью сбрить. Отрастить их вновь несложно, а вот убрать с лица привычную растительность — и никакого грима не нужно.

Через четверть часа на меня в зеркале смотрел совершенно иной человек.

По виду личность слегка сомнительная, но явно кто-то из местных, и в целом, совершенно ничем не примечательный тип. Армейскую выправку я спрятал за легкой сутулостью, уверенную поступь заменил на чуть покачивающуюся походку. Вдобавок у первого же уличного торговца купил пенковую трубку и самый дешевый вонючий табак, который тут же раскурил — больше для вида, а точнее для запаха, практически не вдыхая гадость в себя.

Попробуй узнай за этим неприятным обликом русского офицера.

Позже мне нужно будет обязательно обзавестись и более приличным костюмом, а так же несколькими сорочками, пальто и шляпой.

Теперь оставалось исполнить второй пункт программы и найти надежную квартиру на ближайшее время, желательно пансион с отдельным входом.

Но куда сунуться я решительно не знал и временно отложил исполнение этого пункта плана.

Сейчас же мне решительно требовалось пропустить стаканчик-другой в ближайшем заведении и чуток освежить голову. Слишком много всего свалилось на меня сегодня! Дети в безопасности, Муссолини уничтожен, осталось сесть, все обдумать и утвердить план на ближайшее будущее.

Мне на глаза попалась вывеска «У Пьера» — типичное заведение для тех, кто хотел просто промочить горло по дороге. На входе стоял вышибала — огромный сенегалец — здоровенный детина, одетый в костюм без пиджака, но с жилеткой, с закатанными до локтя рукавами рубашки.

У меня мелькнуло сомнение — пропустит ли? Вдруг внутри собралась куда более притязательная публика, чем та, к которой по виду принадлежал я.

Пропустил.

— Проходите, тубаб! — вежливо приоткрыл он мне дверь.

— Благодарю, брат-солдат! — ответил я, признав по некоторым признаком в нем бывшего военного, может даже капрала — уж больно грозно он вращал зрачками и надувал щеки — привык командовать.

Лицо сенегальца изменилось — глаза перестали сверкать, и он на мгновение перестал казаться грозным и несокрушимым. Война оставляет глубокие шрамы в душе.

В заведении по довольно раннему часу — еще не стукнул полдень — было малолюдно. Несколько постоянных клиентов, приходящих обычно к самому открытию, пара случайных посетителей, потягивающих вино из кружек, да я.

Я сел за барную стойку, положил на поверхность пятифранковую купюру и коротко бросил:

— Двойной кальвадос!

Бармен — неторопливый мужчина лет тридцати, осмотрел меня, признал годным и кивнул. Через полминуты передо мной стояла высокая тюльпановидная стопка на ножке.

Двойной — ерунда, всего сорок миллилитров. Даже до половины обычной стопки не дотягивает, но таковы уж тут стандарты.

Кальвадос — яблочная водка, но вкус его сильно разнится в зависимости от возраста. Мне попался молодой — с ярким ароматом яблока и чуть более резковатыми, чем мне бы хотелось, спиртовыми нотами. Но кто будет искать лучшее, когда уже есть достойное?

Я выпил залпом и чуть выдохнув, когда по пищеводу пошла волна жара.

Хороший напиток, хоть и сильно недооцененный! Я же любил его ничуть не меньше дорогих сортов коньяка и высококачественных виски. Просто каждому напитку требуется свое настроение и подобающие условия.

— Повторите, Пьер! — чуть наугад потребовал я и не ошибся.

Бармен повторил. Я решил, что он и есть владелец этого места, уж больно нерентабельно было бы тут заводить дополнительный персонал. А раз вывеска гласила «У Пьера», то передо мной он и находился, собственной персоной.

Но зачем такому заведению вышибала на входе?

Ответ на свой вопрос я получил буквально тотчас.

Двери широко распахнулись и в помещение ввалились семеро французских пехотинцев. Были они уже навеселе, несмотря на ранний час. Видно гуляли как минимум второй день в увольнении — судя по их красным мордам, затуманенным глазам и чуть замедленным движениям. Увольнение — редкость, поэтому пехотинцы и стараются не упустить ни минуты свободного времени. К счастью, все без оружия — оставили в части, но шумные, очень агрессивные, буйные.

Они сразу заняли большой стол и громкими голосами потребовали нести все самое лучшее, что только может предоставить это заведение.

Вскоре на их столе выстроилась целая батарея бутылок и легкой закуски. Вино полилось рекой в прямом смысле этого слова — половина содержимого бутылок оказывалась на полу. Сыры и колбасы тоже обгрызались едва-едва — мужчины есть не хотели, они желали гулять!

Но время оказалось самым неподходящим — девки отсыпались после бурной ночи, и даже подраться было не с кем. Вот бравые солдаты и искали с кем бы сцепиться…

Я заметил, что сенегалец уже сменил свою позицию, перейдя в помещение с улицы. Ему эти пришлые тоже казались сомнительными, и он желал их контролировать хотя бы визуально. Правильное решение, вот только что он может сделать один против семерых? Да при условии, что белых господ черный вышибала не имеет права даже пальцем касаться…

Я медленно потягивал кальвадос, никого не трогая. Но расслабленность сменилась настороженностью. Внутренняя чуйка говорила, что неприятности скоро начнутся.

Так и случилось.

— Эй, обезьяна! — громко крикнул один из солдат, обращаясь к сенегальцу. — Чего там трешься у стены? Ну-ка поди сюда!

— Господа! — попытался было успокоить его хозяин бара. — Он всего лишь мой работник. Прошу, не трогайте его!

— Работник? — ухмыльнулся солдат. — Эта черная макака? А когда обезьяны стали наравне с белыми работать в приличных заведениях? Или у тебя тут бар для макак? Тогда можно и его слегка попортить, не так ли, парни?

— Господа, прошу вас, успокойтесь! — пытался было смягчить накал страстей и алкоголя в крови бармен, но мне было понятно, что все бесполезно.

— Макака! Иди сюда! Живо! — солдат ткнул пальцем в пространство рядом с собой. Остальные громко смеялись, всячески одобряя своего товарища. — Вот тут винишко пролилось, приберись-ка!

Он демонстративно вылил чуть не полбутылки на пол и широко развел руками, выказывая фальшивое сожаление.

Сенегалец шагнул вперед с совершенно каменным выражением на лице, прихватив по дороге тряпку и швабру. Он бросил кусок материи на пол и придавил ее крестовиной. Пара секунд — и красная винная лужа исчезла.

— Обезьяна-то ученая! — восхитился все тот же солдат. И плеснул еще вина на пол: — Смотри, и тут лужа!

Остальные загоготали в ответ на шутку и принялись дергать сенегальца за одежды, пока тот вытирал пол, и вновь, и вновь плескать в него вином.

Я видел, как тот молча сжимал и разжимал кулаки, но ничем не отвечал ублюдкам. Ударь белого солдата — расстрел. И вышибала это прекрасно понимал, поэтому терпел.

— Месье, месье, — попытался урезонить пехотинцев хозяин бара, — успокойтесь, прошу! Выпивка за счет заведения!

При этих словах прочие посетители поспешили покинуть помещение, подозревая, что неприятности только начинаются.

И они оказались правы.

— Любитель макак, получи-ка свое! — солдат неожиданно вскочил на ноги и разбил бутылку об голову бармена. Тот кулем рухнул на пол, не подавая признаков жизни, лишь кровавая лужа под его телом быстро разрасталась.

— Жюль, да ты не убил ли его часом? — кто-то поднялся на ноги, поглядывая на тело бармена.

— Да что ему станется, — отмахнулся тот, — охучается и уползет!

Но бармен не шевелился, а кровавая лужа все ширилась.

— Пойдемте-ка отсюда! — еще один солдат встал из-за стола. — Это же трибунал!

Остальные осознали происшедшее и моментально оказались на ногах.

Вот только выйти из помещения им не дали.

Сенегалец встал, загородив собой дверь. Он был таким огромным, что полностью перекрыл плечами дверной косяк. Тряпки в его руках уже не было, а вот швабру он оставил, сломав ее пополам. И каждая половина оканчивалась смертельно опасным острием.

И все же солдат было семеро, и они были опытными бойцами — знающими и умелыми. Один противник, даже такой громадный, их не смутил.

— Бей обезьяну, парни! — выкрикнул тот, самый первый.

Солдаты двинулись на единственного противника. Кто-то уже достал кастет из кармана, другой — свинчатку, третий — нож…

И сенегальцу пришел бы конец, но тут в дело вступил я, о котором вообще все присутствующие позабыли — вот что значит хорошая маскировка и правильно подобранная одежда!

Схватив со стойки полупустую бутылку, я в два шага оказался за спиной ближайшего солдата и обрушил ее на его голову. Тот рухнул, даже не успев понять, что произошло.

Бутылка от удара разлетелась, оставив в моей ладони классическую «розочку».

— А это еще что за свинья? — удивился кто-то из них, повернувшись ко мне лицом.

Но остальные солдаты чуть растерялись, и тут в бой вступил сенегалец.

Он дрался экономно и страшно, как человек, имеющий лишь одну цель — убить врага.

Первым пал самый наглый — кто подстрекал и издевался — его голова окрасилась кровью от мощного удара, глаза закрылись, а тело грохнулось на дощатый пол. Второго противника сенегалец просто поднял за отвороты куртки и швырнул со всей мочи о барную стойку, мгновенно выбив из него дух…

Я вытащил из кармана кастет, надел его на пальцы и встал с сенегальцем плечом к плечу, как стоял князь Гагарин в окопах с простыми солдатами на Западном фронте, нисколько не чураясь их и не кичась своим происхождением.

На ногах осталось четверо против нас двоих — у них имелись весьма неплохие шансы на победу — но солдаты уже убоялись, пошли на попятную и отступили назад.

Вот только бежать им было некуда. Сенегалец не собирался выпускать врагов.

— Оставь их… — раздался тихий голос.

Бармен был жив и пытался подняться на ноги.

Сенегалец отошел в сторону, освобождая проход. В этот раз он им не препятствовал.

Подхватив под руки своих бессознательных товарищей, солдаты быстро добрались до выхода, обойдя нас двоих широким полукругом, и живо покинули заведение.

Я быстро подошел к бармену и помог ему встать. Кровь сочилась, но он был в сознании.

Ничего, жить будет!

Потом вернулся к сенегальцу и протянул ему руку.

— Николай Владимирович Гагарин!

— Мамаду Ламин Мусса Файе! — оскалился тот во все тридцать два белоснежных зуба, схватив мою ладонь своей огромной дланью и ничуть не удивившись непривычному для этих мест русскому имени. — Рад знакомству, тубаб!