Офицер экспедиционного корпуса

Глава 2

Уйти удалось без шума и драки. Полки выступили за два часа до наступления темноты.

Никто не пытался нас остановить. Побоялись крови? Вряд ли. Скорее всего попросту были еще не готовы. Мы успели вовремя.

И все же это было временное поражение.

Оставшиеся в лагере провожали нас гиканьем и громким свистом. Мятежники стучали в котелки, кричали обидные слова вслед. Кое-кто даже махал портянками на палках, выказывая этими знаками полное свое презрение.

Мы стерпели, не поддались на провокации.

До Фельтона дошли походным строем за час-полтора — лагерь располагался в паре верст от Ла-Куртина и был почти точной его копией, разве что размером помельче.

Третья пехотная бригада, в которой имел честь служить Гагарин, состояла из солдат и офицеров опытных, прошедших всякое. Их было не так легко «заговорить» агитаторам, запудрить мозги. К тому же солдаты в основном были набраны из крестьян Уфимской губернии — упертых и недоверчивых людей, «политически неграмотных» — как называли их активисты. Они имели свое мнение и не велись на заманчивые посулы. Именно поэтому и оказались «ненадежными» товарищами для Первой бригады, набранной в основном из рабочего люда. Если бы план удался, то дальше мятежникам было бы куда проще. Но мы ушли, спутав им все карты.

Правда ушли не все. Часть Третьей бригады нарушила приказ и осталась в Ла-Куртине. К счастью, таких было меньшинство.

До утра располагались лагерем на новом месте. В казармах было недостаточно коек, поэтому расположились биваком — ставили походные палатки, жгли костры. Было холодно — хоть и осень, но ночью температуры стояли низкие.

Прошка, про которого я совершенно позабыл за всей суетой, оказался тут как тут, не пожелав остаться в Ла-Куртине. Чуял, мерзавец, что так просто эта история для Первой бригады не закончится. Гнать я его не собирался — привык за годы. Какая — никакая, а память о доме. Пусть дом тот был не мой, а Гагарина, но я постепенно срастался с его личностью, вот только во многих вопросах мы расходились во мнениях. Князь был слишком азартен, я же — довольно рассудителен. Князь принимал любой косой взгляд за личный вызов, я отличался куда большим хладнокровием и выдержкой. И лишь в одном мы думали с ним совершено одинаково: честь и Родина для каждого из нас была превыше всего.

Осипов навел суету, стараясь оправдаться в моих глазах, и через час подал горячий суп, что пришлось весьма кстати. За хлопотами по устройству полка я сильно проголодался, зато солдаты разместились с максимально возможным комфортом и тоже получили горячее питание. К подобной работе мне было не привыкать — в своей прошлой (или будущей) жизни я долгое время занимался схожими делами, оставалось лишь понять местную специфику. Но ничего сложного — чуть покопался в памяти Гагарина, поспрашивал других офицеров, стараясь не выдать свое неведение… и все удалось совершить самым лучшим способом.

Потом даже умудрился поспать пару часов и ничего мне не снилось, хотя до сих пор в сознании словно бы стояла некая пелена, за которой время от времени я вспоминал себя прошлого, но полной картины уловить никак не мог.

Вот только отчего-то это меня мало тревожило. Я как бы принял сам факт произошедшего, и, не зная причин и последствий, был готов играть свою роль. Нервничать и терзаться было не в моем характере. Советоваться с кем-либо я тоже не собирался. Просто так стало. Точка.

Так что я лег, закрыл глаза, а потом вновь открыл их, когда Прошка начал теребить меня за плечо.

За окном рассветало. Плотный туман стелился над лагерем. Пахло свежим навозом.

— Кофею испейте, вашбродие! — Осипов протягивал мне небольшую чашку, от которой исходил чудесный аромат. — Я уж постарался, сварил, почти как вы любите! Песка вот только не нашел, на костришке сварганил!..

Н-да, от такого подарка небес сложно было отказаться. Мой денщик всячески пытался доказать свою полезность и извиниться за былое молчание и сомнения.

Я отпил обжигающий губы глоток.

Блаженство! Причем удовольствие я испытывал больше от аромата, чем от самого напитка.

Прошка уже протягивал мне кусок холодной говядины и ломоть хлеба. Я быстро позавтракал — мало ли когда удастся перекусить в следующий раз, оделся и пошел искать палатку, в которой Нарбут временно разместился. Полковник как раз выходил из нее, заметил меня и поманил за собой.

— Пойдемте, штабс-капитан, будете присутствовать при разговоре.

По дороге мы не перемолвились ни словом, но я чувствовал, что сейчас решится судьба Первой бригады, а возможно и всего Экспедиционного корпуса.

Французы использовали нас как пушечное мясо, кидая в бой вместо своих солдат. Пусть. Такова судьба солдата — умирать за чьи-то интересы. Но когда это интересы твоей страны — не так обидно, когда же ты дохнешь за чужаков, а те в ответ еще и нос кривят — вот это обидно вдвойне.

В генеральской палатке Лохвицкого, несмотря на ранний час, было полно людей. Некоторых из них я вспомнил, других видел впервые.

Встав скромно в сторонке, я принялся рассматривать присутствующих, пытаясь понять кто есть кто.

Сам Николай Александрович Лохвицкий — с подкрученными усами и усталым лицом, пил холодный морс из стакана, недовольно фыркая.

Полковые командиры в основном помалкивали, больше слушая.

Говорили исключительно на французском. Среди русских офицеров, переведенных в экспедиционный корпус, не было ни одного, кто не владел бы языком — это было одним из критериев отбора.

Какой-то французский генерал, имени которого я не знал, громко распинался в недопустимости сложившийся ситуации. Мол, любой бунт должен быть подавлен на корню, подобное принципиально невозможно во французской армии, и он желал бы, чтобы русский корпус так же держался в строгости.

Вот только он забыл упомянуть о том, что как раз строгости у французов на самом деле не хватало — сплошные вольности. В кафе за одним столиком можно было встретить французских солдат и офицеров рядом, они даже здоровались за руку, что у нас было попросту недопустимо. Да и обращение к старшему по званию было этаким запанибратским — «мой капитан», «мой генерал», а о телесных наказаниях они и слыхом не слыхивали.

У нас же все обстояло куда строже. Розгами били нещадно, но исключительно за провинности. Впрочем, подобное происходило лишь когда полки стояли в тылу. На фронте пороть солдат офицеры не рисковали — слишком опасно. Накажешь такого, пусть даже за реальную огрех, а в следующем же бою поймаешь пулю в спину.

— Думаю, ситуацию еще можно исправить, — ответил русский генерал-майор, до этого внимательно слушавший разговор.

Строгого генерал-майора я узнал. Выудил его имя из памяти Гагарина — это был Михаил Ипполитович Занкевич — представитель Ставки Верховного Главнокомандующего и Временного правительства во Франции. Он тут принимал окончательно решение по любым вопросам.

При нем находился высокий и статный адъютант в чине поручика, бритый наголо, с очень знакомым лицом, которое я никак не мог вспомнить.

— Я пойду к солдатам и скажу, чтобы они подумали о своем долге. Пусть те, кто готовы честно служить дальше, выйдут из лагеря и станут в районе Клерво, — сообщил всем присутствующим Занкевич.

— Они откажутся, — покачал головой Нарбут.

— Значит начнем обстрел! — заявил французкий генерал.

— Стрелять по своим? — уточнил Нарбут.

— Они даже для вас уже чужие. Вы только послушайте, что пишут их агитаторы, — француз вытащил из кармана свернутый пополам лист бумаги, аккуратно раскрыл его и начал громко читать: «Мы не желаем класть свои головы и проливать свою кровь на защиту Шампанских виноградников, служащих целям удовольствия и утехи для генералов, банкиров и прочих богатеев. Долой войну! Требуйте возвращения в Россию!»

Интересно, а что вы хотели, господа-товарищи? Нашли себе безмолвный скот и думаете, что все до единого пойдут на убой с улыбкой на устах? Уверен, эти листки читали жадно и по много раз, потом передавали друг другу. Нет, русский человек — не раб, и рабом никогда не был.

И все же… уж очень отчетливо я представлял себе то море крови, которое вскоре прольется.

Революция — это всегда кровь. И смерть. А гражданская война — когда брат убивает брата, а сын — отца, — худшее, что может приключиться со страной.

Если бы я мог все остановить, непременно сделал бы это. Но что я могу сделать? Тем более находясь здесь, во Франции, вдалеке от родины. Хорошо, если получится просто выжить… да и это будет сродни чуду.

Зная будущее и прошлое можно пытаться изменить настоящее. Но не в моем нынешнем положении.

— Я лично присутствовал на одном из их собраний, — Занкевич говорил негромко, но слышали его все. — Убогое зрелище. Однако не без претензий. Бригадный комитет выбрали, председателя назначили — фамилия у него такая еще… чухонская…

— Ян Болтайтис, — подсказал адъютант.

— Вот-вот, Болтайтис, — кивнул генерал. — Это что за фамилия вообще? Рыбья? Цирк-шапито, господа! Но третьего дня капитан Разумов был избит солдатами Первой бригады. И что было тому причиной? Он всего лишь назвал этот сброд с красными тряпками «дикой толпой дураков». Подобное нельзя спускать им с рук! Я предлагаю проучить мерзавцев-зачинщиков и сделать это показательно!

— Поддерживаю, — француз кивнул.

Остальные одобрительно загудели.

Занкевич внимательно следил за реакцией каждого присутствующего в помещении, его порученец стоял рядом. Где же я его видел, черт подери? Какое удивительно знакомое лицо!

— И все же для начала я попробую договориться, не хочу понапрасну тратить человеческие жизни, — окончательно решил Занкевич, и никто с ним не спорил. — А если не получится, тогда штурмуем лагерь!..

Все вышло плохо.

Занкевич не договорился.

Товарищи из Совета попросту послали его по известному адресу, и это крайне обидело генерал-майора. Настолько, что он полностью отказался от помощи французов в подавлении бунта и решил действовать исключительно собственными силами.

После ультиматума мятежников события начали развиваться весьма стремительно.

В Третьей бригаде отобрали семьсот пятьдесят самых надежных солдат и офицеров — исключительно добровольцев, вооружили их помимо прочего шестью французскими пушками калибра 75-миллиметров и выступили в сторону лагеря Ла-Куртин.

Разумеется, я был в их числе. Просто потому, что того требовали долг и честь. Не мои, а князя Гагарина, но став единым целым, я не мог полностью игнорировать его личность. Как только я пытался это делать, память штабс-капитана начинала шалить, а этого мне совершенно не нужно было в данный момент.

Ситуация, однако, была дурацкая. Первая бригада просто просила вернуть их домой, а их заставляли идти на войну и дальше умирать во имя Франции.

Сам я за лягушатников подыхать не собирался и вполне мог понять желания Совета, но… когда ты солдат, от тебя мало что зависит. Есть воля начальства, ты обязан ей подчиниться. Иначе трибунал и в худшем случае — расстрел, а в лучшем — тюрьма или каторга.

Оба генерала: и Лохвицкий и Занкевич шли вместе с нами. Адъютант Занкевича, имени которого я так пока и не вспомнил, так же неотлучно находился рядом.

Когда бригада встала в виду лагеря, начав подготавливать пушки для обстрела, я случайно оказался рядом с поручиком, который как раз доставал папиросу из бумажной пачки.

— «Дюшес»? — прочитал я название на коробке.

— От фабрики «Дукат». Люблю их, всегда беру с собой в избытке. Десять штук за шесть копеек. Угощайтесь, штабс-капитан!

Я вытащил одну папиросу и прикурил от спички, любезно зажженной поручиком.

Чуть закашлявшись с непривычки, выдохнул дым. Давненько не курил. Князь предпочитал сигары, которые сложно было достать в постоянных переездах. Я же в своей прошлой жизни полностью избавился от дурной привычки. И все же здесь и сейчас это было уместно.

— Крепкий табак! Продирает!

Поручик промолчал. Он неотрывно глядел в серое небо, словно надеясь найти в нем ответы на все вопросы.

И тут я наконец вспомнил, где видел это лицо — его портрет висел в комнате студенческого общежития у одной моей давней подруги. Она была ярой фанаткой, знала почти все стихи наизусть. Кое-что запомнил и я.

Собравшись с мыслями, продекламировал:

— Только змеи сбрасывают кожи,

Чтоб душа старела и росла.

Мы, увы, со змеями не схожи,

Мы меняем души, не тела*.

Поручик удивленно взглянул на меня и заметил:

— Замечательное четверостишие, а дальше?

Черт! Я слишком забежал вперед, это стихотворение еще им не написано, но почему мне в памяти всплыло именно оно?

Наверное, я схож с той змеей, только в отличие от нее, я как раз поменял тело, оставив свою душу прежней. Или лишь часть ее?..

— А дальше я не знаю, Николай Степанович. Может быть вы придумаете окончание?

Гумилев, чуть прищурившись, глядел мне прямо в глаза. Было в нем нечто… завораживающее.

— Почему бы и нет. Мы знакомы?

— Лично — нет, но я большой поклонник вашего таланта. Читал все ваши сборники, которые смог достать.

В этом я был искренен.

— Благодарю вас…

— Князь Гагарин, Николай Владимирович, — представился я.

— О, да мы с вами тезки, — улыбнулся поручик и протянул мне руку, которую я крепко пожал. — Рад знакомству!

Мой титул его нисколько не смутил.

Мы еще покурили и он спросил:

— Как думаете, чем все это закончится?

— Как чем? — удивился я. — Мятеж будет подавлен. В Ла-Куртине несколько тысяч человек, а нас меньше тысячи — но это ерунда. Они испугаются вести полномасштабные боевые действия, ведь по их мнению французы в любой момент могут выслать на подавления бунта свои полки.

— А это не так?

— Не совсем. Конечно, французы станут за нами где-то в версте-другой, чтобы обеспечить полную блокаду лагеря, но прибегать к их помощи генерал-майор не станет. Он, что называется, закусил удила. Теперь это его дело чести — усмирить бунтовщиков, для этого Занкевич использует все средства. Пару дней мятежники еще продержатся, а потом начнут массово сдаваться в плен.

— Да вы просто пророк, — улыбнулся Гумилев.

— Иногда я и правда предвижу грядущие события, — безо всякой улыбки ответил я. — Это случается не часто, но я никогда не ошибаюсь в своих предсказаниях.

Поэт крайне заинтересовался и осмотрел меня новым, более внимательным взглядом.

— Это вроде гадания?

— Нет, что вы. У рода Гагариных в предках цыган не водилось. Это скорее дар небес. Он проявляется у меня время от времени в особые моменты жизни.

— Любопытно. А можно спросить?

— Спрашивайте!

— Что вы посоветуете мне? Можете узрить мое грядущее?

Он интересовался искренне, без доли шутки или иронии. Я точно знал, что он верит в великое Нечто или Ничто, кому как угодно. Он знал, что миров бесконечное множество, а мы живем лишь в одном из них. Возможно, он даже видел другие миры в своих видениях или снах. А сны, как известно, это тайные тропы, ведущие в очень разные и весьма странные места.

— Я дам вам один совет, и дело ваше, воспользуетесь вы им или нет.

— Слушаю вас крайне внимательно, князь.

— Никогда не возвращайтесь в Россию. Вас там ждет гибель.

На этом разговор завершился, а через полчаса начался первый обстрел лагеря. Все случилось примерно так, как я обрисовал поручику. По лагерю было выпущено всего пара десятков снарядов, но бунтовщикам передали сообщение, что ночью обстрел усилится.

В Ла-Куртине находилось больше восьми тысяч штыков, тридцать два пулемета, шесть орудий, но это ничего не дало восставшим. Ночью лагерь покинули несколько сотен человек, а на следующий день, семнадцатого сентября, когда обстрел начался вновь, уже к полудню мятежники выкинули белый флаг, а к вечеру в плен сдались почти все бунтовщики, которых приняли французы.

Но в лагере еще оставались люди не пожелавшие сдаваться, которые прекрасно понимали, чем именно им грозит организация восстания. Они подождали, пока прочие уйдут, и открыли отчаянный пулеметный огонь, и Занкевич, не желая плодить потери среди личного состава, приказал действовать крайне осторожно.

Поэтому штурм затянулся, и лагерь был взят лишь девятнадцатого сентября.

Убитыми мы потеряли всего одного человека, и еще пять были ранены. Среди мятежников мы насчитали пару десятков трупов и почти сто человек раненых. Французы потеряли одного почтальона, случайно забредшего на линию огня.

Мятеж был подавлен. При этом обошлось без напрасных жертв и излишней жестокости.

И все же в этот день я понял, что в армии мне делать нечего. Если Гагарин был плоть от плоти человеком своей эпохи, прирожденным военным, то я, случайный гость, не желал участвовать в местных разборках.

Почему? Мне этого хватило с лихвой прежде.

Во время штурма, когда зазвучали пушки, воспоминания из прежней жизни вернулись ко мне в полном объеме. Первая чеченская: я — молодой восемнадцатилетний парень, свежебритый наголо, зеленый и самоуверенный. Последнее прошло быстро — в первом же бою, когда рядом на землю упал с простреленной головой мой школьный товарищ, которого я знал с первого класса, весь гонор и браваду с меня как ветром сдуло. Наверное это меня и спасло от смерти. Выжил и прошел до конца.

Потом Вторая чеченская — я уже старлей, служба по контракту, от и до. Чем именно я занимался и какие задачи выполнял? Да так, писарем при штабе отсиделся…

Тогда-то к концу войны я понял окончательно — баста, не хочу больше выполнять чужие приказы, не хочу убивать по слову командира — не потому, что я такой весь из себя правильный — нет, просто устал.

В нулевые на гражданке поступали предложения уйти в силовые структуры — знакомств у меня хватало, вот только это та же армия, пусть и под другим соусом, но со своей четкой иерархией. А находиться в Системе я больше не желал. Попробовал уйти в бизнес, но время было сложное, а в явный криминал лезть не хотелось. Собственно, поэтому тыркался туда и сюда, ничего толком не зарабатывая — едва покрывая расходы на жизнь. Но, честно сказать, на себя самого хватило бы — не так уж много мне и требуется. Вот только молодая жена…

Да, я был женат, но экономическая нестабильность и различные мировоззрения быстро разрушили наш брак. Я хотел жить мирно, а моя супруга желала жить красиво. Эти стремления стыковались плохо, и она быстро нашла себе более тугой кошелек. Признаться, я тогда даже выдохнул с облегчением, благо детей мы так и не нажили.

В дальнейшем время от времени я все же умудрялся влезать в разного рода авантюрные истории — куда же без этого, но выходил сухим из воды.

Скопил себе на домик у моря, да некоторую сумму на банковском счету.

А потом пришел 2020 год и чертов коронавирус. Никогда не думал, что стану жертвой китайской заразы. Однако в этот раз удача меня оставила, я слег, потом вроде оклемался и тут же поймал повторный вирус, на этот раз оказавшись в больнице на ИВЛ.

Боролся как мог, но организм не вытянул.

Свет ламп, потом тьма… и вот я в теле князя Гагарина.

Как меня звали прежде? А какая теперь разница. Не стало меня, ушло и мое имя.

Теперь я новый человек, который помнит все: былое и грядущее.

И раз такое случилось, раз подобное в принципе возможно, не буду же я отказываться от второго шанса!

Что сталось с личностью князя, мне неведомо. Она просто исчезла, растворилась в один момент, к счастью оставив мне полный комплект воспоминаний и немного условных и безусловных рефлексов.

Вернувшись в лагерь Фельтон, я увидел у своей палатки смутно знакомого французского офицера. Он стоял, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, и нервно похлестывал себя перчаткой по левой руке.

Увидев меня, он склонил голову в знак приветствия. Я ответил тем же.

— Я пришел забрать ваш карточный долг, господин штабс-капитан, — без лишних предисловий сообщил он. — Надеюсь, вы готовы рассчитаться?

*Отрывок из стихотворения Николая Гумилева «Память».