Офицер экспедиционного корпуса

Глава 5

— Извольте объясниться, господин штабс-капитан!

Нарбут снял пенсне и тщательно протер его платком, что всегда было у него признаком нервного напряжения, после чего вновь нацепил пенсне на нос.

Я сделал морду кирпичом, вытянувшись во фрунт.

— Ни в чем не провинился, господин полковник! Чист аки ангел Господень!

— Где вы были прошлым вечером, Николай Владимирович? — Нарбут тяжело опустился на стул. Вид у него был утомленный.

— Как вы себя чувствуете, Владимир Станиславович? — мне очень не нравилось, как он выглядел. Глубокие отечные круги под глазами, чуть желтоватый оттенок кожи, хроническая усталость. — Вам бы выспаться…

— На том свете отоспимся, князь. Не уходите от ответа! Так где вы были прошлым вечером?

Соврать? А смысл. Лучше рассказать все как есть. Полковник Нарбут — человек понимающий, он и прикроет и поможет.

— Началось все несколько дней назад, еще до мятежа, — начал я, — одним проклятым вечером я сильно проигрался в карты…

Говорил я долго, стараясь не опускать мелочи и свои предположения. И про то, что в шампанское что-то подмешали, и про Казака, которого я лично не видел, но который явно играл ключевую роль в этой истории.

И, разумеется, финал.

Я доставил Мадлен до дома в целости и сохранности, передав прямиком в руки любящего папан, с которым после имел долгую и содержательную беседу.

Ювелир Бомарше оказался умнейшим человеком, он крайне проникся тем, что я ему поведал. И, думаю, поверил мне во всем.

Я — лицо незаинтересованное. На руку и прочие прелести его дочери не претендующий, как и на ее приданное. Просто случайный человек, оказавший услугу.

И моим предостережением ювелир не пренебрег, обещав охранять свою дочь всеми силами и тут же отдавший приказ усилить охрану дома, а прекрасную Мадлен посадить на время под замок.

После от предложил денег, но я отказался. Неприлично наживаться на спасении девушки. Пусть я и находился в крайне плачевном финансовом состоянии, но брать плату за подобный поступок было ниже моего достоинства.

А когда Бомарше узнал, что я — русский князь, то настойчиво стал уговаривать остаться погостить в его доме, пожить немного, освоиться, приглядеться к городу, а потом… кто знает, может присмотреться получше и к прекрасной Мадлен.

Его понять было можно — отдать девицу нужно было в такие руки, которые сумели бы удержать ее норов в узде, а лучшего кандидата и представить сложно. Родовитый, хорош собой, тем более — спаситель дочери. А то что беден, как церковная мышь — то дело поправимое. Зато будет предан дому. Французский еврей по происхождению, Бомарше таил в душе надежду, что его потомки станут настоящими аристократами, а тут такой удобный случай.

Но я вновь вынужден был отказаться, чем поверг старика в сильное уныние. Он уже явно представлял в своих мыслях меня с Мадлен в качестве супругов, да грядущий выводок детишек, которых он будет нянчить и перед которыми в будущем откроются двери всех приличных домов Франции. Жаль, но мечтам ювелира не суждено было сбыться… по крайней мере, при моем непосредственном участии.

Напоследок он попытался еще раз уговорить меня, понял, что это бесполезно, глубоко вздохнул и сел за стол, написав мне несколько рекомендательных писем к своим деловым партнерам в Париже и Марселе и пообещав, что те помогут мне в случае надобности. И со своей собственной стороны он гарантировал всяческую поддержку, если я все же передумаю.

Хороший человек, честное слово!

Распрощались мы сердечно, а вот Мадлен я больше не увидел — девица сразу по прибытии в отчий дом удалилась в свою девичью комнату строить планы на будущее. На меня она совершенно разобиделась, но это даже к лучшему.

Я отправился в обратный путь и к утру вернулся в расположение части.

Полковник выслушал меня со всем вниманием, лишь время от времени постукивал костяшками пальцев по деревянной поверхности стола. Конечно, кое-что в рассказе я опустил, но в целом передал историю без искажений.

Когда я замолк, Наврут тоже молчал пару минут, обдумывая ситуацию. Потом поднял на меня запавшие от усталости глаза:

— Князь, вы должны быть осторожны!

— Это я уже понял, — улыбнулся я.

— Не время для веселья, — не принял он предложенный тон. — Кто-то желает вас убить и делает все, чтобы это осуществить, причем намереваясь обставить все как стечение обстоятельств. Явных причин для подобного я не вижу, но это не значит, что они отсутствуют в принципе. Просто вы о них не знаете. У вас есть враги?

Я пожал плечами. У Гагарина было много недоброжелателей, но вот явных врагов я припомнить не мог. Мелкие стычки, даже дуэли — все это случалось время от времени, но в итоге каждая история разрешалась к обоюдному удовлетворению. Денег и земель у князя не имелось, каких-либо сбережений тоже. Он был простым офицером, хоть и знатного рода.

— Все конфликты давно в прошлом. Я не припомню никого, кто имел бы ко мне претензии.

— Значит вы просто чего-то не знаете, — задумчиво повторил Нарбут. — Сейчас, в наше время перемен, ситуация меняется каждый день самым радикальным образом. Кому-то и где-то вы все же перешли дорогу. Советую подумать и понять — кому именно, иначе… это может вас погубить.

— Я подумаю…

— С утра в часть явились жандармы. Но их юрисдикция не распространяется на корпус, тем более ничего толком предъявить они не могли. Поэтому ушли не солоно хлебавши. И все же советую отныне не покидать расположение полка до особых распоряжений.

— Слушаюсь, господин полковник!

— Это ненадолго, князь, — он вновь смотрел на меня по-отечески, но с сожалением. Так смотрят на тех, с кем собираются попрощаться навсегда. — Сегодня на совещании окончательно решился вопрос — Особый Экспедиционный корпус будет расформирован уже в ближайшие дни! Возможно, зря вы отказались от предложения господина ювелира. Там у вас могло бы быть обеспеченное будущее. Ступайте и подумайте на досуге, чему вы посвятите свою дальнейшую жизнь…

Я вышел из кабинета в слегка подавленном состоянии. Вот значит и все — кончился очередной период жизни. Пусть я и не хотел служить в армии, но быт тут был налажен, а сейчас будущее вновь стало слишком туманным и неопределенным. Возможно нам будут предложены варианты или же, что более вероятно, всех просто поставят перед фактом: служить французам или…

Вот что конкретно будет это «или» — главный вопрос.

Полковник говорил о работе на фабриках или заводах — этот вариант я сразу отмел, не мое. Интеграция во французскую семью — как это назовут столетие спустя, — тоже мне не подходит, эту возможность я решительно отмел в сторону. Мадлен — прекрасна, не спорю, но свобода мне дороже.

Проще всего пуститься в вольное плавание, а там — куда выведет кривая судьба.

Меня тянуло вернуться в Россию. Я прекрасно понимал, что сейчас самый неподходящий для этого момент, но…

Родина.

Слово это для кого-то не значит ничего — лишь набор звуков, но для меня оно несло смысл всей жизни. Все, что я делал прежде — я делал во благо ее. Все мои планы и надежды были связаны с ней, я никогда не мыслил своей жизни на чужбине.

Так почему я должен отказаться от страны, которая меня вырастила и воспитала, в час ее испытаний? Время перемен — страшное проклятье, но я уже в который раз в своей жизни оказался в таком периоде. Сначала Перестройка, разрушившая великую страну и труд жизни многих поколений. Потом смутные девяностые, где нужно было просто умудриться уцелеть. Потом многообещающие нулевые. Затем еще одно десятилетие, окончательно поднявшее Россию с колен, давшее надежду на лучшую жизнь. Что было дальше, я уже не знал…

Решено, если мне предстоит умереть еще раз — сделаю это в окружении родных березок. Я прекрасно понимал, что князю Гагарину там нынче будут ни слишком рады, и что скорее всего революционный трибунал мгновенно вынесет приказ о моем расстреле. Но это не могло меня остановить.

Красные ли белые — все они русские, я не мог сейчас выбрать ни одной стороны. Мои предки дрались на полях Великой Отечественной, пройдя путь от Челябинска до Берлина, а предки князя — принимали участие в многочисленных сражениях, столетия за столетием, но всегда под русским флагом. И сейчас, когда наши воспоминания слились в единое целое, я решил не мудрствовать лукаво, а действовать по ситуации. Главное, попасть домой!

Когда цель была задана, в душе воцарилось полное равновесие. Я более не волновался ни о чем, кроме дел насущных.

Вернусь на родину, а там и стены помогут…

Вот только обратный путь выйдет крайне затруднительным. А ведь как красиво все начиналось…

Перед глазами внезапно мелькнула яркая картинка — старое воспоминание князя Гагарина.

1916 год, Марсель.

Украшенный к нашему прибытию город, на каждом доме развеваются на ветру сине-красно-белые ленты, удачно сочетающие цвета России и Франции. Толпы празднично одетых горожан на улицах.

Красавицы-француженки в ярких платьях, веселые и улыбчивые. Радостные. Мужчин мало — многие на фронте, другие уже никогда не вернутся домой. Зато много стариков, одетых по моде прошедшего столетия в яркие, пестрые сюртуки

И наш полк — молодец к молодцу. Все высокие, стройные — в корпус отбирали самых крепких и здоровых солдат. Как на подбор — пехотная элита!

Мы только что сошли с корабля, солдаты получили новые винтовки и подсумки, и теперь выстроились прямо в порту, ожидая приказов.

Пахло летом, легкий ветерок приятно освежал разгоряченные лица.

Девушки кидали цветы в воздух:

— Вив ля Рюси!

А мы в ответ хором на русском слаженно гаркнули:

— Ура! Да здравствует Франция!

Знаменщик полка — двухметровый солдат с широким добродушным лицом — вынес полковое знамя на середину строя.

Люди замерли.

По рядам раздались команды:

— Направо! Первое отделение, стройсь, второе отделение, стройсь!.. Полк — к ноге! Шагом — арш!..

Оркестр заиграл «Под двуглавым орлом», и полки ровными рядами двинулись вперед сквозь город. Со стороны это выглядело очень эффектно.

Потом солдаты затянули: «Соловей, соловей, пташечка!», а марсельцы, не зная слов, с удовольствием подхватывали легкую мелодию.

Мы шли, улыбаясь каждому встречному. Тут нас любили, тут нами восхищались.

Солнце ярко светило с небес. Впереди ждала Франция и смертоносная война.

В задумчивости я добрел до своей квартиры. Прошки в комнате не было. Опять где-то шляется, мерзавец! Мало ему подавленного бунта в Ла-Куртине, после которого нескольких основных зачинщиков попросту повесили, а других — самых активных — отправили на французскую каторгу. Допрыгается ведь, дурачок деревенский! Полковое начальство в последнее время совершенно разучилось шутить, хотя и раньше-то не особо умело этого делать.

Ну да ладно, сейчас мне требовалось несколько часов сна, чтобы восстановить силы — все же ночка выдалась бурной.

Я скинул куртку и сапоги и с удовольствием завалился на жесткую кровать, а через секунду уже спал крепким сном без сновидений.

Когда открыл глаза, в комнате все так же было пусто — Прохор так и не вернулся, а за окном солнце стояло в зените — полдень. Долго же я спал!

Одевшись, я вышел на улицу и обогнул строение с торца.

Позади здания длинными рядами стояли умывальники и деревянные будки сортиров. Причем заботливые французы прикрепили белые дощечки, на которых по-русски было аккуратно написано: «Умывальник» и «Уборная». Заботливые! Без табличек бы мы конечно не догадались…

Приведя себя в порядок, я решил было проверить свою роту — люди у меня все надежные, в них я не сомневался, да и унтер-офицеры — как на подбор — действовали без жестокости, но держали людей в строгости. Князь Гагарин прежде командовал подчиненными весьма символически, больше проводя время в своих заботах, все прочее за него все делали нижние чины.

Но не успел я дойти до солдатских казарм, как по лагерю разнеслось громкое:

— Общее построение на плацу!

Надо же, началось! Причем раньше, чем обещал Нарбут.

И тут же со всех сторон повалил народ — казалось, достаточно хаотически, но, оказавшись на плацу, все быстро и четко строились по квадратам.

Пять минут миновало, и шеренги замерли в молчании и ожидании приказов — ровные и грозные. Люди, прошедшие битвы и сражения, повидавшие и черта, и бога. Они ждали решения собственной судьбы.

Со стороны города, громко тарахтя моторами, в лагерь один за другим въехали пять легковых автомобилей. Я узнал высокое начальство: тут и Занкевич, и Лохвицкий, и сам бригадный генерал Фердинанд Фош — будущий маршал Франции, главнокомандующий союзными войсками, а ныне — начальник штаба сухопутных войск.

Я видел, что Занкевич крайне недоволен. Но поделать он ничего не мог, все уже было решено.

Фош выступил вперед, встав в горделивую позу перед бравыми рядами, выпятил грудь, сверкая орденами и медалями, чуть подкрутил седые усы и громким голосом сообщил:

— Доблестные солдаты и офицеры! С завтрашнего дня Особый экспедиционный корпус считается расформированным.

По рядам пронесся недовольный гул. Для многих это известие оказалось полной неожиданностью, но большинство офицеров уже были в курсе грядущих перемен.

— А с нами что? Довольствие дадут? — выкрикнул кто-то из строя.

Вопрос был не праздный. Всех, кто участвовал в мятеже на второстепенных ролях, оставили в лагере, но почти не кормили и перестали выплачивать деньги. С провинившимися солдатами делились продуктами былые товарищи и местные французы, жалея их. Но ситуация уже была критическая.

— Вам будет предложено служить и дальше, но уже под французскими знаменами, — продолжил генерал, сделав вид, что не услышал вопрос. — Будет сформирован новый легион. И все, кто согласится в него вступить, подпишут договор о добровольной службе во французской армии до конца войны.

— Какой войны? — настаивал все тот же голос.

Солдаты одобрительно загудели, выражая общую солидарность. Воевать за французов никто особо не рвался, вот только спрашивать же не будут — все уже решено. Тех, кто категорически откажется, не ждет ничего хорошего: либо тюрьма на острове Иль д’Экс, куда ссылали всех дезертиров-французов, либо каторга. Но остров был немногим лучше Африки — каторжные цепи и тяжелые принудительные работы всем были обеспечены. Впрочем, французские колонии в Африке — это тоже почти гарантированная смерть.

По рядам уже шагали унтер-офицеры, выискивая крикуна, но тот временно затаился.

— Разумеется, войны с Германией, — уточнил Фош. — Это ваш шанс на хорошее будущее, солдаты! Героев ждет слава и возможность в дальнейшем остаться в нашей великой стране! Не упустите этот шанс, он дается лишь раз в жизни!

— А тем, кто не согласен, что будет? — не унимался любопытный, которого унтеры все никак не могли выискать в толпе.

— Не желающие воевать будут направлены на добровольные работы в тылу, этим вы тоже весьма поможете Франции! Остальные же… — генерал замолчал.

— Что с остальными будет? — заволновались ряды.

— Куда нас?..

— Трибунал?..

— Остальные будут отправлены на принудительные работы, — рубанул Фош, — в Северной Африке нужны сильные руки и крепкие плечи! Так что решайте, но помните — от этого решения зависят ваши жизни!

Генерал взмахнул рукой, как бы призывая небеса в свидетели своих слов, резко развернулся и пошагал в сторону штабного корпуса. Остальные офицеры потянулись за ним следом.

Вскоре плац опустел, но лагерь гудел, как растревоженный улей. Второго восстания никто не опасался — слишком свежи были в памяти воспоминания о том, что сделали с бунтовщиками. Однако каждый хотел какого-то понимания собственного будущего, а воевать за французов — это совсем не то, что идти в бой по приказу царя-батюшки. Французы нам чужие, и их интересы никого не волновали. Но умелых, прошедших множество битв солдат просто так никто не выпустит из своих рук. Тот же Фош охотнее бросит в бой русских, чем своих. И я его прекрасно понимал, сделав бы на его месте то же самое. Зачем гробить собственных людей, когда есть дешевое и бесправное пушечное мясо?..

А я все стоял и думал, что делать дальше?

В отношении офицерского состава тирании пока не наблюдалось. Мы все еще могли сами решать свою судьбу, и переходить к французам я не собирался.

Но… куда податься? Денег в кармане так и не прибавилось, а переплыть Черное море вплавь еще никому не удавалось.

Может зря я отказался от награды, предложенной ювелиром Бомарше? Старый еврей не обеднел бы, а у меня появился бы реальный шанс на возвращение…

Но нет, я все сделал верно. И совесть моя чиста.

Остается полагаться на извечное русское «авось». Доберусь как-нибудь до Марселя, справлюсь, а там хоть грузчиком, хоть юнгой — взойду на корабль до Крыма.

И отбыть из лагеря лучше как можно скорее, пока ситуация не испортилась еще сильнее.

Я вернулся в комнату и принялся собирать вещи. Прохора так и не было, но я обошелся и без него.

Первым делом документы. Офицерский аттестат, паспортная книжка, послужной список, свидетельства о наградах, денежный аттестат. Наконец, удостоверение, выданное французскими властями еще в Марселе о свободном перемещении внутри страны — оно не имела срока давности, и я планировал использовать его в дороге, как основной паспорт.

Я сложил все это в простой кожаный саквояж, затем аккуратно завернул награды в тряпицу и убрал туда же, сверху кинул чистое исподнее, нательную рубаху, несколько коробок с патронами и бритвенные принадлежности. Гражданская куртка в саквояж бы не влезла, а вот брюки и теплый свитер с высоким горлом там уместились. Пока же я решил не снимать военную форму, сделаю это позже при удобном случае.

В комнату без стука ввалился Прошка. Вид у него был мрачный, но решительный.

— Случилось что? — лениво поинтересовался я.

— Ухожу я, вашбродие, простите Христа ради!

— Куда это ты собрался?

— К хранцузам записался, добровольно!

Удивил он меня. Прохор хоть и числился формально моим денщиком, все же был солдатом — простого слугу никто в расположение части не пустил бы. Как-то я упустил этот момент. Получается, принудительное приглашение Фоша распространялось и на Прошку.

— Ты же не настоящий солдат, тяжело тебе придется.

— Зато денежек заработаю, коли жив останусь. А опосля найду себе вдовушку с приданным и женюсь! Честное слово, вашбродие, вот вам крест!

И он демонстративно осенил себя крестным знамением.

Я не собирался уговаривать его изменить решение — бесполезно. В его дубовую голову если уж что втемяшится — надолго застревает. Упертый больно. К тому же Прохор — свободный человек. Крепостное право отменили почти шестьдесят лет назад. Так что вольному воля.

Ничего, справлюсь и один, хотя лишние руки в предстоящем деле мне бы пригодились.

— А другие люди что решили?

— А чего другие? — пожал плечами мой уже бывший денщик. — Почти все собрались на добровольные работы — им кажется там попроще будет, но пара сотен решились воевать, пойдут завтра в легион ентот записываться. Остальные же сказали, мол, плевать, Африкой нас не запугаешь! Думают, прежде выживали и там выживут. Таких «африканцев» уже несколько тысяч набралось — там для них уже и бараки особые выделили. Токма думается мне, зря они это затеяли. Хранцузы — народец ушлый, лягушек жруть! Такие раз уж сели на шею, не слезут!

Он был прав. Французы не допустят столь массового исхода и примут все необходимые меры, чтобы никто больше не пожелал подобного. Я был уверен, что с «африканцами» будут обращаться, как с обычными заключенными: морить голодом, установят особо строгий режим и отделят от всех прочих в качестве зримого наказания!

И тогда живые позавидуют мертвым…

Я вытащил золотые часы — давний подарок отца. Удивительно, но даже находясь в катастрофическом финансовом положении, князь не заложил их и не продал. Ценил.

Но теперь я с легким сердцем протянул их Прошке.

— Держи на память. Денег у меня нет, уж не обессудь. Благодарю за верную службу!

Парень растерянно смотрел на меня, не принимая щедрый подарок. Я впервые увидел, как на его обычно плутоватой физиономии появилось новое выражение — он был растроган до глубины души.

— Вашбродие… но это же от вашего батюшки… как можно?..

— Бери-бери, — я похлопал его по плечу и почти насильно вложил часы в его ладони. — И не поминай лихом…