От солдата до генерала: воспоминания о войне. Том 5

Добровольская (Гусева) Зоя Ивановна КАК Я НА КОНЕ ВЪЕХАЛА НА ПЕРЕДОВУЮ

Родилась 10 июля 1922 г. Село Ветеря II (вторые) Середкинского района Псковской области. Русская, православная, член ВЛКСМ (до 44 г.), ВКПБ (до 92 г.)

До войны окончила по месту жительства Ремдовскую неполную среднюю школу (7 классов), 1937 год. В 1941 г. окончила среднюю школу (10 классов) в райцентре пос. Середка Псковской области.

Узнала о начале войны, готовясь по окончании школы летом к экзаменам в Ленинградский педагогический институт. Пришла на обед, и папа включил радио. Диктор объявлял, что началась война — фашистская Германия вероломно напала на Советский Союз.

Начала участвовать в боевых действиях добровольцем в городе Пролетарка. С июля 1941 г. по июнь 1942 г. — красноармеец, заведующая столовой штаба Новгородской армейской группы войск. С июня 1942 г. по май 1943 г. — младший приемщик ППС 790 (полевой почтовой станции) штаба 6-го гвардейского стрелкового корпуса, гвардии старший сержант. В октябре того же года начала боевые действия под командованием командира 6-го гвардейского корпуса Новгородской армейской группы войск генерал-лейтенанта Коровникова Ивана Терентьевича. С мая 1943 г. по сентябрь 1944 г. заведующая делопроизводством строевого отдела штаба 6-го гвардейского стрелкового корпуса. С сентября 1944 г. по август 1945 г. машинистка политотдела штаба 37-й армии.

Боевой путь проходил в составе 6-го гвардейского стрелкового корпуса, сформированного в марте 42 г. (находился на Волховском фронте до октября 42, Юго-Западном — до октября 43го, 3-м Украинском до конца войны; входил в состав войск: 1-й гвардейской, 2-й ударной, 8-й, 37-й, 46-й и 57-й армий). Из новгородской армейской группы войск была сформирована 59-я армия, сосредоточенная в районе Грузино (41 г.). Мясной бор (Волховский фронт, конец марта 42 г.). 6-й гвардейский корпус находился тогда в составе 2-й ударной армии. Затем прошла от Дона до Днепра с 6-м гвардейским корпусом в составе 1-й гвардейской армии (с 29.10.1942 по 21.10.1943). Форсировали реки Волхов, Южный Буг, Днестр, Днепр, Ингул-Ингулей, Прут и другие более мелкие. На Украине находилась в составе 6-го гвардейского стрелкового корпуса (в штабе), после выхода из окружения была под командованием майора Биянова (с сентября по октябрь 1942 года) и командиров стрелкового корпуса: генерал-лейтенанта Алферова И. П., генерал-лейтенанта Котова Григория Петровича. Освобождали на юге Украины станции Вознесенск и Раздельная. В составе 46-й армии вели бои в районе Миллерово, Лозовая, Краснодар, Первомайск (10 апреля 1943 г.). Историческая битва на Курской дуге (5 июля 1943 г.). В составе 6-го гвардейского стрелкового корпуса участвовала в форсировании Северного Донца и освобождении городов Изюм, Калач, Лисичанск, боях за Харьков (17 июля 1943 г.). Освобождали Днепродзержинск в составе 46-й армии (конец октября 1943 г.), после чего в честь этого города 6-й гвардейский стрелковый корпус был назван Днепродзержинским. Освободили Донбасс, Кривой Рог и другие города (конец октября 1943 г.). Далее через Николаев шли на Одессу. Вышли к Днестру в районе Слободзеи Русской, Слободзеи Молдаванской (летом 1944 г.). Помню города Паркеши, Бендеры (Молдавия). Ясско-Кишиневская операция (20–29 августа 1944 г.). Затем Бессарабия, Румыния и Болгария (г. София).

Ранений у меня не было, только контузии. Поэтому лечения я не проходила.

В августе 1945 г. на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР демобилизована из рядов Красной Армии.

Имею следующие награды:

— орден Отечественной войны II степени, № 5160531, указом Президиума Верховного Совета СССР от 11.3.1985 г. вручен Гагаринским РВК, г. Москва, орденская книжка Г 724957;

— орден Трудовой славы III степени, № 120890, З № 469458. Подпись Секретаря Президиума Верховного Совета СССР Георгадзе. Вручен 21 апреля 1975 г. в честь 30-летия победы в ВОВ, за успехи на трудовом фронте в Московском доме моделей;

— медаль «За боевые заслуги» № 2262980. Вручена в декабре 1944 г. Удостоверение № 223903, выдано 18 января 1944 г. за мужество и отвагу в боях с врагами;

— медаль «Ветеран труда». Вручена 20 ноября 1984 г. решением исполкома Октябрьского района г. Москвы совета народных депутатов, от имени Президиума Верховного Совета СССР за долголетний, добросовестный труд;

— медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной Войне 1941–1945 гг.». Вручена 30 декабря 1945 г. указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 мая 1945 г. Краповецким райвоенкоматом Львовской области (Украина). Удостоверение З № 0155054;

— юбилейная медаль «За доблестный труд» (в ознаменование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина). Вручена 1 апреля 1970 г. от имени Президиума Верховного Совета СССР, секретарем исполкомом Октябрьского районного Совета депутатов за трудовые успехи на производстве и в общественной работе;

— медаль «Отечественная война 1941–1945 гг.», № 031197. Вручена в марте 1949 г. от имени Верховной государственной власти Болгарии (г. София) в знак благодарности за участие в Великой Отечественной Войне;

— юбилейная медаль «40 лет победы над гитлеровским фашизмом», № 122. Вручена 16 мая 1985 г. на основании Указа № 354 от 1985 г. народного Совета республики Болгарии за участие в освобождении Болгарии;

— юбилейный знак «25 лет победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Вручен за доблесть и отвагу министром обороны СССР Гречко;

— юбилейная медаль «20 лет победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Вручена 19 февраля 1966 г. военным комиссаром Октябрьского района г. Москвы полковником Дашковым от имени Президиума Верховного Совета СССР от 7 мая 1965 г.;

— юбилейная медаль «30 лет победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Вручена 16 марта 1976 г. военным комиссаром Гагаринского района г. Москвы в соответствии с указом Президиума Верховного Совета СССР от 25 апреля 1975 г. как участнику войны;

— юбилейная медаль «40 лет победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Вручена 8 мая 1985 г. военным комиссаром Октябрьского района г. Москвы от имени Президиума Верховного Совета СССР от 12 апреля 1985 г. как участнику войны;

— юбилейная медаль «50 лет победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», С № 13211188. Награждена указом от 22 марта 1995 г;

— юбилейная медаль «50 лет Вооруженных Сил СССР». Вручена 12 марта 1969 г. в соответствии с указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 декабря 1967 г;

— юбилейная медаль «60 лет Вооруженных Сил СССР». Вручена 9 декабря 1978 г. военным комиссаром Гагаринского района г. Москвы в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 28 января 1978 г.;

— юбилейная медаль «70 лет Вооруженных Сил СССР». Вручена 23 февраля 1988 г. военным комиссаром Октябрьского района г. Москвы в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 28 января 1988 г.»;

— удостоверение к «медали Жукова», Г № 0724251. Выдано президентом Российской Федерации, в соответствии с указом от 19 февраля 1996 г.;

— удостоверение к медали «Защитнику Отечества». Награждена президентом Украины, в соответствии с указом от 14 октября 1999 г.

В войне погибли родственники:

Отец — Гусев Иван Петрович, 1909 г. рождения. Боец (партизан) Середкинского района, Ленинградской области. Погиб в октябре 1942 г. в бою против немецких захватчиков (на запрос ответил завпартархивом ОК и ТК ВКП(б) Никитин).

Брат — Гусев Николай Иванович 1926 г. рождения. Уроженец Псковской области Середкинского района (село Ветеря II). Пропал без вести на фронте 25 апреля 1944 года. Сведений о его судьбе не поступало.

Сведений об их наградах не имею.

Остались живы родственники:

Сестра — Груздева Галина Ивановна и брат — Гусев Борис Иванович (наград и званий не имеют).

Собственных опубликованных произведений не имею. Возможно, напишу собственные воспоминания о годах Великой Отечественной войны, на которой я прослужила с 10 июня 1941 г. по август 1945 г., но не для публикации.

Наш район и область были пограничными с прибалтийскими государствами и немцы очень быстро продвигались по нашей земле, безжалостно бомбили, уничтожали советский партийный актив, сжигая на пути все что можно. Да и местные вражеские советскому строю элементы — кулаки, уголовники — вредили, как могли, убивая из-за угла. Отец работал директором Середкинской машинно-тракторной станции (МТС) и было решено срочно эвакуировать людей вместе с техникой: тракторами, автомашинами и другим инвентарем, вглубь страны (организованным порядком, даже целыми семьями). Люди бросали свои вещи и трогались с насиженных мест проживания в далекий неведомый путь на восток, по дорогам, забитым военными, обстреливаемыми вражеской авиацией, бомбами и снарядами. Куда мы двигались, я не имела представления, только немец был недалеко, армия отступала. И однажды к папиной машине подъехал офицер (кажется, майор) и сказал, что машина экспроприирована в пользу Красной Армии и отец должен отвезти их в г. Пролетарку Новгородской области, угрожая при этом пистолетом. Только папа очень просил разрешить взять хоть одного ребенка (а нас было четверо: я — старшая дочь, средний сын Николай, младшая дочь Галина и совсем маленький младший сын Борис — около двух лет от роду). Мама впихнула меня в кузов папиного «пикапа», я сопротивлялась. Отец решил, что с нами поедет и маленький Боря, и я его схватила у мамы (все делалось быстро, механически), но в последнее мгновение мама буквально выхватила у меня из рук ребенка. Майор, размахивая пистолетом, кричал папе, чтобы он быстро уезжал. Мы тронулись, оставив маму с плачущими детьми, уже вечерело, по дороге брели усталые и горем убитые люди. Что было со мною в дороге, не помню, но я только позже осознала всю трагедию нашей семьи. Вскоре мы оказались в поселке Пролетарка, где, как я позже узнала, работал фарфоровый завод. Папа встретил здесь старого знакомого — директора общежития средней школы поселка Середкино, где я жила 3 года и окончила 10 классов. Папу вскоре арестовали, и он сидел в тюрьме до выяснения личности. Я страшно кашляла, у меня оказался плеврит и, как ангела Бог послал мне врача — Анечку. Она была очень добра ко мне, ей очень шла военная форма. Осмотрев и прослушав меня, она сказала: «Эту девочку надо спасать, у нее плеврит». Потом я пила какие-то таблетки, температура спала, и Анечка предложила мне работать в столовой высшего комсостава посудомойкой, чтобы поправить мое здоровье хорошим питанием. Все с этим согласились, а я была очень рада. Но у меня пропал аппетит, хотя повар Вася Павлов готовил очень вкусно (позже он сказал, что работал до призыва в армию поваром в Сочинском ресторане). А Анечка садилась около меня со стаканом сметаны и умоляла меня ее выпить. А когда давали окрошку, она и туда добавляла много сметаны. Мыть посуду я любила, дело не мудреное, и уже с аппетитом все ела, а позже мне предложили работать официанткой. Вскоре меня зачислили в список военнослужащих рядовой комендантского взвода, выдали мне обмундирование и наган, и научили приветствовать старших по званию. До сих пор смешно, как приходилось иногда приветствовать дважды — держа голову в сторону проходящего строевым шагом. Вскоре врач Анечка погибла под Новгородом, и я долго потом хранила заметку с соболезнованиями и ее фотографию. Она была очень миниатюрная и красивая, с большим сердцем и доброй душой.

Шло формирование Новгородской армейской группы войск (НАГ) и осенью нас перебросили на машинах в лес, в блиндажи — началась по настоящему военная служба в полевых условиях, в болотах с тучами комаров, с бомбежками и боевыми действиями. Первый раз меня бомбили под Новгородом. Собралась большая масса народа, дороги забиты людьми и транспортом, помню, впереди нас был как бы открытый туннель, очень много было эвакуированных с детьми. По этому туннелю люди шли медленно, ни объезда, ни обхода не было, собралось много народа, лошадей, техники. Маленькие дети плакали, собралась большая пробка. В это время налетела немецкая авиация, самолетов не счесть, и начала бомбить. Я с испуга начала бегать в поисках места, где бы спрятаться, но меня вдруг схватил солдат и силой, с криком «Ложись!», прижал к земле. Когда я посмотрела в небо, надо мной низко пролетал немецкий стервятник, я видела сидящего внутри немецкого летчика: на голове что-то черно-желтое, большие затемненные очки. Отбомбившись, он жал на гашетку, расстреливая всех на своем пути. Их было, как ворон в стае, они летали, кружив над нами, преследуя каждого человека. Когда стервятники улетели, я посмотрела в воду канала, она была вся мутная, тогда как перед бомбежкой я видела тихую гладь стоячей воды, со всей ее живностью. Кругом стонали раненые, одна женщина была мертва, а ее маленький грудной ребенок очень плакал и искал грудь матери. Взбесившиеся лошади давили людей… Не могу без слез все описать.

Помню, мы въехали в уже опустевший город Новгород, было жарко, светило солнце, окна с цветами герани всевозможных оттенков были раскрыты, ветер трепал белые занавески. При бомбежках эти цветы с горшками падали на головы бегущих людей, из-за них были даже жертвы. Въехали мы в Кремль, с интересом и восхищением я смотрела на Софийский собор, памятник Тысячелетия Новгороду я не заметила (он стоял за собором). Вскоре налетели немецкие самолеты и стали безжалостно бомбить. Я как стояла около могилы (уже позже я узнала, что это была могила Державина, единственная в новгородском Кремле), так и упала, прячась за холмик. После небольшого перерыва снова бомбежка, я бросилась в открытую дверь дома патриаршего, оказалась в подвальном помещении, где увидела много старинных книг, в спешке брошенных при эвакуации и валявшихся кругом в большом беспорядке. С левой стороны от входа, на земляном выступе, накренившись немного, стоял стеклянный гроб с мощами святого. Позже, приезжая на празднование сороковой годовщины дня Победы в Новгород в 1985 году, я увидела, что двери туда замурованы, а экскурсовод сказала (да я и сама где-то читала позже), что немцы в период оккупации в этом подвале допрашивали новгородцев — коммунистов, партизан и комсомольцев. Их жестоко пытали, убивали и складывали рядами, потом заливали цементом, и так в несколько слоев. Поэтому вход и замуровали, получилась как бы братская могила (об этом мало говорят, но так и было). После бомбежки был дан приказ оставить Новгород и отступать.

Помню, мы ехали в кузове трехтонки по мосту через реку Волхов, чудом еще сохранившемуся, через переправу небольшой речки, через горящую деревню, как через огненный туннель; с обеих сторон полыхали деревянные высокие, красивые дома, а мы мчались на машине, сидя в кузове, накрытом брезентом. Было очень жарко, не хватало воздуха. Когда мы выскочили из этого ада, шофер остановил машину, сдернул брезент и сказал: «Еще бы минута такого пути и мы бы взлетели на воздух от взрыва бака с бензином. Он уже до предела нагрелся. Вы родились в рубашке». Потом были леса, бомбежка, узкоколейка, дважды переход через линию фронта за солью и продуктами. Хотя что-то конкретное вспомнить сложно.

Я всегда была при столовой. Солдаты выкапывали углубление под большую палатку (но глубоко копать было нельзя — выступала вода), палатку закрепляли, и получалось большое, удобное помещение для столовой высшего комсостава. Расставлялись походные столики, отдельно была отгорожена кухня, а рядом было отдельное помещение для питания командующего, заместителя по политчасти, начальника штаба корпуса (всего на 4–6 человек). Регулярно там питались: командир 6-го гвардейского корпуса Новгородской армейской группы войск генерал-лейтенант Коровников Иван Терентьевич, полковник Петров Иван (отчества не помню), начальник штаба новгородской армейской группы войск Лимаренко (который позже был сменен начальником штаба Бондаренко), заместитель начальника штаба тыла полковник Сергеев (позже погиб при бомбежке артиллерии и авиации в горах Югославии), очень хорошо помню начальника штаба тыла Сергеева. В общем, в этой столовой питалось около 40 человек, из солдат хорошо помню Васю Павлова, парикмахера Сергея Манухина и других. Я старалась быть всегда подтянутой, одним словом «в форме». От плохой погоды, усталости, утомительного хождения (ноги в тяжелых кирзовых сапогах почти всегда мокрые, чулки держались на круглых резинках, стягивая и затрудняя циркуляцию крови), ноги к вечеру опухали. А спали, всегда свернувшись калачиком, укрываясь шинелью (если укроешь ноги — голова мерзнет, а натянешь шинель на голову — ноги замерзают). А летом комары пили безжалостно нашу кровушку. Но тогда мы были молоды, морально устойчивы и физически здоровы. Помню, у меня немного поднялась температура, усталая, я решила отдохнуть в свободном блиндаже. Когда я туда вошла, воды на полу было по щиколотку. Я закуталась в шинель и уснула крепким сном, спала наверно долго, а проснулась от крика наших солдат, которые спохватились: «А где же Зоя?» и везде меня искали. А нашли, когда вода поднялась и была уже на уровне лежака, дверь перекосилась, и проснулась я в ужасе, увидев вокруг себя воду (как на картине «Княжна Тараканова»). Ребята чудом выбили дверь и вытащили меня из этого водного плена. Я до сих пор с ужасом думаю, чем бы это могло кончиться. Через час блиндаж был полностью наполнен подземными водами.

Вспоминается еще один интересный эпизод. Был очень солнечный, теплый осенний день, листья деревьев были покрыты «багряным золотом». Только что командир Новгородской армейской группы войск Коровников вернулся с передовой, немцы чуть раньше отбомбили, оставив глубокие воронки и посеченные верхушки деревьев. Вызывает адъютант меня с Верой Филипповой к командующему. Подходим к его блиндажу, смотрим, стоит генерал Коровников, в руках держит свою шинель и спрашивает: «Девчата, вы умеете шить?». «Умеем» — отвечаем. «Подойдите и посмотрите, как можно зашить эти дырки». Показывает на изрешеченную снизу пулями шинель. Мы предложили подобрать по цвету нитки и заштопать. «Нет, надо сделать, чтобы было незаметно, придет время, она будет висеть, как экспонат в музее». Предлагает отрезать кусок шинели снизу, вырезать кружочки и подогнать по размеру дырок от пуль, и незаметно вшить. Началась работа, мы бесконечное количество дырок по краям выровняли; нарезали кружочки и вставляли, незаметно вшивая (таких следов от пуль было несколько десятков). Когда все было закончено, генерал одобрил нашу работу, поблагодарил и подарил нам по отрезу бежевого коверкота (во время моего пребывания на 3-м Украинском фронте чемодан с этим отрезом был пробит осколками, но я смогла сшить из него юбку, которую носила потом долго и с большим удовольствием, вспоминая этот эпизод).

Во время моей работы в столовой фронтовой поэт И. А. Елизаров как-то спросил у меня тетрадь и написал мне целую поэму в шуточном тоне. Я до сих пор храню эту тетрадь с поэмой в шкатулке. Сейчас это моя реликвия, как память о нашей юности. Это было под Новгородом в селе Новоселицы 15 ноября 1941 года. Вот начало этой поэмы:

В феврале месяце 1942 года меня вызвал комендант и сказал, что надо накормить обедом командующего и членов военного совета. Задание ответственное — к нам приехал маршал Советского Союза, командир вооруженными силами СССР К. Е. Ворошилов. Я пробежала по блиндажам, собирая посуду. Мы перед выездом на фронт стояли в городе Пролетарка, а там работал фарфоровый завод. Многие запаслись там красивыми чашками и тарелками и всегда меня ими выручали, если я обращалась с такой просьбой. Повар уже принес обед в блиндаж, посуда приготовлена. Мне сказали: «Пора». С трепетом и волнением я подхожу к блиндажу командующего и вижу такую картину — человек 10 солдат в поте лица передают ведра с водой, которую черпали из ямы, и выливают на снег подальше от блиндажа. Меня пропустили, и я оказалась как бы в «предбаннике», доложила о готовности приступить к работе. Адъютант Ворошилова, полковник, пропустил меня вперед к входной двери, я открыла. Передо мной вход был закрыт плащ-палаткой, я растерялась, приостановилась, он рукой раздвинул вход и толкнул меня в спину, сказав: «Не бойся, иди». Внутри слева стояла печурка, и ярким пламенем горели дрова, в отраженном свете огня напротив меня сидел К. Е. Ворошилов, накинув на плечи бекешу и «на чем свет стоит» отчитывал все командование, которое стояло (справа) по стойке «смирно» с чуть опущенными головами (Ворошилов не стеснялся в выражениях). Я опешила и попятилась назад, адъютант снова меня успокоил, «Не стесняйся!» — говорит, и я пошла в правый угол. Мне было чудно видеть, как стоят офицеры «с поникшей головой». Потом я поняла, что потолок блиндажа был ниже их роста, поэтому они вынуждены были стоять в «поклоне», отвечая: «Есть, товарищ маршал Советского Союза!» или «Будет выполнено, товарищ маршал Советского Союза!» Надо было все приготовить к подаче на стол. В самом углу я увидела большую бутыль с водкой, в которой плавал горький перец. За накрытый стол все чинно расселись, налили традиционные 100 грамм. В середине стола было место, куда я водрузила черный горшок с горячей картошкой «в мундире», прикрытый полотенцем, из-под которого исходил аппетитный запах. Заместитель командира по политической части тихо возмутился, удивленно глядя на этот черный горшок и на меня, но когда сняли полотенце и он увидел картошечку «в мундире», а на столе уже стояла и селедочка, он одобрительно сказал: «Вот молодцы, как придумали!» Инцидент был исчерпан и все под общее одобрение выпили за победу, хотя положение на фронте все ухудшалось, и кольцо окружения смыкалось все уже и уже. Через несколько часов мне сказали, чтобы я приготовила все к чаю. Работая под руководством такого замечательного человека, как повар Вася Павлов, я чувствовала себя уверенно и спокойно. Через несколько часов — чай. Когда я вошла спокойно в блиндаж, К. Е. Ворошилов спал на лежаке, прикрытый своей бекешей на сером меху. Я тихонько накрыла стол, а он проснулся. Его пригласили к чаю, и он сказал про меня: «Как она быстро развернула свое производство». Я не знала, что и сказать, только смутилась. Затем они выехали на передовую.

Из книги «Трагедия Мясного Бора» Ивановой Изольды читаю: «В апреле Ставка прислала на должность заместителя командующего фронтом «для применения опыта подмосковной победы» — генерал-лейтенанта Власова А. А., который отличился при освобождении Солнечногорска под Москвой, был награжден орденом Красного Знамени и заслужил особое расположение Сталина». 16 апреля 1942 года Власов находился в штабе второй ударной армии. Командир второй ударной армии Клыков тяжело заболел, и Ставка решила назначить Власова командующим войсками Второй ударной армии. Шестой стрелковый корпус был сформирован на базе четвертой гвардейской дивизии и предназначался для усиления Второй ударной армии, был передан в подчинение Северо-Западному фронту. Мы выходили из окружения наверно где-то в середине или конце марта. Была теплая погода, и таял снег. Накануне мне приказали обслужить обедом участников Военного Совета. Когда я вошла в прихожую блиндажа, увидела следующее: справа, почти по середине, была сложена печь квадратной формы, она топилась, а на плите стоял штабной медный чайник (литров на 8-10) с красиво изогнутым носиком. С правой же стороны был вход в помещение, где заседали члены военного совета. За «приличным» столом сидели в длину и ширину генералы и полковники, я никого из них не знала. С левой стороны за столом сидел генерал (как я немного позже узнала) Власов и другие. О чем они говорили, я не помню, да у меня и не было привычки прислушиваться. Чем их кормили, я не помню, только на столе, возвышаясь над всеми яствами, стояла высокая ваза на тонкой ножке, до краев наполненная красивыми краснобокими яблоками. Когда все разошлись, я собрала в прихожей посуду и ушла разносить ее по блиндажам. Я знала, что на следующий день мы выходим из окружения, и, чтобы у начальника АЧХ не было ко мне претензий, я зашла к нему отчитаться. Он сразу у меня спросил: «А где чайник?» Я ответила: «Сейчас принесу», но не тут-то было. Когда я вернулась в блиндаж командующего, чайник стоял на плите, я подошла, взяла его за ручку, в это время из левого угла вышел адъютант командующего (кажется, капитан или майор) и схватил чайник за противоположный край ручки. Я возмущенно потянула чайник на себя, а он на себя. Я говорю: «Чайник наш, я за него отвечаю. Отдайте!» Он не отдает и говорит: «Было ваше, стало наше». Я стала громче возмущаться. На шум вышел генерал Власов, стоя в дверях, спрашивает: «Что за шум, а драки нет?» Я, запыхавшись, отвечаю: «Нет, так сейчас будет!» и вырываю чайник из рук адъютанта. Власов говорит: «Отдайте чайник девушке, а Вы зайдите ко мне». Чайник остался на плите, а я пошла следом за Власовым. Он сел на край стола, а я рядом, около угла. Поинтересовался, откуда я родом. «Из-под Пскова». — «Где родители?» — «Папа в партизанах, мама с двумя братьями и сестрой остались на оккупированной территории». Он меня успокоил, сказав, что скоро мы освободим Ленинградскую область, и я встречусь с семьей. «Где учились?» Отвечаю: «Окончила перед войной Середкинскую среднюю школу», и показала свидетельство об образовании с приличными оценками (я его берегла в кармане гимнастерки). Он надел на голову генеральскую папаху и спросил: «Вы смотрели фильм «Разгром немцев под Москвой»?» — «Пока нет, товарищ генерал». — «Так вот, когда будете смотреть, обратите внимание на генерала в папахе — это я, когда воевал под Москвой». — «Обязательно», — отвечаю, и спрашиваю (правда, глупый, наивный вопрос): «Товарищ генерал, вы, наверно, и с Иосифом Виссарионовичем встречались? Наверно и разговаривали?» Он смотрит на меня и говорит: «Да, я неоднократно встречался с товарищем Сталиным и разговаривал вот так, как мы с вами разговариваем». Он рассказал, что был послом (или военным атташе) в Китае, немного знает китайский язык, в каких тяжелых условиях живут китайцы и какие они работящие. Затем он рассказал, что был и в Японии, о жизни и быте японского народа. Время быстро шло, он посмотрел на часы и сказал: «Я вижу, что вы грамотная девушка, Вам надо продолжать учебу. Завтра летит в Москву самолет, подготовьтесь и летите в Москву. Здесь вы погибнете, будут страшные бои, а вам нужно продолжать учебу». Я, недолго думая, ответила: «Нет, товарищ генерал, пока родина в опасности я с фронта никуда не уйду!» Он подумал немного, посмотрел мне в глаза, и сказал: «Другого ответа я от вас и не ожидал!» Проводил меня до двери, и больше я его не видела.

Из окружения мы вышли на следующий день не без приключений. В дорогу нам дали по два кусочка сухарей и два кусочка сахара. Вышли утром, дошли до узкоколейки и пошли по рельсам. Кругом были деревья со срезанными осколками верхушками. За спиной у меня был рюкзак со сменой обмундирования, перепрыгивая с рельса на рельс, я шла и смотрела по сторонам. Серый снег уже таял, подступала талая вода, обнажая трупы убитых солдат, лошадей и все, что скрывалось под снегом после тяжелейших боев.

Слева, смотрю, сидит русский солдат, поджав под себя ноги, крепко прижал винтовку к груди, но настолько обессиленный голодом, что не в состоянии подняться. Лицо его было серым, весь заросший бородой, из полуоткрытого беззубого рта сочилась сукровица (цинга сделала свое дело). Мы прошли мимо, сами еле передвигая ноги. Вдруг с левой стороны к узкоколейке подошли две женщины, у одной в руках какой-то небольшой сверток. На них были одеты как бы робы — бесформенные длинные юбки и блузки из маскировочной немецкой ткани (по-моему, у нас такая ткань не вырабатывалась). Подошли ко мне. Я спрашиваю: «Откуда вы и что это у вас?» Вдруг слышу тонкий плач ребенка, а они отвечают: «Мы идем куда глаза глядят». У меня же были сухари и сахар, я отломила кусок сухаря и дала женщине, а сахар весь отдала. Она стала жевать сухарь с сахаром, а потом «выплюнула» его в какую-то серую тряпицу, сунула ее в рот ребенку, он затих, только слышно было, как жадно он сосал эту тряпку со сладким хлебом. Я взяла его на руки, сказала женщинам, что они устали, поэтому я понесу ребенка, и пошла по шпалам, разговаривая с малышом. Пройдя немного вперед, вдруг слышу голос: «Зоя, остановись!» — и еще чей-то крик: «Вернитесь, стрелять буду!» Я повернулась, смотрю, Саша Соловьев, капитан из особого отдела, стоит с пистолетом и приказывает женщинам вернуться. А женщины пытались убежать от нас в лес, оставив ребенка у меня на руках. Хорошо, что от железной дороги, то есть узкоколейки, немцы вырубили просеку по 20 метров в обе стороны, боясь партизан. Поэтому женщины вовремя были замечены и возвращены к ребенку. Когда они подошли ко мне, я спросила: «Как же вы могли бросить ребенка?» Одна ответила: «А мы не бросили, мы вам оставили, вы вышли бы с ним из окружения, и он остался бы живой, а у нас он погибнет». Взяли дитя, и пошли в лес. Что с ними потом случилось, не знаю. Когда я спросила Сашу Соловьева: «Товарищ капитан, а что бы я делала, оставшись с ребенком на руках?» — он ответил: «Если бы вышли, отправили бы тебя в тыл воспитывать его, потом докажи, что ты не его мать!» Такая перспектива меня окончательно потрясла, и я вдруг споткнулась, правой рукой провела по чему-то твердому и скользкому, оказалось, что я наткнулась на кость руки полуразложившегося трупа. Было очень неприятно, я потом долго отмывала руку, и мне казалось, что она все время пахнет трупом. Где-то бомбили немцы. Придя в себя, еле волоча ноги, я пошла дальше. Справа, смотрю, громадная свежая воронка от бомбы, а немного дальше стоят две сосны со срезанными осколками верхушками. Вижу, на растопыренном суке сосны висит серая солдатская нижняя рубаха, а по ней, особенно по горловине и спине, даже под пуговицами, друг на друге висят вши, да так много, что страшно смотреть, а тем более представить, что ее носил солдат и воевал завшивленным, голодным и холодным за Родину-мать.

Встречалось много раненых, убитых, покалеченных. Все стремились выйти из окружения, но не все смогли. Позже было еще сложнее. Нас вскоре перебросили под Тихвин, где мы тоже немало «хлебнули» под Грузино, Силявино и др.

Был у нас в ПО штаба очень хороший человек — комиссар Кириллов Вениамин Витальевич. Внешность его соответствовала идеальному образу комиссара, дела и поступки — тоже. Он был действительно интеллигентным, образованным человеком. Он был очень душевным, и мы с ним разговаривали как отец с дочерью. Он оберегал меня от плохих людей, защищал. С ним было интересно и спокойно. Сам он был из Владивостока. Однажды он мне говорит: «Зоя, ты образованный человек, и должна подумать, как будешь жить после войны. Давай подумаем о твоей специальности. Может, перевести тебя работать на почте?» Я согласилась. На почте я стала работать младшим приемщиком (ППС 790). Я быстро освоилась — оформляла посылки, бандероли, заказные письма, подписку газет и др. Все у меня получалось, даже нравилось, и я с большой ответственностью относилась к порученному делу. Коллектив был небольшой, мы помогали друг другу. Когда приболел почтальон (москвич) Бурцев Григорий, меня попросили разнести почту по блиндажам. А ведь очень непросто, особенно когда темно, мороз или дождь, разносить кипу газет и писем. Однажды забыла узнать пароль, подхожу к одному блиндажу, часовой спрашивает: «Ваш пароль». Я ответила, что не знаю, меня и так узнают. А часовой только что заступил на пост, я его прошу меня пропустить, а он требует назвать пароль. Я на свой страх и риск стала приближаться к блиндажу, а он взвел винтовку на курок, направил на меня и командует: «Ложись, стрелять буду!» Так я и лежала с газетами и письмами на земле, пока не пришел разводящий и освободил меня. Больше я пароль не забывала, так как лично убедилась в строгом исполнении устава нашими солдатами.

Это было на Волховском фронте, весной, когда шли ожесточенные бои, и мы выходили из окружения. Мне дали письмо (или пакет) и сказали, что его нужно срочно доставить на наблюдательный пункт. Это была точка на передовой, где командование войсками, в период сражения с противником, наблюдало за ходом сражения. Там была телефонная связь, и связные офицеры отдавали команды, глядя в бинокль или перископ. Я до сих пор не пойму, почему меня — девушку туда послали. Или доверяли, или наоборот хотели избавиться (бывало и такое). Подвели ко мне лошадь (человек там не мог пройти, он просто утонул бы или завяз в ленинградских и новгородских болотах, а вот лошадки проходили). Я спрятала пакет во внутренний карман шинели, а имеющийся наган спрятала на груди за бортом шинели. Надев пилотку набекрень, села (вернее, меня подсадили) на лошадку (конечно без седла). Она спокойно стояла и была очень смирная, а, как я потом убедилась, еще и очень умная. Дорога была только одна, сворачивать никуда не надо было. Я дернула поводок, и мы тронулись в путь. Ехать надо было километров 10–15 (мы стояли во втором эшелоне). В детстве мне приходилось сидеть верхом на лошади: когда в огороде окучивали картошку, лошадка шла между грядок, впряженная в соху, я погоняла ее, а папа и мама управляли лошадью и сохой. Сначала дорога была ничего, вижу такую картину: погода солнечная, ветра нет, болотная гладь поблескивает, отражая кусты, ветхие деревца, кое-где виден мох и осока. Но надо было ехать через болота по настилу из средней толщины деревьев, которые были сбиты скобами и еще чем-то связаны. Но по обе стороны этой дороги валялись убитые лошади, люди, разбитые телеги, ящики от снарядов, рваные мешки и другие предметы. Длина ее составляла метров 500, точно не могу сказать. Это не был мост в прямом смысле слова, а просто настил на болотистой земле. Поэтому страха утонуть не было. Кругом лес, ни одной живой души. Только я и лошадка. Направила ее на этот настил, и она тихо, выбирая, куда ей поставить ногу, а чаще проваливаясь между бревен, тихонько преодолевала это препятствие. Мне хотелось спрыгнуть с нее, но я боялась, что потом я не взберусь на ее спину, а зря; когда мы оказались на суше, из-за леса надвигалась темная туча, подул ветерок, вдали раздавался гром, и сверкала молния. Так мы проехали не больше 2–3 километров, выехали на небольшую возвышенность, лошадка моя встала, как вкопанная, и не хотела дальше идти. Я увидела на горизонте леса, как на нас надвигается, как белое полотно, стена дождя. Лошадка моя встала на колени, я слезла, а она опустилась на все четыре ноги. У меня была плащ-палатка, мы накрылись ею, я обняла лошадку за шею, и нас накрыл такой ливень, что потоки дождя смывали все на своем пути (а бугорок нас спасал). Это действительно была стена дождя, никого и ничего вблизи не было видно. Я лошадку крепко обняла за шею и заглянула в ее глаза. Что это были за глаза? Они бездонные, умные, мы так понимали друг друга, что мне стало не страшно с ней ничего. Молния сверкала, гром гремел, ливень продолжался, нас уже стало заливать. Вдруг дождь кончился, показался проблеск солнца. Моя лошадка-подружка дала мне сесть на ее спину, встала во весь рост, и мы поехали дальше. Кругом никого, где-то впереди слышно было, как строчит пулемет, взрываются гранаты. Ехали мы долго, наконец, на горизонте вижу большую полянку (вернее просеку). Выезжаю из леса на опушку и еду дальше, вдруг смотрю впереди за лесом люди, слышен уже дикий крик, и они дерутся, как раньше были большие драки в деревне, кто чем. Выбегает из леса мне навстречу командир, и кричит: «Куда ты, дура, едешь, не видишь, рукопашный бой!» Я повернула лошадь, а он ее сильно ударил, и она побежала. Свистели пули, но нас, к счастью не задело. Оказывается, мы проехали указатель расположения командного пункта, въехали в зону боевых действий на передовой. Проехав еще метров 500, мы наконец-то доехали до места назначения. Я доложила о своем прибытии, и солдат подвел меня к штабу. Лошадку привязали к дереву, дали ей покушать травы, а я, вся мокрая до нитки, вошла в блиндаж, где меня встретил комиссар Кириллов Вениамин Витальевич. Он вынес мне мужское белье, за ширмой я переоделась, развесив свою мокрую форму. Он напоил меня горячим чаем, спросил, как же я решилась одна ехать, неужели солдат не было. Когда узнал, что я в ночь должна возвратиться во второй эшелон, категорически возражал. Через три часа, отдохнув и покушав, я к вечеру выехала в обратный путь. Почему-то мне не было страшно. Отдав пакет комиссару, я даже не поинтересовалась, да и он не сказал, что же было за секретной печатью. Дело военное — тайна. Счастье мое, что это было в период белых ленинградских ночей. Светила луна, но было действительно светло как днем. По дороге обратно, уже после того, как я съехала с настила, мне навстречу попал (тоже на лошади) офицер из оперативного отдела. Обменялись паролями и подъехали друг к другу боками лошадей. Он меня спрашивает: «Зоя, ты знаешь, что Власов предатель?» — «Как предатель?» — удивилась я. — Не может быть!» Он достает какую-то бумажку и передает мне. Это была листовка Власова, попавшего к немцам в плен (вернее, перешедшего к ним). В листовке он призывал наших солдат сдаваться в плен и брататься с немцами, вместе бороться с ненавистным (ему) советским строем. «Я же перед выходом из окружения с ним встречалась, даже разговаривали долго, он предлагал мне лететь в Москву учиться, а сам предал в армию и сдался в плен. Если бы я знала, что он предатель, я бы его пристрелила!» На листовке была помещена и его фотография в серой каракулевой шапке. Вот как бывает. А сколько пережили солдаты и командиры Второй Ударной армии из-за его предательства. Армия честно и самоотверженно сражалась, но солдаты стали жертвами бездарного руководства фронтом и жутких условий, в каких они оказались.

Третий раз я столкнулась с именем Власова, когда после войны в 1946 г. летом с мужем приезжала на родину в Ветеря II, Середкинского района Псковской области, где в партизанах погиб мой отец Гусев Иван Петрович. Мама же пережила оккупацию, сохранив троих детей. Они получали районную газету «Большевик», и, читая ее, я увидела небольшое объявление, что предатель Власов осужден за измену Родине и повешен в 1946 году. После встречи мы тепло распрощались, и я благополучно доехала до своего места службы, где были рады моему возвращению.

После выхода из окружения в мае месяце 1942 года, 6 гв. СК был переброшен на другое место дислокации. Наш путь проходил недалеко от Ладожского озера, где кончалась «Дорога жизни». Была сделана небольшая остановка, а машины все шли и шли по замерзшему, но уже оттаивающему льду, преодолевая образовавшиеся уже ухабы, заполненные водой, резко качаясь из стороны в сторону. Люди радовались, что преодолели такой опасный путь под бомбежки и остались живы, некоторые крестились. С небольшим интервалом подъехало две «теплушки», крытые брезентом две полуторки остановились, сзади кузова открыли брезент две женщины и стали быстро выгружать, т. е. передавать из рук в руки сверточки. Мы сразу даже не поняли, что это, но когда услышали голос: «Этот еще жиденький», «А этот уже мертвенький», — быстро сообразили, что выгружают грудных детей. Их как бы сортировали — живых для отправки вглубь страны, а мертвых, наверное, захоронили где-то поблизости. Было еще холодно, и женщины работали быстро и слаженно. Это был третий случай моей встречи с грудничками. А каково было ленинградкам?

В блокадном Ленинграде была и моя родная тетя. Работала она в жилищном отделе ЖЭКа, не эвакуировалась, а осталась на работе, сохраняя квартиры и имущество ленинградцев на своем участке. Неоднократно подвергалась физическому насилию, оказывая сопротивление мужикам и проходимцам, была на грани истощения. При росте 1 метр 85 сантиметров она весила всего 44 килограмма. После войны я неоднократно к ней приезжала, муж у нее рано умер, и она нуждалась в моральной поддержке. Иногда подолгу засиживались вдвоем, вспоминая все пережитое.

Однажды, гуляя по Зверинской улице, она показала мне окно на 8-м этаже жилого дома, в которое ее хотели выбросить, но она крепко ухватилась за раму разбитого окна, в ужасе кричала, звала на помощь — вовремя подбежали, а грабители скрылись. У нас на почте 790 работал шофером грузовой машины красноармеец Дубасов — истинно русский мужик, высокого роста, лицо с выступающими скулами, глубоко посаженные голубые глаза с хитрецой, добросовестнейший работяга, носил предельный размер валенок и рукавиц, а когда сжимал кулак, то жуть одолевала — как кувалды. Не поздоровится обидчику! Это был добродушный, надежный товарищ. Одним словом — сибиряк, с крутым независимым характером. И вот однажды, преодолевая размокшую после дождя возвышенность, он никак не мог вырулить и вывести машину на дорогу. Мы все повыскакивали на землю и стали сзади подталкивать полуторку. Я оказалась сзади заднего колеса. Когда он включил газ, машина рванула, бешено буксуя, и я оказалась с ног до головы обрызганная грязью.

Ничего не видя, меня ребята оттащили в сторону, вытерли лицо и помогли очистить от грязи шинель. Но как ни старался шофер вырулить с обочины на дорогу машину, ничего не получалось. Мы вместе с машиной пятились назад, еле ее сдерживая. Вижу, как шофер вышел из кабины, в нервном напряжении густо сплюнул и заплакал, смущенно скрывая слезы. Это были скупые слезы сильного мужчины. Хорошо, что попутный шофер вытащил нас на буксире. Это было обычное проявление фронтовой взаимовыручки: «Сам погибай, а товарища выручай» — неписаный закон фронтовиков!

Однажды после обеда я отошла в сторону опушки леса, как неожиданно увидела, будто из «исчадия ада» вырываются струи огня в направлении противника и услышала шипящий звук выстрела. Я испугалась от выстрела невиданного оружия и спросила у встретившегося мне командира: «Что там такое?» Он успокоил меня и сказал: «Это испытывают новое оружие «Андрюшу». Я заметила, что эта пушка была невысокой, с короткой, как будто обрезанными стволами, но выпущенное пламя огня все сжигало на своем пути. А вот «Катюшу» я не встречала в нашем заболоченном лесу, хотя слышала о ее мощи. Зато на Юго-Западном и 3-м Украинском фронте мы наслышались и насмотрелись вдоволь. Это было и осталось грозным оружием. Оно быстро появилось и, отстреляв, быстро исчезло. За ней охотились немецкие стервятники. Их стрельба транслирующими пулями, летящими через наши головы, поражала мое воображение, особенно в темное время, образуя огненную дугу, неся смерть захватчикам. Мы ликовали! Когда била дальнобойная артиллерия и снаряды с шипением пролетали в сторону врага и слышались их разрывы, казалось, сверкает молния и гремит гром. Не дай бог попасть и под вражеский артобстрел. Еще долго после войны всполохи молнии на горизонте я воспринимала как артподготовку и стрельбу из орудий. Это чистая правда!

Так как все мои родные и близкие остались на оккупированной немцами территории, а выполняющих воинский долг по призыву братьев разметало с отступающими воинскими частями по фронтовым дорогам, поэтому материальная и финансовая сторона вопроса меня не интересовала — оказывать помощь было уже некому. Говорят, нам полагалось денежное довольствие, но я не брала, а всегда подписывалась на всю сумму во время выпуска государственного займа. А вот облигации я не видела и не получала — они все шли на оборону страны. Рады были, что хотя малым вкладом можем помочь нашему государству в столь трудное время. Я от Пскова и до Новгорода, отступая, на своей шкуре ощутила весь ужас начала войны и кошмар эвакуации — теряли все, но жалко было видеть, как матери ценой своей жизни прикрывали телом беззащитных детей и когда погибали при варварской бомбардировке на дорогах и переправах. Я этого никогда не пойму и не прощу любому захватчику в прошлом, настоящем и будущем.

Вспоминаю, когда я работала в столовой комсостава, кроме меня и повара Васи Павлова, прикомандировали краснознаменца Леню Буромского. Интересный парень, общительный и юморист. В свободную минуту или за чисткой картошки мы любили слушать его рассказы и байки на чистом украинском языке, да еще с картавинкой, как две хохлушки ссорились, здорово подбирая такие выражения, импровизируя руками, мимикой, тестами и интонацией голоса, мы хохотали до колик в животе — это было что-то. Леня, конечно, был прирожденный артист, каких мало.

К нам иногда заходила вольнонаемная, несшая службу у командирующего. Ее встретили приветливо, угостили супом. Она спокойно ела и смеялась вместе с нами. Тут, как черт Леню за язык дернул, он спросил женщину: «Ты не замерзаешь там?» Но не успел он окончить фразу, как в него полетела тарелка с супом, забрызгав всех нас. Она, испортив всем нам настроение, быстрым шагом ушла, не объяснив своего поведения. Мы обескураженные остались в недоумении, не зная чем объяснить ее поведение. Леня только сказал: «Это плохо кончится». И правда, утром мы не дождались его на работу и больше о нем ничего не слышали. Можно было предположить, что его перевели в другую часть. Да, такие случаи бывали, когда мы, люди, понимали шутку превратно.

Был у нас в столовой патефон, который стоял слева у входа на небольшом столике с разложенными пластинками. Каждый входящий мог покрутить ручку, поставить пластинку, заигранную до предела, а иногда и треснутую не очень и тут. начинал вращаться диск и разносились по всей столовой с треском и шипением мелодии «Дунайского вальса», «Амурские волны», любимые песни Шульженко «Синий платочек», «Голубка» со словами: «Где бы ты ни плавал, всюду к тебе, мой милый, я прилечу голубкой сизокрылой», Утесова «Легко на сердце от песни веселой» и других исполнителей. Эти песни все же умиляли обедающих командиров, создавали теплую, домашнюю обстановку, люди добрели, улучшался аппетит, а тем более в обед после принятия 100 граммов водки. «Традиционные сто грамм, без них бы Зое стыд и срам», — так писал журналист, поэт Елизаров, еще. «чуть патефончик кто затронет, поднимет он и хрип и вой, как будто ведьму где хоронят, иль горько плачет домовой.» Приятно было смотреть, как люди после обеда добреют, даже не скупятся на комплименты и «спасибо». Я благодарна им за это! За обедом они вспоминали о своих родных, обменивались новостями, описываемыми в письмах родных и близких. В небольшом стихотворении поэт Елизаров написал замечательные слова: «Верой в жизнь она полна, а скажите кто она?» Да! Это рифма стихотворная относится ко мне, но я всегда твердо уверена, что весь советский народ был уверен в победу над ненавистным врагом, — и мы победим. Вера в жизнь и победу согревали наши сердца.

На фронте я задавала себе вопрос: «Интересно знать бы, какая у нас будет жизнь через 40 лет?» Живы мы остались, но не все, прошло больше 60 лет со дня победы. Семьи создали, выросли и состарились дети, внуки уже выросли, даже правнуки есть, а вот особой радости от жизни не ощущаю. Выполняли в 4 года пятилетки, напряженным трудом восстановили разрушенное народное хозяйство, а у нас особой радости нет, все покупается и продается: для многих стало недоступным высшее образование, приличное лечение и отдых доступно только богатым, очень остро стоит жилищная проблема. Может я пессимистка — поживем еще немного, увидим. Тяжелые годы войны, выпавшие на долю нашего поколения, я оцениваю, как высшее проявление верности Родине, своего человеческого достоинства и гражданского долга. Война научила меня ценить жизнь и уважать прошедшее поколение на смену нам.

Сейчас я с трепетом вспоминаю дни давно прошедшей юности, выпавшие на годы войны. Но где-то подсознательно понимаю, что окажись я в другой обстановке на фронте, я сделала бы больше, будучи снайпером, санитаркой, связисткой и т. д. Все равно у меня не было ни одного дня без работы на своей службе. Мне приходилось встречаться с командующим Новгородской армейской группой войск генералом Коровниковым (позже он командировал 59-й армией). А сержанты и рядовые были на всю жизнь родные. Да, встречались и с Власовым. Я была свидетелем, как работали на месте и в походе связисты, держа непрерывную связь с бесчисленными отделами и командными точками на передовой. Быстро и четко восстанавливали оборванную связь.

Смешно об этом вспоминать: мы были молоды, но было не до любви. А иногда идешь или стоишь, а кому-то хочется тебя ущипнуть, пошутить, а иногда попытаться коснуться груди или обнять. Впоследствии я была очень осмотрительна и знала, от кого что можно было ожидать. Один товарищ даже предложил руку и сердце.

Но! Удивительное влияние на мое воспитание оказала родная тетя Дуся. В деревне престольные праздники отличались большим наплывом гостей, широким гуляньем «туда-сюда» вдоль улицы с гармошкой или балалайкой, песни разливались на всю деревню. А иногда бывали и мордобои, т. е. «стенка на стенку», когда в драке ломали заборы. Искусив все удовольствия праздника. Поздно вечером тетя Дуся с мужем сказали, что идут домой. Ночь предвещала быть светлой. Вдруг ко мне подходит брат одного одноклассника, звали его Шура, он учился в Ленинградском военном морском училище, и я не была с ним знакома, но слышала о нем. Он робко взял меня за руку и тихо сказал: «Зоя, пойдемте вместе, я вас провожу до дома. Разрешите, пожалуйста». Я очень смутилась и сказала: «Спросите тетю Дусю, если она разрешит — я согласна». Обращаясь к тетушке, Шура спросил: «Евдокия Александровна, разрешите Зою проводить до дома. Очень прошу!» Тетя посмотрела на меня, румяную и смущенную, и сказала таким холодным тоном: «Я разрешаю, бог с вами, но смотри мне девку не испорть!» Я готова была сквозь землю провалиться. Подзывает меня указательным пальцем к себе и в назидание говорит: «А ты, девка, смотри, не целуйся, а то забеременеешь!» Все! — это было для меня на всю оставшуюся жизнь, она надолго отбила охоту целоваться.

Встречались не долго, он уехал учиться, и мы расстались. Он мне очень нравился. Мы больше не встречались, но, уходя на фронт, он просил сестру передать мне, что очень меня любит. Война оказалась нашей разлучницей. Шура погиб, а память о нем я пронесла через всю жизнь. Светлая память ему! В войну я оторвалась от семьи в бушующем пламени, всегда помнила ее совет, который помогал в самосохранении. Спасибо тетушке! Вскоре, после войны, мы с ней встретились в Ленинграде. Вспоминая все прошлое и пережитое, я напомнила ей и этот эпизод. Покачав головой, она рассмеялась и сказала: «Я даже не предполагала, что ты такая наивная».

Нас воспитывали в труде и строгости. Мы прекрасно сознавали, что любые разговоры и сплетни дойдут до родителей и подвергнутся суровому осуждению взрослых. Нравственные устои деревни того времени во многом сдерживали и подавляли словоблудие и распущенность. Мне всегда было стыдно, когда слышала пошлые или так называемые «сальные» разговоры, или когда взрослые ругались отборным русским матом. Я всегда краснела от стыда, делала вид, что не слышу, или незаметно, а иногда даже демонстративно удалялась. Это не слова, а действительный был образ жизни. Поэтому мне было сложно воспитывать своих трех дочерей, которые родились в другое время, жили и росли в других условиях, общались со своими сверстниками, отрицающими все условия бытия. Мое непонимание их иногда осуждалось, но все вышли благополучно замуж, нарожали нам внуков и внучек, а они порадовали нас правнучкой и правнуком. Родители строго следили за нашим отношением к старшим, с детства приучали здороваться, помогать стареньким, не обижать маленьких. Я была старшая дочь из пяти детей, потому, сколько себя помню, все время качала люльку, нянчила и гуляла с детьми. Очень хорошо помню, — мы с бабушкой ходили в церковь, вместе с ней крестились, кланялись уже в пояс, даже стояла на коленях, как это делали взрослые.

Когда мне исполнилось 12 лет, бабушка скоропостижно умерла, горю моему не было предела, я очень плакала и очень переживала, уже не было той радости общения с другими.

Но заложенное с детства поклонение и уважение к культуре и религии сохранилось на всю жизнь.

Я не приемлю и не хочу видеть на экранах обнаженных красоток, да и тех, кто внедрил и внедряет насилие и секс, в этом противоборстве развращается и гибнет молодежь. Но, к сожалению, кроме возмущения и осуждения, наше вымирающие поколение беспомощно и не может что-то изменить к лучшему. Все пороки в нашем обществе продолжают процветать.

Правда, бывая на уроках мужества в школьных классах, общаясь с ребятами старших классов, я нахожу их более, чем были мы, раскованными, эрудированными и любознательными, и это радует. Раньше было больше порядка и ответственности, меньше вольности, а о наркомании мы понятия не имели. Помню поля, засеянные коноплей, из семян которой выжимали конопляное масло, а сейчас эти посевы просто уничтожают, чтобы не извлекли из них наркотик.

Вернемся к фронтовой жизни. Каждый из нас солдат имел необходимые предметы быта и оружие. Кроме обмундирования, плащ-палатку, ложку с вилкой складную, котелок с крышкой, флягу для воды и алюминиевую кружку. Сапоги обычно были немного свободнее, чтобы можно было обуться с портянкой. При длительном хождении по болотам кирзовые сапоги пропускали сырость, ноги промокали, поэтому стопы белели, а кожа скукоживалась. Спали тревожно под грохот канонады. Я всегда стеснялась вытянуться во сне во весь рост, даже иногда, будучи одетой, а может, для сохранения тепла. Примечательно, что большинство солдат на своем котелке или ложке выцарапывали или выбивали свои инициалы и даты. Сейчас, спустя десятилетия, поисковая группы при раскопках останков находят и устанавливают личность солдата погибшего в бою по этим скромным данным и сообщают родственникам и место захоронения бойца. Лично у меня, да и у многих из нас не было медальона.

Несмотря на обстановку, обязательным правилом по уставу было регулярно подшивать белые подворотники к гимнастерке. Это была полоска из простой белой ткани, за неимением — стирали, сложенная вдвое и аккуратно пришита так, чтобы видно было кантик — это искусство так пришить. Позже придумали выпустить белые пластмассовые пластинки, то они были неудобны и натирали тело. Обязательной принадлежностью была иголка с ниткой. Чтобы не быть зависимым от других, ею дорожили и хранили под клапаном верхнего кармана гимнастерки или в складках пилотки. Однажды, стирая гимнастерку, я забыла об этом, иголка вонзилась мне в ноготь большого пальца, сломалась и только в санчасти мне ее удалили, вырезав из ногтя. А вот с принадлежностями женского туалета всегда была проблема, и мы должны были изыскивать «подсобные материалы» в критические дни. Как бы пригодились нам тогда современные памперсы. Помню, выдавали узкий пояс с клетчатой прокладкой, но они были неудобны в пользовании и только раздражали. Это усложняло нашу службу, но мы как-то изворачивались и стеснялись кому-либо жаловаться. Иногда боль в пояснице была нетерпима, сковывала желание двигаться, хотелось полежать в тепле и забыться в крепком сне, но этого не получалось. Терпели все.

Женщинам среди мужчин было нелегко, даже постиранные трусики не вывесить на сучок посушить. Просто на ночь мокрые клали себе под бочок, и к утру они высыхали. Иногда мужчины проявляли к нам интерес и заботу, но ухищренные, настойчивые ухаживания да ревность раздражали и осложняли нам жизнь. Сознавая свое безвыходное положение, мы терпеливо переносили, сопротивляясь всяким казусам бытия.

Конечно, там, где было много женщин, как в батальонах связи, и других женских воинских частях, наверное, было легче намного, чем одиночкам, разбросанным по отделам. У них был командир и замполит, которые заботились о них и отвечали головой за своих подчиненных. Ритм жизни, режим и быт были налажены и выполнялись беспрекословно, соответственно выработанным правилам устава, а вот женщинам «одиночкам» в мужском коллективе было намного сложнее. Страшновато было, когда на ночь оставалась одна в большой палатке. Выбирала себе где-то в уголке потеплее местечко, ложилась, свернувшись калачиком, укрывалась с ног до головы шинелью и старательно глубоко дышала, чтобы согреться. Но ноги трудно было в холодное время согреть, потому что в скорчившемся состоянии кровь слабо циркулировала и плохо доходила до пальцев и стопам ног. Долго не удавалось уснуть, да и обстрелы мешали, а время шло и недосыпание отражалось на настроении и здоровье. Часто простуживалась, а к врачам не обращалась, лечилась крепким чаем с сахаром, чуть-чуть добавляя водки. Отсюда приобретенный хронический бронхит, кашель с насморком и признаками астмы.

Я уже писала, что накануне войны я переболела в тяжелой форме плевритом, но окончательно не долечила, и в результате образовались спайки плевр. Меня хотели отправить в госпиталь, но я отказалась, потому что физически я чувствовала себя неплохо, да и врач, приходившая снимать пробу с приготовленной пищи, внимательно наблюдали за моим выздоровлением.

Даже сейчас, после нескольких десятилетий после войны, сделав снимок рентгена, врачи недоуменно спрашивают: что это у вас за пятно на снимке? Приходиться объяснять, что это не туберкулезного происхождения, а от перенесенного плеврита. Да, время калечит, время и лечит. Наверно, помогло крепкое здоровье и желание выжить и победить.

Тяжело забыть пережитое, мне кажется, еще долго я буду чувствовать, что «не вышла из болота» под Мясным Бором. Уж больно глубоко в памяти сердца засели те события.

Попытаюсь вспомнить некоторых женщин, с которыми приходилось встречаться, кто запомнился и не забывается. В особом отделе штаба 6 гв. СК работала девушка Нина, высокая, стройная, симпатичная. Когда мы встречались в блиндаже, разнося почту или наши пути пересекались на лесных тропинках, она всегда мило улыбалась, приветствуя меня. Значительно позже я узнала, что она вышла замуж за коллегу по работе Сашу Совельева, полноватого, среднего роста и очень милого человека. Вспомнила — капитан Соловьев, о котором я писала выше, который помешал двум женщинам оставить у меня на руках брошенного ими ребенка. Он решил дальнейшую мою судьбу. Спасибо ему.

В оперативном отделе машинисткой работала девушка Вера. Она так всегда была загружена работой, что редко выходила из блиндажа, я слышала, что она очень быстро печатала, но при плохом свете у нее уставали глаза, болели руки, но держалась хорошо.

У заместителя комитета корпусом генерала Дреера была в прислугах как бы, вернее, в штабе, пожилая женщина и несла службу молодая ленинградка Таня. Высокая, красивая, ходила в гражданском платье, а голову повязывала шарфом по форме «Чалма». Я всегда удивлялась, как она искусно его завязывает. Мне хотелось так же научиться носить головной убор, но кроме пилотки у меня ничего не было под руками, но Таня на своем шарфе показала, как это делается. Только после войны я освоила этот урок на собственном опыте. Вид гражданских не вязался с военной обстановкой и был, мне казалось, как то неуместен.

Застрявши в лесных болотах, я на долгое время оторвалась от мирной жизни, от общения и встреч с гражданскими людьми, все время думала о судьбе родных и близких, эта неизвестность тяготила меня, мучил вопрос: живы они или погибли? Я все время писала письма никуда? Только после освобождения Псковской области от фашистских захватчиков я наконец получила долгожданное письмо от сестры, в котором она писала… «папа погиб в партизанском отряде, не немцы, а полицаи эстонцы несколько раз приходили с обыском, угрожая расстрелом. После гибели папы, маму забрали в тюрьму, избивали несколько раз до полусмерти, отливали водой и снова допрашивали, ее морили голодом, но она все выдержала, не предав никого. Бывшие колхозники не давали земли посадить хоть что-то, отступая, немцы, сожгли дом. Есть было нечего, ушли жить в чудом оставшуюся баню дяди — папиного брата.

Для поддержания своего существования приходилось есть опилки и мох, выкапывать корни. Братишку Николая насильно взяли работать в г. Псков, но он сбежал; хотели посадить в тюрьму, он второй раз умудрился спрятаться». Получив такое письмо, я неистовствовала, хотелось своими руками душить эту нечисть. Уже после войны в 1946 г. мы с мужем останки папы вывезли из леса и перезахоронили на деревенском кладбище. Младший брат Николай погиб на фронте, и останки его покоятся на дне Чудского озера, так рассказывают его друзья-однополчане, оставшиеся в живых после этого сражения. На наш запрос из архива ми получили справку, что рядовой Гусев Николай Иванович пропал без вести. Позже один полицай сказал сестре, что их оставили в живых потому, что в маме наполовину «текла эстонская кровь». Моя бабушка была чистокровная эстонка. Старший брат Александр всю войну прошел по фронтам на передовой, был ранен и контужен, приезжал на свою родину, установил мемориальную доску на могиле отца. Маму и младшего брата Бориса мы с мужем взяли жить к себе на Украину. Окончив суворовское училище в Киеве и отслужил положенный срок, вопреки здравому смыслу он стал не военным человеком, а сугубо гражданским.

Перед войной в средних классах нам в школе преподавали немецкий язык, у меня был русско-немецкий словарь, с помощью которого я даже могла составлять целые предложения. На фронте мне пришла мысль стать переводчицей, завела тетрадь и стала записывать слова в соответствии со временем терминологии, но, разговаривая по-немецки с переводчиком, он мне сказал: «Зоя не трать зря время, немецкий язык надо изучать серьезно и долго». Фронтовую тетрадь я сохранила с записями слов. Это тот случай, когда желание не совпадало с возможностью.

В 2002 г. произошла неожиданная встреча в Московском комитете ВОВ. Я тогда активно работала с группой ветеранов под руководством Таисы Каплан. От имени Московского комитета ВОВ мы проверяли работу школьных музеев г. Москвы, писали отчеты о проведенной работе, для отбора лучших музеев как показательных, поэтому я часто бывала в Московском комитете ВОВ. На одной из встреч подошел ко мне невысокого роста, но стройный, сравнительно немолодой ветеран, удивительно смотрит на меня и спрашивает: «А вы, Зоя Ивановна, меня не узнаете?» Я мысленно начинаю быстро вспоминать, но тщетно. Тогда он представляется: «Я бывший ваш комсомолец Никульшин Владимир Владимирович, вот мой комсомольский билет с вашей росписью об уплате членских взносов». Я была поражена — в графе красными чернилами стоит моя роспись «Гусева», сделана в 1942 году на Волховском фронте, когда я была избрана комсоргом штаба 6 гв. СК. К большому сожалению, Владимир Владимирович через два года скончался от сердечной недостаточности.

В период оборонительных и наступательных военных действий в районе Мясного Бора обстановка была очень сложная. Немцы методически бомбили и обстреливали, круша все кругом. Ветки деревьев срезались осколками, как ножом, а при прямом попадании вообще валялись с вывернутыми корнями, воронки быстро заполнялись водой. Истощенные голодом люди брели, поддерживая друг друга, а прятаться было негде, кругом болото. А люди все шли и шли в надежде выбраться из кромешного ада.

До последнего момента, где-то в середине марта, по узкоколейке с трудом можно было пройти. Немцы, говорят наши, тоже словно ада боялись там появляться. Но замерзшие и голодные люди, пренебрегая опасностью, пытались прорваться, надеясь на удачу. Самолеты У-2, или как их еще называли «кукурузники», иногда пролетал через линию фронта и сбрасывали мешки с сухарями и др. провиантом прямо в заболоченный лес; говорят, даже были случаи, когда мешки попадали и к немцам. Бумажные, хотя и плотные мешки при падении рвались, и все содержимое высыпалось в болото. Помню, из комендантского взвода направляли наряд солдат на место сброса продуктов, но были случаи перестрелки за мешок сухарей.

Ощущался острый недостаток соли. Все запасы кончились, и решили интенданты, что нужно послать в д. Мясной Бор, где когда-то были большие запасы. Было выделено двое: старшина из разведотдела и я. Под вечер благополучно добрались до деревни, но безрезультатно, пришли с пустыми руками, склад не нашли, деревню обстреливали из орудия, жители все попрятались по лесам или заранее эвакуировались. Несолоно хлебавши, на обратном пути попали под обстрел и просидели под елкой до рассвета в страхе, холоде и голоде. Продрогнув до костей, блуждая по лесу, вышли к своим.

Немного отдохнув, через день снова пустились в путь. Задание требовало немедленного исполнения. Старшина уточнил место расположения склада, и мы более уверены были в успехе похода за солью. Ориентируясь на узкоколейку, а иногда по ней, через бурелом, через кочки, держась за поваленные деревья, чтобы не упасть, медленно, но шли напролом к цели. Первым шел старшина, за ним я, опираясь на палку. Везде валялись неубранные трупы, немыслимо искореженная техника. Чувствовался смрад разложения. Убитые лошади вздулись, от некоторых были отрублены большие куски мяса. Ужас. Нас уже не пугали разрывы снарядов, мы с большим риском ближе к вечеру добрались до деревни, основательно разрушенную и сгоревшую, не было видно присутствия живых людей. Нам повезло, откуда-то, как из под земли появилась испуганная женщина, помогла нам найти место складирования, но соли, к большому огорчению, не было, все растащили.

Она подсказала нам попробовать землю на язык; и правда, земля хранила вкус соли. Мы решили собрать соленую землю в вещмешки, а по возвращении растворить ее в воде. Перекусив немного жалким бутербродом, забросили вещмешки за плечи и в ночь пустились в обратный путь. Слышались невдалеке взрывы снарядов, немцы ракетами освещали лес. Было опасно, как бы не обнаружить себя. Деревня стояла рядом с лесом, поэтому мы быстро скрылись в темноте (вернее, от деревни остались одни головешки). Вскоре по пути к нам присоединились три солдата, бродившие по лесу в поисках своей части. Бесшумно «змейкой», уже впятером, прыгая с кочки на кочку, мы проходили опасный путь. Ведомый в темноте осторожно выбирал путь, ступая по болотистой хляби, боясь в любую минуту оказаться в воронке, заполненной водой, а их было много. Погода была пасмурная, месяц скрывался за темными облаками, поэтому ночь была темная. Я шла в цепочке предпоследняя. Вдруг в темноте четко слышу приглушенный голос: «Немцы, спасайтесь!» Чувствую, что-то произошло: молчаливая возня и вскоре все затихло… но солдата, шедшего вторым, уже среди нас не было. Парень, который шел третьим сказал: «Я нутром чувствовал, что за нами следили немцы, которые и взяли «языка», но я вовремя не успел отреагировать».

Оставшись вдвоем, те солдаты, потрясенные случившемся, отошли от нас, и мы их больше не встречали. Я даже не успела по-настоящему сообразить — так быстро произошла эта трагедия. А может, ребята пошли на выручку друга? Я до сих пор с ужасом думаю: «А ведь могло случиться, немцы схватили бы меня или старшину?» Это была бы катастрофа в моей жизни.

В штабе нас ждали и переживали. Дошли мы благополучно, больше молчали, думая каждый о своей удаче и жалкой судьбе солдата. Соленую землю мы растворили в воде, и все окунали палец и облизывали. Проблема с солью так и оставалась нерешенной, вплоть до выхода из окружения. Наш 6 гв. СК выходил из окружения во второй половине марта 1942 года. Но вскоре немцы закрыли горловину и ситуация еще больше усложнилась.

Проходя по лесу, я лично видела прибитую прямоугольную дощечку с надписью: «26 февраля 1942 года здесь погиб Всеволод Эдуардович Багрицкий». И все. Он работал военным корреспондентом армейской газеты 2-й Ударной армии «Отвага», трагическая судьба которой печально известна.

Работая на полевой почтовой станции 790 младших приемщиков, я осваивала новую профессию небезуспешно. Привозили большую партию газет, журналов, писем, меньше переводов. Все это надо было разобрать по адресам и разнести по блиндажам. Это была очень ответственная и почетная служба. Меня ждали, но когда я задерживалась, разыскивая в темноте тот или иной блиндаж, все за меня беспокоились и спрашивали друг друга по телефону: «А наша Зоя еще не приходила?» Или: «А наша Зоя уже пришла?».

Однажды, занеся почту к начальнику штаба, я немного задержалась и вдруг вижу, в сопровождении нашего солдата ведут пленного. Увидев, неожиданно для него, меня он приостановился, слегка улыбка скользнула по его усталому лицу, и он глазами показал на свои ноги, обутые в громадные бахилы сверху основной обуви, сплетенные то ли из лыка, а, скорее всего из соломы. В то время мороз стоял за 30 градусов. Пленный оказался итальянцем из «Голубой дивизии». Смущенный своим пленением и видом, он чисто по-русски сказал «танки», показывая глазами на ноги. Вид, конечно, у него был не геройский. Он не был озлоблен и вел себя достойно, как и подобает итальянцу. По-моему он был рад пленению, ведь война для него уже хоть с позором, но закончилась.

Пленные же немцы всегда на лице выражали откровенную ненависть к нам и презрение, выражая даже в плену свое высокомерие. Сама видела в разведотделе поведение тяжелораненого немецкого офицера, привезенного с передовой. Он лежал, скорчившись от боли, лицом к стенке блиндажа. К нему пошел наш офицер с санитаром и стал по-немецки что-то спрашивать. Немец с трудом приподнялся на локти и с искаженным от боли лицом пытался плюнуть, но не смог, обессиленный, отвернулся к стенке и замолчал.

В зимний период 1942 года штаб 6 гв. СК. переехал на другое место дислокации — более сухое и высокое. У подножия небольшой возвышенности нашими предшественниками были, вырыты блиндажи. Мы, измученные переездом на морозе, очень обрадовались, что попали в более нормальные условия службы. В отведенном нам блиндаже посередине стояла небольшая круглая чугунная печь, по обе стороны земляные лежаки были покрыты еловым лапником. Приятно пахло хвоей и солдатским потом. Уже смеркалось, трещал крутой мороз, все спешили скорее рухнуть на настил и забыться долгожданным сном, благо наступила ночь и обстановка позволяла немного расслабиться. Растопленная печь приятно согревала нас, мы притихли и разговаривали почти шепотом. Вход в землянку закрыли плащ-палаткой, которую одолжил солдат. Стало тепло и уютно. Принесли ужин, поели и начали укладываться спать. В чем были одеты и обуты, в том и ложились. Из девчонок я была одна. Ребята отвели мне место на лежаке ближе ногами к печке.

Лежа на боку, плотно прижавшись друг к другу, мы, усталые, быстро уснули. Но солдаты прибывали в надежде погреться и уже ложились в два ряда друг на друга. Усталость, конечно, одолевала, и солдаты буквально валились с ног. Я, засыпая, четко слышала здоровый храп уже крепко спящих солдат. но никто из нас не подумал выделить хоть ненадолго смену солдат, чтобы следить за печкой, для поддержания в ней огня. Однако, ночью, когда все спали безмятежным сном, с входа кто-то снял палатку и унес, а может, и спрятал. Естественно, дрова в печке прогорели, ветер намел слой снега и охладил блиндаж до предела, стало холодно, как на улице. Меня ребята разбудили, когда один солдат проснулся и поднял тревогу. Первое мое ощущение было тревоги, а потом я почувствовала, что ноги мои замерзли, незащищенные от мороза. Продрав глаза от сна, почти в темноте, вижу, ребята с трудом стаскивают с ног сапоги, ведь у всех портянки были влажные и они примерзли к сапогам. Валенки были у немногих. Кто-то пытался быстро растопить печь, многие пытались разогреться и спасти примороженные ноги.

Надрезав голенища, с меня тоже с трудом сняли кирзовые сапоги. Ноги были белые, и я их не чувствовала. Быстро принесли снег, и ребята по очереди стали оттирать ступни моих ног, пока они слегка не покраснели и я зашевелила пальцами ног. Было очень больно, но я не плакала, а только понемножку скулила, ребята шутками подбадривали, но ноги спасли. Хотели дать мне спиртного для согрева, но в наличии ни у кого не оказалось. Зато одна добрая душа предложила мне чистые, белые, новенькие, фланелевые портянки, в которые завернули мои ножки 39-го размера и натянули сапоги, сказали: ходи и прыгай, сколько сможешь, чтобы разогреться. Ноги ломило до слез, было очень больно, но спасибо солдатам, спасли! В этом случае ярко проявилось фронтовое братство. Я уже больше не ложилась спать, растопила печь, своей плащ палаткой завесила вход в блиндаж и всю оставшуюся ночь дежурила, поддерживая огонь в печке, чтобы солдаты хорошо выспались. Утром они меня сердечно благодарили за проявленную заботу. Один солдатик так расчувствовался, что даже предложил закурить. Вот смеху-то было, когда узнали, что я некурящая. А вот кто снял палатку с входа, оставив спящих людей на морозе, так и не удалось узнать, видимо, кто-то из мимо проходящих прохожих. Подобные подлые поступки на фронте расценивались, как предательство и вызывало всеобщее презрение и заслуженное наказание.

Однажды при очередном переезде на новое месторасположение штаба ночь нас застала на открытой поляне недалеко от леса. Блиндажи еще не успели приготовить, и нам пришлось спать зимой на морозе под 30 градусов под открытым небом. Усталые, но готовые на подвиги, помню, выбрали повыше участок небольшой, очистили от снега, наломали лапника с елочек, устлали наше лежбище, а сверху прикрыли палаткой. Готовясь ко сну, не раздеваясь, конечно, на голову натянули шапки-ушанки, прикрыв от обморожения уши, отогнули козырек, чтобы голова была в тепле, и завязали узелком завязки, чтобы шапка не сползла с головы ночью. Мы были приятно удивлены, когда нам предложили по две грелки. Одну нам порекомендовали положить под шинель в области желудка, а вторую грелку, когда легли, положили сверху сапог на носки ног, чтобы не отморозить пальцы. Выделяя тепло, грелки сыграли большую роль, обогревая всю ночь нас. Мороз уже был не страшен, глядя в голубое небо, быстро свалил сон. Как же не хотелось ночью вылезать из этого теплого гнездышка в туалет! Потом уже долго смотрела на обсыпанные звездами небеса вселенной. Кругом стояла редкая тишина, а над нами висела круглая луна, излучая серебристый свет на вселенную. Красота, да и только и ни одного обморожения. И все это благодаря заботе наших командиров.

Кроме поганых фрицев — внешних врагов нашего государства, нас донимали до печенок еще внутренние враги — платяная и головная вошь. Чтобы не допустить большую завшивленность, был издан приказ командования обрезать женщинам длинные волосы. Не всем нравилось расставаться с косами, но приказ есть приказ. Откуда только брались эти паразиты, которые отвлекали почесыванием и приносили моральные переживания от своего бессилия бороться с ними, дискомфорт и физическую неприятность. Слышала, что у высшего комсовета было шелковое белье, на котором эта тварь не задерживалась, я еще удивлялась, — а почему о нас не подумали? Простая братва все терпела, усмехаясь, безжалостно давя их ногтями, или когда очень много, на камень клали рубашку и били другим сверху. Эпидемстанция и санитарная служба, конечно, следили за гигиеной и здоровьем военнослужащих. Регулярно выпаривали обмундирование в железных бочках, специально подготовленных для этой цели. Организовали банные дни, но они еще больше размножались, и, выпивая нашу кровушку, садистски донимали. Эту неприятную для читателя тему я оставлю, не вдаваясь в подробности.

В начале войны, по совету продавцов — «Не пожалеете» — я купила костяной гребешок с частыми и редкими зубцами, расположенными по обе стороны, и рейтузы хлопчатобумажные — это необходимые вещи для женщин на войне. Приобретенные вещи меня очень выручили на фронте. Только не резинку, а крепкую веревочку я взяла в пояс для завязывания, для страховки в непредсказуемый случай.

Фронтовые врачи достойны глубокого уважения за самоотверженный труд во имя спасения человека во всех сферах его деятельности. Они не ждали, когда к ним придет больной, а сами старались предупредить простуду, обморожение и другие заболевания, проводя предупредительную профилактику. Мне почему-то кажется, что на войне меньше болели инфекционными болезнями и больше попадали в госпиталь с разными степенями ранений, контузий, ожогами. Я свою контузию перенесла на ногах, через три дня слух и зрение восстановились, может зря в госпиталь не легла, считала — это пройдет. За четыре года я сотню раз попадала под бомбежку, то бог миловал, все обходилось, только шум в голове не проходил. Видно, горькая судьба обошла меня стороной. Чудо!

Врачи следили за качеством приготовления пищи, когда позволяла обстановка, конечно, во время окружения и выхода в районе Мясного Бора — было не до этого, голодные люди поедали все, что еще летало, ползало и разлагалось. Я рожденная на Псковщине, с детства ходила в лес за грибами, ягодами, и всегда мама предупреждала: «Зоя, следи, чтобы гадюка не укусила». Я их немало видела, старалась обойти, а когда подросла — то и убивала. Почему-то в войну я не видела не одного гада, ящерицы и ужа, даже лягушки не встречались в лесу, может, чувство страха они чувствуют и уползли поглубже в норы, сохраняя свою жизнь, или мы их всех поели. Интересно знать! Вернусь к бане: нам устроили баню в землянке; когда я вошла, то на земле уже было много воды и плавала трава, сено или хвоя. Многие уже помылись, видно, дезинфекции никакой не было и на следующий день на подошвах ног образовалась водянка, кожа отстала от мяса, между слоев в 1 сантиметр было заполнено мутной жидкостью. Я с трудом ходила, еле доплелась до санчасти, мне следы густо смазали какой-то дурно пахнущей мазью, перебинтовали, и я через неделю избавилась от этой заразы. Сказали — подхватила инфекцию.

Километра три от нашего штаба в глубине леса расположился банно-прачечный отряд. В основном там служили женщины. Прогуливаясь по лесу, я случайно встретила одну из них, познакомились и поговорили. Она рассказала, как попала в армию, о тяжелой службе и показала свои натруженные, красные, отпаренные горячей водой и разъеденные щелочью руки, а сколько ведер воды переношено, мне ее стало жалко. Славные труженицы.

Я всегда удивлялась, как они могли маскироваться в зеленом лесу от немецких стервятников, ежедневно стирать, кипятить белье и сушить его на воздухе в любую погоду. Уже почти на 3-ем Украинском фронте я видела последствия бомбежки госпиталя, трупы убитых, крик о помощи раненых и везде висящие бинты и тряпье на деревьях, да глубокие еще дымящие воронки.

Политотдел 6 гв. СК корпуса издавал газету «Гвардейский удар», в которой за 136 от 27.07.1942 года была напечатана маленькая заметка «Комсомольцы исправили дорогу» — там было напечатано следущее: «Чтобы движение транспорта шло бесперебойно, комсомольцы привели в порядок разбитую дорогу на протяжении 700 метров. Хорошо работали комсомольцы-гвардейцы Гусева, Бахлин, Матвеев и другие».

Да, Гусева, т. е. лично я очень хорошо помню этот случай. Дорога была страшно разбита, вся в ухабах и колдобинах, мы их засыпали землей, пилили, рубили и носили прутья и бревна, укладывая их и утрамбовывая дорогу. Да это был трудовой подвиг комсомольцев штаба корпуса. Старшие командиры выражали нам благодарность. Спасибо неизвестному корреспонденту — оценил наш труд.

Не очень то хотелось писать, но не писать не могу. Пусть знает будущее поколение о суровой действительности военного времени. С дисциплиной и разгильдяйством на фронте было очень строго. Присяга на верность Родине, лозунг «Ни шагу назад», призывали нас «Вперед и только вперед». Кто несерьезно воспринимал или отступал от этих требований, а тем более дезертировал — тот сурово наказывался военным трибуналом, как предатель и изменник Родине. Совершенно случайно на полянке около леса я увидела построение солдат в четком порядке буквой П, или так называемом каре. Командир что-то читал перед строем, а рядом с ним стоял солдат с винтовкой наперевес, готовый в любую секунду выстрелить. Несколько солдат тоже внимательно и напряженно вслушивались. Я потихоньку подошла и вижу — на противоположной стороне посередине стоит солдат с поникшей головой. Я спросила у рядом стоящего: «Что происходит?» Солдат ответил, что читают приговор о расстреле дезертира. Стоящий в одиночестве и был дезертир. Закончили чтение приговора, наступила напряженная тишина. Командир дал приказ солдату с винтовкой: «Готовсь!» — всем: «Смирно!»; после команды «пли!» прогремел выстрел, и дезертир упал мертвым.

Еще везде висел лозунг: «Не болтай — враг подслушивает» — долго звучал суровым предупреждением в наше время. Война не подарок судьбы, а тяжелейшее моральное, психологическое и физическое испытание.

В школе нас воспитывали в духе любви и преданности Родине, готовили к труду и обороне, обучали практическим навыкам владения винтовкой и противогазом, оказывать первую санитарную помощь раненым и больным — все полученные знания в школе выпускникам 10 класса 1941 года очень пригодились на фронте.

У нас в 10 классе военное дело преподавал замечательный учитель и педагог Николай Васильевич Дунайский, майор царской армии, мы любили его уроки, с интересом изучали материальную часть оружия, в считанные минуты разбирая и собирая винтовку или наган, у него была дочь, с которой я дружила. Евгения была постарше меня на год и училась в институте города Ленинграда.

Каждый комсомолец или просто ученик старшего класса с гордостью носил на груди значки «Ворошиловский стрелок», «Готов к труду и обороне», «Готов к противовоздушной и химической обороне», «Готов к санитарной обороне». В войну наше поколение проявило мужество и героизм, за что получили уже ордена и медали.

Уже в преклонном возрасте моя тетушка рассказала, что, когда я была маленькая, а ей исполнилось 11 лет, моя мама попросила ее меня понянчить. В один из солнечных дней она вывела меня на прогулку, посадила на травку, сунула погремушку в руки, а сама убежала с подружками играть в мяч. Меня строго предупредила не орать. Выходит, я уже кое-что понимала, мне, наверное, было около года. Но тетушка потом сказала, что не обратила внимания, что рядом гуляет квочка с большим выводком цыплят, кудахча, собирая клювом зернышки. Я потянулась рукой за цыпленком, тогда и она стала безжалостно клевать меня, размахивая крыльями и громко кудахтать. В результате перенесенного испуга я очень кричала и громко плакала и до 19 лет заикалась. Когда выросла и пошла в школу, я очень страдала от комплекса неполноценности, иногда меня ученики передразнивали, было очень обидно. Я замкнулась, стеснялась, заикаясь отвечать на уроках. Позже избегала встреч с молодыми людьми. Хотя я всегда старалась участвовать в общественной жизни класса, но меня избегали иногда. Повзрослев, я слышала разговор взрослых, что якобы заикание надо лечить: выбивают клин клином, т. е. снова испытать стресс.

Попав с первых дней на фронт, я испытала ужасные стрессы от бомбежки, рева пикирующих самолетов, сбрасывающих для большого устрашения громыхающие бочки, повергающие при полете всех в страх и ужас, включая сирену, усиливая эффект.

Начальник медслужбы корпуса был майор Карачевский, как превосходный врач и психиатр он прекрасно понимал мое состояние и, наверное, попытался помочь мне. Однажды, встретив меня, он сказал: «Зоя! Или я тебя вылечу от заикания, или я не врач!» Назначил мне встречу в блиндаже. Я с трепетом и надеждой на излечение вошла в полутемный блиндаж, в дальнем углу горела небольшая тонкая свеча. Вежливо поздоровался, посадил меня рядом за стол, взял мои руки в свои теплые ладони и вкрадчивым голосом при гробовой тишине, глядя мне в испуганные глаза, стал рассказывать историю, как одна маленькая девочка очень любила свою маму, но она неожиданно умерла, положили ее в гроб. Девочка очень жалела маму, горько плакала, а когда вырыли глубокую могилу и стали опускать гроб, крышка гроба поднялась, мама встала из-под крышки, ухватила девочку, крышка захлопнулась, и их вместе закопали.

Он издал такой звук голосом, изображая крик девочки в ужасе, когда она кричала схваченная мамой, падая в могилу, что я от неожиданности и потрясения остолбенела, у меня в горле перехватило дыхание, я истерически зарыдала, всю меня повергло в дрожь, я уже не могла владеть собой. Врачу стоило большого труда вывести меня из этого состояния, мне кажется, он и сам испугался. Когда он привел меня в чувство, и я пришла в нормальное состояние, он с улыбкой очень ласково сказал: «Вот, Зоя, и все, теперь ты будешь нормально разговаривать». И правда! После этой тяжелейшей процедуры, доведшей меня до нервного стресса, я успокоилась, наконец, вскоре уснула крепким и долгим сном. От испуга я стала заикаться, испугом же врач и восстановил мою речь.

Прошли десятилетия с тех пор, но я всю жизнь помню, и дальше буду чтить его память. Доктор Карачевский, замечательный человек в корне изменил мою жизнь, я стала свободнее и независимей чувствовать себя. Примечательно, что это важное для меня событие произошло на фронте, где я избавилась от заикания в полных 19 лет.

Выше изложенные воспоминания, чудом сохранившиеся в памяти, относятся только к периоду с 10 июля 1941 года по октябрь 1942-го, когда действовала Новгородская армейская группа войск, а затем вновь сформированный 6-й гв. стрелковый корпус 2-й Ударной армии и 8-й общевойсковой Волховского фронта.

До конца войны еще осталось почти 3 года. 6 гв. СК был выведен из состава Волховского фронта и переброшен на отдых и доукомплектование в город Ртищев Саратовской области. После пополнения и отдыха наш 6 гв. СК снова вошел в состав уже 3-го Украинского фронта Юго-Западного направления и активно действовал во всех крупных сражениях освобождая Украину, Молдавию, Бессарабию, Румынию, Болгарию, Югославию и Австрию.

Я в 1944 году, будучи в Болгарии, была переведена на работу машинисткой в отдел кадров штаба 37-й армии.

В отличие от Волховского фронта, моя служба продолжалась совершенно в новых условиях, уже в степях, черноземах, при форсировании крупнейших рек и взятии крупнейших городов. Наш корпус, отличавшийся при взятии города Днепродзержинска, называется 6 гв. стрелковым Днепродзержинским корпусом.

Но это уже другие воспоминания, которые хотелось бы описать в Богом отпущенный срок, и если позволит здоровье.